Хрупкая сталь

      Сколько ни старайся балансировать на грани, а порой приходится принимать пусть и очевидные, но все равно сложные решения. И мечущийся в горячке Барнс был отличным тому примером. Белова таки сдала его Картер. Через пару суток, когда стало ясно, что в этот раз все её попытки подлечить этого сорвиголову напрасны, пришлось задействовать канал связи с Мстителями. У Шэрон была до отвращения понимающая грустная улыбка. Хорошо хоть сам Барнс был без сознания и не видел, как Елена шла рядом с носилками и держала его за руку. А потом долго смотрела в сторону улетевшего джета, снова бессовестно легко одетая на пронизывающем ветру…       Она выжидала почти три месяца, кружила где-то на периферии, «мимоходом» заглядывая на базу. Несколько раз они даже пересекались в коридорах, но Белова сделала все, чтобы не оказаться с ним наедине, потому что это было крайне важно. Она готовилась, понятия не имея, что собирается сказать ему, но всем существом понимая как это необходимо. И все равно она оказалась недостаточно собранной и сосредоточенной, когда они пересеклись в комнате переговоров.       Барнса окружала стайка восторженных учениц из нового состава, они наперебой обсуждали какую-то книгу по единоборствам, уточняя его мнение по разным нюансам. А он смотрел на Белову поверх голов так, что она порадовалась отсутствию оружия в помещении. Впрочем, в руках умелого бойца, которым являлся Барнс, все что угодно могло стать таковым.       — Думаю, что на этом можно заканчивать сегодняшний ликбез, — он наконец соизволил разогнать этих куропаток. — Сказать, что я лучше данного мастера разбираюсь в теме, было бы слишком толсто. Да и не с моей, окончательно протекшей крышей, судить о таких философских материях…       Они выбежали, что-то бурно обсуждая, а Барнс нажал на кнопку, блокируя дверь, и мрачно уставился на Белову. Она привычно натянула маску непринужденности, сделав вид, что тоже пришла за той самой, широко разрекламированной книгой.       — Сказала бы я, что там толсто, да шокировать твою дамскую публику, а может и привлекать, не в моих интересах. В остальном не пизди и не наговаривай на свою крышечку, что давно не прилегает, и в этом часть очарования… Ты всегда был романтиком, на все сто, поэтому философия Востока тебе чужда.       Он подозрительно прищурился, опираясь бедрами на край длинного переговорного стола, сложив руки на груди, и, не отрывая взгляда, следил за ее перемещениями.       — Стерва. Что тут ещё добавить. — Хмыкнул солдат на первую часть фразы. — Дак вот почему ваше змейшество здесь объявилось! Думаешь — работаю тут на аудиторию юных нимфеток, не покладая члена? А пришла сюда, понаблюдать, а не в личную комнату, это что б, значит, не трахнул ненароком?       — Я бы пояснила свою логику, но в кармане лишь её полное отсутствие. А так мой змеиный хвост может везде мелькнуть. Всё под настроение. М-м-м, пусть время на «занятия» у тебя есть, а вот член показывать аудитории, хм, затруднительно, — она обходила стол с другой стороны, медленно, ведя кончиками пальцев по полированной поверхности, стараясь не думать, что будет в конце пути, когда она окажется слишком близко к солдату. Мысли и так уже путались, на язык прыгала какая-то откровенная чушь, она почти не следила что говорит.       — Бесишь.       — Скучала по этому «бесишь». Мед на душу.       — Что, змея, яда накопила и пришла мне в кофе нацедить? Да еще и сомнительные комплименты прихватила. Это даже не будем брать в расчет, как я шокирован, что в твоем плотном графике нашлось время аж посреди дня для какого-то там солдата.       В количестве яда в словах он ничуть не уступал. Елена старалась не поднимать глаз, хоть ужасно хотелось прочесть его лицо и взгляд. Да и соскучилась, чего греха таить.       — Таблетки от давления достать или от шока сердечко не ёкнуло? Хотя не отвечай. Я знаю наперед, что ты на это скажешь.       — Ну что ты, дорогая, откуда у меня сердце? Оскорбительное предположение. — Он саркастично улыбнулся, а в серо-голубых глазах зажглись опасные огоньки. — Не отвечать? Значит ты, старушка, диалоги сама с собой уже ведешь? И, наверное, записываешь, видимо, чтоб не забыть?       — Заразина! Придушить бы, да жалко! — Белова всё же вскинула взгляд, зашипев, как змея. Стол оказался преступно коротким, и их едва ли разделяло больше пары ярдов.       — А может ты просто знаешь, что попытки меня задушить закончатся твоими стонами и мольбами не останавливаться? — от вкрадчивого голоса по спине пробежали мурашки.       — Пора мне менять тактику. В этой слишком хорошо изучил.       — Страшно представить, на что может пойти твоя буйная фантазия. Пригласишь своего нового любовника третьим? Накинешься на меня из-за угла с агрессивным внезапным минетом? Будешь греть холодные ноги о мою поясницу? Хотя нет, это уже было.       — Ты меня явно с кем-то путаешь, я так сразу на член ртом не падаю. Всё же люблю искусство прелюдии. Пусть с тобой она всегда сводиться к нетерпеливости. Но это можешь завернуть в подобие комплимента. Любовника? А может сразу двух? А может любовниц? И как теперь развидеть, что из-за угла появляется сначала член, а лишь потом все остальное… О, Боги! — она в притворном ужасе приложила ладонь к губам, на самом деле, едва сдерживаясь от нервного смешка.       Скучала ли Белова по этим пикировкам на грани фола? Еще как! Слова сами срывались, сплетаясь в абсурдные фразы, густо замешанные на взаимных обидах, нереализованных желаниях, притензиях, и невысказанном: «Я скучаю по тебе!»       — М-м-м, сколько красивых слов, умело завернутых в «подобие комплиментов». То есть всё-таки вранье было и в постели? Сначала: «Трахни меня уже!» А теперь, значит, уже это подобие прелюдии. Вот как раскрываются карты и рушатся остатки мужского самолюбия. — Барнс не менее театрально вскинул голову, тряхнув отросшими прядями волос, и изобразил оскорбленную невинность. — Кто ж знает сколько ты там себе завела. Увы, в кустах под твоим окном больше не сижу — предпочитаю обойтись без внепланового насморка.       — Ты неисправим. До ужаса и скрежета зубов. И нет, мой дорогой, в постели врать тебе невозможно, когда всю душу выбивают, сжигают остатки любого самообладания, когда хочется отдать все без остатка… Кхм. Да… Если бы сидел в кустах, завывая от насморка, то мой хвост не мелькал бы. Да и ты бы не был собой, Волчок.       Стоило хотя бы частью озвучить то, чего так не хватало, как плечи и затылок будто обожгло, будто Солдат находится в двух местах одновременно, будто на самом деле, из них двоих, только он по-настоящему контролирует ситуацию. Контролирует накал эмоций, умело обжаривая обоих в собственном соку, панируя в скопившемся голоде.       — Стабильность — признак мастерства. — Барнс пожал плечами. — И если в кои-то веки твоё змеиное шипение является правдой — то общение здесь, на базе, а не где-то еще, едва ли сыграет как ночнушка в пол. Хотя, конечно, подразнить меня это ж святое. Волчок? Пахнет зоофилией в студии.       Это была их любимая шутка про мнимое целомудрие. Дескать ночная рубашка до пят, прежде являющаяся обязательным атрибутом семейной жизни в Средние Века, была любимым предметом гардероба Елены. Потому, что она, как монашка, не подпускала Барнса к телу до последнего.       — Я и ночнушка в пол — дуэт паршивый. Предпочитаю с таким не водиться. Больше не водиться. И что поделать, если мы оба любители дразнить и гулять по тонкому льду? — Белова непроизвольно закусила нижнюю губу, ощущая себя, как и прежде, слишком голой под опасно-темным взглядом Солдата. — Я выставлю тебе счет за вымотанные нервы!       — Я тебе счета все оплатил давно и с авансом, стерва, — внезапным броском он оказался очень близко, а под стальными пальцами смялся край стола, жалобно скрипнув деревянными щепками. — Тебя сильно дразнить даже не нужно. Достаточно напомнить, как сильно ты любишь кончать на моем члене и как тебя заводит, когда я жестко растягиваю тебя под себя.       — А что-то говорил еще про смерть мужского достоинства… — хмыкнула, сверля пристальным взглядом, прогоняя новую волну мурашек по спине. Провокации, так провокации! — Что-то подсказывает мне, ты любишь натягивать меня на свой член не меньше, наслаждаясь своим именем…. И как это критика философского трактата перешла в обсуждение постели?       — Речь шла о неоднократно раненом самолюбии. А моё достоинство, как ни странно, еще при мне. И даже стоит. И всё еще на тебя. — Барнс ответил не менее пристальным взглядом. — И не только на член. Вылизывать твою нетерпеливо текущую дырочку мне нравится не меньше, чем жестко растягивать… Как обычно, так и перешел. Как будто могло быть как-то иначе.       — М-м-м, какое заявление! «Всё ещё на тебя». Не присмотрел еще новую ученицу для развратности или…? — Взгляд беззастенчиво опускается ниже, проверяя сказанные слова. — А вдруг могло? Неужели мы не из тех, кто может обсудить мерзкую погоду…?       — А надо было? — выгнув бровь и сложив руки на груди, он немного выпрямился, ничуть не скрывая заметного бугра на тактических штанах. — И чем тебе не нравится моё заявление? Или это было неочевидно, учитывая весь наш предыдущий опыт общения? Теперь ты возбуждаешься на погоду? Иногда ты всё еще удивляешь меня, мда.       — Какая же ты сволочь, Барнс! — медленно сократив дистанцию, не отрывая взгляда от темной фигуры, не скрывая поощрительного интереса. — О, я полна сюрпризов, жаль сомнительных, как говорил один такой ворчливый, побитый жизнью солдат.       — О да. — Он саркастично улыбнулся. — Боль делает людей все более сволочными. Особенно, когда ее причиняют те, кого любишь. Те, кто был не один год точкой внутренней опоры и хоть крохотной, но надежды. Надежды, что даже битый жизнью солдат заслуживает немного любви и заботы, тем более когда действительно жизненно в этом нуждается!       Резкая смена тона, от игриво-пошлого диалога, до режущей откровенности. Она не была готова к этому совершенно. Его злость удушливо сгустила воздух, стала почти осязаемой. И нет, совсем не так как прежде, столетия ссор назад. А как-то по-новому, больно обжигая её саму. Захотелось обнять себя за плечи, защититься, спрятаться, привычно отрицать, что в чем-то виновата. Но сдержалась. И вовсе не затем, чтобы не дразнить хищника «кровью», обнажая свою уязвимость, а чтобы хоть что-то прояснить до конца. Они оба нуждались в этом.       — Ты всегда был сволочью. Может огорчу этим открытием. Я даже когда-то за это тебя ненавидела, не понимая, а потом… Боль, ненависть, презрение… все это делает чувства, происходящее более настоящим и живым. А надежда ведет… сам знаешь куда. Хотя каюсь — вновь возникла на пороге, как бес незванный, понимая, что подобное не стереть с себя, не вырвать, ты где-то под кожей, заставляешь испытывать спектр всего одним словом…       — Сволочам тоже бывает больно. Наверное, тебя порадует, что мне не удается выковырять тебя, как бы ни старался. Слишком глубоко вросла. Слишком сильно я хотел, чтобы ты была рядом. Хотел получать заботу и любовь именно от тебя. Наверное, много хотел… Мои желания не совпали с твоими, но я все равно буду винить тебя. Потому что больно. Потому что ждал и скучал. Потому что сейчас тоже невыносимо больно. И это не проходит. Не проходит!       Ярость вспыхнула и погасла, будто спичку задули. И пока ее губы почти механически проговаривали ответ, внутри головы зрело понимание. Он только что сам себя сломал. Резко и отчаянно, чтобы просто побыть рядом снова, без надежды на счастливый финал. Дошел до грани, но остановился, не давая больше выхода эмоциям до конца. Обожгло стыдом. Наверняка для настолько гордого и упрямого Барнса это было бесконечно унизительно. Задавить себя, потому что отпустить не получается. Потому что она нужна ему так сильно, что он готов терпеть эту боль. Терпеть столько, сколько потребуется. И самое страшное — ему будет больно и дальше, это действительно не пройдет, ведь сама Белова ничего не будет кардинально менять. Ей не нужны обязательства, ответственность и трудности с этим связанные. Шпионка выбрала меньшее зло. Пусть будет любовник. Такой, за которого не стыдно выцарапать глаза конкуренткам. Но не спутник жизни. Нет.       — Раньше бы я в грудь била себя, а потом и тебя, доказывая, что моей вины нет и, Боги, плохой ты по разным причинам. Оказалось — оба хороши. Оба имеем право винить друг друга. Поэтому мне остается покорно принять это, взять ответственность за боль, что пожирает тебя. И да в голове мелькнет, что от этого не станет легче. Но… лучше, чем извечное копание и попытка понять, как же крутятся шестеренки в твоей голове. Тем более, когда стало ясно многое… И я не из той породы, что упивается «Ах, не может забыть». Пусть это выбивает сейчас почву из-под ног.       Солдат не дал отстраниться, мгновенно ловя хрупкое запястье почти болезненным захватом. Их привычный диалог — жесты значат больше, чем слова. В этом весь Барнс, для него действия на первом месте. Как молчаливый манифест, как излом самого себя. Через боль. И все равно не отпустил. А ведь она готова была уйти, впрочем, как и всегда прежде. Так проще, чем остаться не смотря ни на что.       — После очередного сотрясения — тяжело крутятся. Не дистанцировалась бы ты тогда — знала бы. — Он шагнул вперёд, ближе, явно через силу, борясь с гордостью, питаемый их больной зависимостью. — Мне не легче. Мне хреново. Мне бы хотелось вылечить нас как раньше — диким сексом 24/7. Знаешь как не хватает? Ужасно.       Кривая усмешка тронула красиво очерченные губы. Очередная порция горькой правды на грани чтения ее мыслей. Она готова была подписаться под каждым словом. Как здорово было бы закрыть этот файл вечной драмы, нажав на воображаемый крестик, и открыть папку «страсть», чтобы раствориться без остатка. Просто отодвинуть всё в сторону, и, как прежде, наслаждаться моментом. Они ведь взрослые люди, могут себе это позволить, как делали прежде много раз. Но у любой игры наступает финальный кон, когда нужно выставлять все фишки разом. И нести ответственность за бросок костей. Предел есть всегда. И, видимо, он наступил.       — А теперь я не знаю что делать. Просто не знаю. Хотел ли я, чтобы ты пришла? О да. Не смотря на то, что сам же и послал известным маршрутом. Я добивался этой встречи все три месяца. Скажешь — зря? Правда всё снова на твоих условиях. Захотела — пришла, когда было удобно. И там, где тебе удобно.       — Забавно выходит, ведь я думала, что в этот раз ушла я… пусть и по твоему маршруту. Без прощаний, без душераздирающих речей. Без драм. Молча. Понимая твои сообщения в последний раз, как зеленый свет. Можешь винить меня в этом. Но я поступила, как ты… Зато поняла причины стольких твоих несказанных «прощай». Таких, как мы, вылечит лишь пуля в лоб. Это факт. От него никуда не деться. Ммм, нет условий, ничего нет. Тебя бесполезно вгонять в рамки, сломаешь, как и я отныне. Да и смысл?       Горечь осела на губах подобием улыбки. Ей было совестно? Да. Стойкое ощущение, будто её рука сейчас по локоть в широкой груди солдата и прямо под пальцами короткими спазмами сокращается его сердце, сдавило тошнотой горло. А он знакомо усмехнулся, опять качнув маятник настроения. Невидимая крепостная решетка лязгнула холодной сталью, закрывая истинные эмоции и чувства солдата. Широкие сильные ладони притянули её желанно-близко, как и прежде собственнически скользя по талии и бедрам.       — Уверена, что поняла? Но да, забавно получилось, согласен. Ты не представляешь… хотя ладно, представляешь, я же с тобой все это уже делал. В постели уже не удивлю, увы. Но вот мстительно трахнуть в задницу без смазки мысли посещали, не скрою.       — Ты в принципе говоришь так… словно живешь в моей голове. Это пугает. Жаль, что я не могу, как другие, просто посчитать это агрессивным флиртом, посмаковать чужие эмоции и мысли, посплетничать с подругами о чужой драме и пойти дальше, одаривая вниманием кого-то другого. — Охотно оказавшись в стальной хватке, она уложила руки на широкие плечи, с легким нажимом оглаживая через форменную флисовую куртку. — Думаешь, что такая угроза меня испугает, дорогой? Я напомню тебе, старичок, если ты забыл кое-что…       Последний кон. Она снова поставила на черное.