Дорога в никуда.

***

Бывает так, что жизнь меняется не по твоей воле. Иногда она просто внезапно преподносит тебе какие-то изменения, вне зависимости от того, хочешь ты этого, или нет, и кидает туда, где всё незнакомо, чуждо и отдает холодом, даже если на улице лето. В воздухе вроде бы должно быть предвкушение нового, но Юра его не ощущал от слова совсем, внутри него сейчас были какие-то крайне противоречивые чувства. Всё внутри словно покрылось плёнкой гнили, и от одного только произнесённого вслух «переезд» скручивало живот, как будто это слово пропитано тревогой, чтобы каждому, кто его произнесёт хоть раз, в тот же момент стало страшно, запахом пыли с не занятых полок и до тошнотворности пустых стен. Он не хотел этого, не ждал, даже если ещё давно наизусть выучил, что нужно было, ведь они всегда куда-то уезжают по непонятным, и совершенно разным причинам, а может, вообще без, но он сам уж точно не соглашался, хотя кто его спрашивал? Удивительно, на самом деле, но есть в мире такие люди, которым не сказать, что симпатизируют переезды, а некоторых просто лишают выбора, и им не остаётся ничего, кроме как смириться со всем происходящим, засунув свои желания куда подальше, и даже не смея заикаться о них лишний раз, пока за это не зацепятся, как за что-то не имеющее место быть. Такого же мнения был и Юра насчёт всего, что произошло с ним за такой короткий промежуток времени, как день. Повезло в том, что вещей у него было немного, поэтому не пришлось тащить дополнительные сумки, которые ему итак приходилось носить из дома в машину, а из неё в дом, потому что «ты всё равно ничего не делаешь, помог бы матери, бессовестный». И он таки помог. Он всегда помогал, потому что иначе никак, его не спрашивали, выбора не было, грубо говоря. Потому что если не он, то никто. И если бы он не приложил руки, они бы просто остались сидеть среди коробок, жалуясь на судьбу, не сдвинувшись ни на шаг. Он терпеливо таскал сумки, вдыхая затхлый воздух пыли и новых стен, которые будто бы сразу начали на него давить. В целом, к такому можно привыкнуть, не сразу, но можно, и в подобного рода моменты парню казалось, что его родители - дети в теле взрослых, потому что иначе никак и не подумаешь, ведь кроме как детьми, что не умели брать на себя совершенно никакой ответственности, зато имели уже достаточно взрослого, хоть и несовершеннолетнего сына, никем их назвать нельзя. Нет, в теории, можно, конечно, но какие-то другие слова по отношению к ним язык не повернётся произнести. Конечно же, по какой причине они переехали, ему так и не сказали даже спустя почти месяц, когда они наконец осуществили задуманное, хотя русый не то, чтобы горел сильным желанием узнать, но иногда любопытность и размышления на этот счёт всё-таки невольно подкрадывались, только вот ему оставалось лишь гадать, так как на полноценный, правдивый ответ он мог даже и не рассчитывать. Друзей в прошлом городе у него не было, но какая-то подавленность изредка таки проскальзывала в его самочувствии, потому что он привык к прошлому месту жительства, хоть и давно вбил себе в голову, что ему нельзя ни к кому, и ни к чему привыкать, даже к самому себе. Всё в любой момент может поменяться, и придётся тратить свои эмоции на что-то негативное и бесполезное, а у него итак было куча дел, не до этого ему. «Куча дел» звучит по-детски просто, в телефоне посидеть, с друзьями там погулять, какие ещё заботы, казалось бы, могли быть у подростка? Но за этими словами скрывалось целое обилие занятий, делать которые на постоянной основе он никак не должен был. Уборка, готовка, подготовка домашнего задания, иногда перекур, и мыслительная цепочка перед сном, которую хрен остановишь. Иногда она затягивала его так глубоко, что Исаковский не понимал, спит он, или всё ещё живёт, переваривая все события прошедшего дня. Всё было настолько стабильно, что ему казалось, будто он сходит с ума от этой рутины. Может, и не казалось, откуда знать, он никогда не посещал психолога, а сам себе диагнозы ставить не любил. Врать самому себе он умел лучше, чем кому бы то ни было, даже если не до конца осознавал, что вообще врёт. Голова всё ещё кружилась от очередной бессонной ночи, под глазами фиолетовые тени, он засыпал на ходу, будто тело больше не принадлежало ему, а стало просто оболочкой, которую тащили вперёд на автомате. Домой он вернётся только через восемь мучительно долгих часов, и все эти часы - как наказание. Он знал, что не будет соображать, не запомнит ни одного слова с урока, не ответит ни на один вопрос. Будет просто сидеть и не мешать, как будто его там и нету, просто для галочки в списке присутствующих. Он не был готов к этому дню ни физически, ни морально, но кто бы его слушал? Кто бы вообще его когда-нибудь слушал? Пропустить первый день хотелось бы очень сильно, настолько, что становилось почти плевать на то, что на этот поступок явно глаза не закроют. Мелькала даже мысль о лавочке во дворе, может, лучше просто там закрыть глаза и дать себе час покоя, пусть даже под проливным дождём, которого, впрочем, не было, но судя по наплывающим тёмным тучам возможность его внезапного наступления была. Глаза слипались сами собой, кофе не помогал, хоть и был проглочен в таком количестве, что любого взрослого бы трясло от нервов. Вселенная, казалось, издевалась над ним, не давая спать ночью, и вырубая его мозг днём, когда он нуждался в ясности, и срочном принятии каких-то решений. Школа отталкивала. Она выглядела серым комом кирпичей и стекла на фоне остальных построек, дышала духотой и чем-то неприятно аптечным, как больница, в которую тебя не звали, но затолкали. В груди что-то стянулось, отвращение, неприятие его положения, тревожность. От одного только взгляда на здание становилось плохо, и сразу появлялась вязкая апатия, которая портила весь настрой, хотя его и не было изначально. Русый заранее знал, что внимание к нему будет, как к новенькому, а ему не хотелось быть замеченным, потому что голова итак болела от лишних шумов, а тут ещё и придётся думать, и отвечать на какие-то вопросы, когда он даже не до конца может понять, где сейчас находится, и идёт как будто по встроенному внутрь навигатору. Он не верил в друзей, и людей, которые хотят с ним общаться просто так, слишком уж дорого обходятся привязанности. Но именно сегодня кое-что пошло не по плану, точнее даже не кое-что, а кое-кто, стоящий в коридоре, и спорящий о чём-то со своими, как понял Юра, друзьями. Сам он не хотел там находиться из-за этого шума, но в класс зайти нельзя было из-за того, что его проветривали, поэтому приходилось сидеть в коридоре. Когда их взгляды встретились всего лишь на миг, это было не похоже ни на что привычное. Никакой романтики, никакой любви с первого взгляда, никакой неприязни, просто интерес, такой неясный, непонятно почему появившийся, и когда исчезнет также внезапно. И теперь, шагая по знакомому маршруту, Юра не мог понять, что именно заставляло его украдкой посматривать по сторонам, будто он искал кого-то. Он не ожидал этой встречи, но тем не менее вот он. Парень с водой в руках, тот самый. Конверсы тихо шаркали по асфальту, настроение было никакое. Ветер трепал волосы, шевелил край капюшона, который постоянно слетал с головы, что раздражало ещё сильнее. Шли молча, будто не замечая друг друга, но каждый чувствовал, что другой рядом, и хоть никто не обернулся, и ни слова не прозвучало, в этой тишине было больше, чем мог бы вместить целый разговор. Никто не начинал, потому что не умел, да и не хотелось, в какой-то степени. Потому что они не были детьми, чтобы говорить вслух что-то по типу глупого «ты интересный, я хочу быть с тобой рядом, даже если вижу впервые», и подобные глупости, которые, признаться честно, крутились в голове. Но воздух между ними будто бы дрожал от напряжения, от неосознанных ожиданий, от чего-то, что ещё не обрело форму, и возможно, уже никогда не сможет, если они так и не заговорят, или не встретятся больше никогда, хотя обоим было на это почти плевать, как никак, они друг другу незнакомые люди. Ощущение постороннего человека рядом почти не раздражало, как это происходит обычно, это само по себе казалось странным, непривычно. Всё в Исаковском будто бы готово было оттолкнуть, и закрыться, как он делал обычно, чувствуя угрозу, или испытывая что-то неизведанное ранее, но не в этот раз. Оно, это чувство, не было острым, не било тревожными звоночками, а просто немного напрягало, как будто кто-то слегка касался его личных установленных границ, не нарушая, но давая о себе знать. Тем не менее, идти другой дорогой не хотелось, да и зачем? Это заняло бы куда больше времени, а неосвещённая тропа в стороне от улицы внушала гораздо больше беспокойства. Всякое может произойти. Всякое, то, о чём и думать не хотелось, поэтому решение было неоспоримо. Взгляд Юры, будто бы живущий своей жизнью, невольно зацеплялся за парня, идущего рядом, ещё раз. Тот шагал чуть в отдалении, но не настолько далеко, чтобы не ощущаться. Хоть и старался не смотреть, русый всеми силами цеплялся за идею держать глаза перед собой, выискивая в асфальте хоть что-то, на чём можно зацепиться вниманием, но отвести взгляд от этого паренька было сложно, очень сложно, но почему, неясно. Не то, чтобы он очень заинтересовал Исаковского, вовсе нет, но что-то в нём точно заставляло Юру чувствовать себя неравнодушным. Не к человеку даже, к ощущению его присутствия, потому что идти где угодно, но не одному уже было ему чуждо и непривычно. Так и шли, не сказав друг другу ни одного слова, а лишь изредка переглядываясь, и иногда даже встречаясь глазами, но после почти сразу отводив их на что-то другое. Немое напряжение тянулось между ними, хотя ничего страшно-тревожного не происходило, но ощущение, что что-то не так, не как обычно оставалось ощутимым. А потом, этот странно-привлекательный парень свернул за угол, и исчез, скрывшись за стеной, и шагая по тёмной дороге. Как будто растворился. На секунду даже появилось ощущение, что сам парень его выдумал, и всё это время здесь не было никого. Остался только глухой звон собственных шагов по тротуару и ощущение, будто что-то только что было рядом и его потеряли. И весь оставшийся путь Юра провёл с мыслями, спутанными, как провода от его наушников, прожигая дыру в асфальте взглядом, словно если смотреть достаточно долго, можно прожечь его насквозь и свалиться в другую реальность, в которой он постоянно не теряет то, к чему привык. Домой идти не хотелось, вообще, совсем, потому что всё начнётся по новой. Потому что каждый день - это замкнутый круг, как, в целом, и всегда происходит. «Юра, протри полы!», «Юра, приготовь еду, у меня времени нету.», «Юра, помой посуду.» Юра то. Юра сё. А они сидят. Сидят и просиживают штаны в диване, как будто кроме него в квартире больше никто не способен пошевелить пальцем. Понятное дело, работа - это тяжело, сам Юра это понимал, и помогать ему не сложно, правда, но всё равно, всё равно это не что-то хорошее. Не должно быть так, не должно быть на нём всё, даже если он уже и привык, даже если к такому не желательно привыкать, но вышло, как вышло, иного варианта у него не было, потому что они бы попросту жили в свинарнике, голодали, и парня бы порицали даже за это. Особенно если учесть, что отчим Исаковского вообще не работал, даже не пытался. Зато деньги на алкоголь тратил стабильно, как часы, щёлкая купюрами у магазина, не задумываясь ни о чём. Не думая, что у матери, которая вкалывает одна, на что-то точно будет не хватать. Иногда это были просто несколько рублей - на проезд, на какую-то безделушку, которая будет забыта уже через пару часов. А иногда - не хватало тысяч, на оплату квартиры, на еду, на лекарства, на что угодно. Тяжело. Юра не раз думал найти себе работу, съехать. Просто чтобы не сидеть на шее у людей, которым и на себя не всегда хватает. Хотя он никогда и не просил ничего, и не тратил, так что единственное, на что они потратились, это на еду, большую часть которой всё равно съест кто-то из них, хотя готовили даже не они, и на пару каких-то футболок. Даже при их отношению к нему, он всё равно не хотел доставлять им ещё больших проблем, которых у них итак хватает. После того, как в их доме появился отчим, походы в магазин с мамой стали напоминать квест по типу «Неважно что - главное, чтобы подешевле». Искать только продукты по скидке, считать каждую мелочь, смотреть не на вкус, а на цену. Уныло, но жить можно. Куда деваться? У него ведь выбора нет, как же можно было забыть. Не было никогда. Иногда складывалось ощущение, что выбора у него не было вообще нигде и ни в чём. Он не успел даже зайти в подъезд, открыть дверь квартиры, а уже чувствовал, как его тело сжимается в неприятном предвкушении. Как будто приближается что-то плохое, и не просто плохое, а неизбежное. Напряжение стучало в грудную клетку, тревога колола в животе, пронзая хрупкое спокойствие почти насквозь. Это было что-то новое. Что-то, чего раньше не было, и даже если были когда-то приступы тревоги, они были такими мелкими, что забылись. Но это было нечто другое, как предчувствие, как молчаливый сигнал тела, что-то случится, или уже случилось, он не знал, он только чувствовал. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, на мгновение остановился у ступенек, ведущих к подъезду, будто бы раздумывая. Хотя что тут думать? Других вариантов не было, как всегда. Сжав зубы, он всё-таки шагнул вперёд. Переступил пару ступенек, зашёл в подъезд. Обшарпанный, с запахом сырости, табака и чего-то старого. Стены облуплены, почтовые ящики сломаны, но на что-то получше денег не хватало. Здесь не было тепла, не было уюта, который Юра никогда не чувствовал, только серость. Благо, сегодня ключи не забыл, но сердце всё равно колотилось слишком громко, как будто предупреждало, или пыталось остановить. Не один Исаковский устал. Он знал, что как только он переступит порог дома, всё снова станет как обычно. Серые, вечно одинаковые будни его убивали, но он ничего не может сделать, потому что его не просто не послушают, его не услышат, так было всегда, и он уже успел смириться, но где-то внутри всё ещё затаилась детская обида на такое отношение к себе. Она пряталась глубоко, свернувшись клубком где-то между солнечным сплетением и горлом, и, казалось, стоило лишь кому-то сказать что-то чуть более грубое - она тут же давала о себе знать, резким комком подступая к дыханию. Юра правда был искренне рад тому, что вчера он не потерял ключи, как бывало иногда, потому что дома начинался скандал, и вот, ему снова пытаются вбить в голову то, что он безответственный, и не ценит всё то, что для него делают. Нет, он то человек ответственный, но иногда ключи могли попросту выпасть из кармана, и потом начиналась целая истерика по этому поводу, поэтому он старался как можно реже что-то терять, а лучше вообще исключить всевозможные потери чего-либо из своей жизни. Он даже начал развивать в себе манию проверки, ибо пальцы сами по себе метались по карманам, по бокам рюкзака, по молниям, тревожные мысли шептали «а вдруг?», и каждый раз сердце сжималось, пока пальцы не касались холодного металла. И тогда, ненадолго, можно было дышать снова. Но, к сожалению, потерю счастливых, и в целом почти любых эмоций он предотвратить не смог. Хотя мало у кого с таким-то отношением к нему, и с различными установками в такой семье был бы свободный доступ к любым эмоциям. Нет, он мог радоваться, мог злиться, грустить, но этого не было заметно, и сам он не знал, в какой момент нужно использовать ту или иную эмоцию, как её правильно проявлять, и когда сменить на другую. Это была как сломанная панель управления, кнопки стерты, дисплей не показывает ничего, только тишина внутри, и иногда резкий, колющий импульс тревоги, как будто случайно нажал что-то запрещённое. Даже когда смеялся, где-то на задворках сознания зудело «а вдруг сейчас неуместно?», хотя ему было всегда плевать на то, что подумают о нём, но с каждым днём таких «а вдруг» становилось всё больше. Учился он этому долго, всю свою осознанную жизнь, но так и не научился понимать себя, поэтому пришлось просто смириться, и с каменным выражением лица выслушивать скандалы, обвинения, оскорбления, и «чё у тебя вечно такая рожа?». Проблем с этим было много, зато страх он испытывал часто, на протяжении нескольких лет, а главное сам не знал, из-за чего конкретно, но началось всё это с появлением нового человека в доме. С тех пор дом перестал быть домом, каждый его угол казался наполненным чем-то невидимым, как будто стены смотрели, слушали, ожидали ошибки, чтобы потом хлестко, словно из ниоткуда, ударить обвинением. Привычный запах еды, скрип дивана, всё стало звучать громче, давящее, и Юра всё чаще ловил себя на том, что ходит на цыпочках, как будто пытался не разбудить что-то опасное, или кого-то. Хотелось курить, хотя Исаковскому не то, чтобы нравилось это занятие, но, по крайней мере, оно помогало отвлечься на какое-то время, и, может, даже забыть о своих страхах, но это уже в зависимости от того, сколько сигарет он выкурит. Да, это было вредно, но никаким другим способом расслабиться не получалось, ведь наркотики пробовать совсем не хотелось из-за ужасных последствий, пить тоже, ибо мало ли, что он случайно наговорит в нетрезвом состоянии, заниматься самоповреждением для русого было слишком странно, но тем не менее, иногда подобные эпизоды проскакивали. Крайне редко, но всё же бывало. Это были не раны, это были следы, как напоминания о том, что он до сих пор почему-то жив. А потом стыд за содеянную глупость. В любом случае, все мы со своими тараканами в голове, просто кто-то от них ещё не избавился, или просто не планирует. Он же притворялся, что их нет, лишь чтобы успокоить себя. С каждым этажом тревога становилась сильнее, хотя казалось бы, чего бояться? Обычный день, обычная мать, обычный отчим, всё как всегда, но неприятное чувство в груди было сильнее, чем привычная рутина. Ощупывая карманы, и не чувствуя там ключей, сердце ушло в пятки, а пульс участился, но благо они всего лишь провалились куда-то в дырку в кармане. В этот момент паника ударила резкой волной, вспышка, как вспоминание, как одна из тех сцен, где орёт мать, швыряет вещи, и каждый её вдох, это новый упрёк. Пришлось попотеть, чтобы достать, но заветная вещица сию минуту была в руках у её обладателя. Только пальцы дрожали, а холод металла обжигал. Поворот замка, второй, третий, у его матери всегда была какая-то странная паранойя на этот счёт, непонятно откуда взявшаяся, но с этим Исаковский уже свыкся, поэтому всегда сразу прокручивал три оборота. Возможно, эта привычка передалась ей от кого-то из её семьи, а возможно появилась после какой-то ситуации, они никогда нормально не говорили, поэтому он и не знал о том, что происходило в её жизни. Пальцы крутили ключ, как автомат, но дыхание сбивалось, будто за этой дверью он открывал не просто квартиру, а вход в нечто непредсказуемое. Воздух словно стал плотнее, как перед грозой пахло чем-то давящим, тяжёлым, и сырым, хотя запах сырости и приходится русому по душе, но не в этой ситуации. Рука сама остановилась на мгновение перед тем, как нажать на ручку, и в животе кольнуло плохое предчувствие, опять. Далеко не все могут понять это чувство, это странное гнетущее ощущение, которое будто поселилось где-то под рёбрами и не давало нормально дышать. Оно подбиралось исподтишка, каждый раз, когда он подходил к двери квартиры, в которой вроде как должен чувствовать себя дома. Но не чувствовал. Хотелось бежать, быстро, не оглядываясь, не думая, что он оставляет за спиной. Хотелось исчезнуть в потоке улицы, раствориться где-то среди чужих лиц, даже если и страшно, потому что там, внутри, в этих стенах, было невыносимо тесно и душно, даже если физически всё казалось в порядке. Родная квартира, хотя, стоит ли использовать это слово, если их с матерью и её очередным «выбором» швыряло по городам, как щепку по бурной реке? Где-то в глубине сознания Юра давно уже перестал считать какое-то место своим домом, потому что настоящий дом, это не про стены, это про то, как тебя там встречают, и где тебе комфортно, и ты не чувствуешь страх от каждого шороха. Да, у него было личное пространство, своя комната, свой стол, даже пара минут тишины перед сном, когда в коридоре гас свет и слышалось только урчание труб и далёкий лай собак за окном. Казалось бы, не так уж и плохо, но и не хорошо, потому что всё это было как какое-то одолжение, мол, делай, что хочешь, только не мешай, не трогай, не беси. И в какой-то момент русый перестал даже надеяться на что-то большее. Он просто жил по установленным правилам, отказаться от которых возможности не было. Когда он зашёл на порог, первая мысль была - приготовиться к крику. Даже не по какому-то конкретному поводу, просто крик, за то, что как-то не так дышит, за взгляд, за то, что не закрыл дверь как надо, или потому, что опоздал, хотя на самом деле был вовремя, но тишина ударила по нему сильнее любого окрика. Она была настолько инородной, что Юра сразу ощутил, как в горле встал ком от подозрительной глухой тишины. Не было звуков телевизора, не было шагов, не было раздражённого бурчания или скрипящей от соприкосновения к себе же посуды. Было просто ничего. Он стоял в коридоре, в темноте, с пульсирующей мыслью в голове о том, что-то не так, очень не так. Шаги получались почти неслышными. Исаковский двигался медленно, стараясь не скрипнуть половицей. Даже не из страха кого-то разбудитьч хотя эта мысль тоже сидела где-то на краю сознания, особенно если вспомнить тот случай со стеклянной бутылкой из под алкоголя, а скорее от инстинктивного ужаса нарушить это пугающее спокойствие. Покой, которого в этих стенах, да и во всех, где они хоть раз бывали, не было никогда. Он заглядывал в комнаты украдкой, будто боялся встретить чей-то взгляд или наоборот, не встретить вовсе. Может, они просто ушли? Возможно, по делам. Такое уже бывало, но редко. Слишком редко, чтобы не напрягаться. И уж точно не в такой гробовой тишине. Он не был уверен, хочет ли, чтобы кто-то был дома, или наоборот, чтобы никого не оказалось. Звонить матери? Смысла не было. Юра знал, чем всё закончится. Он слышал эту фразу столько раз, что теперь даже голос её звучал в голове заранее, будто записанный на плёнку: «не мешай, я занята». Да хоть сдохни - всё равно она занята. И он просто опустил телефон обратно в карман, даже не разблокировав экран. В конце концов, не ребёнок же, чтобы бояться оставаться одному дома. Если посмотреть со стороны, для него это наоборот была какая-то роскошь, но он слишком привык к громкому шуму без причины, и вечным контролем, одновременно каким-то образом сочетающимся с полной незаинтересованностью к его персоне. В коридоре было темно, свет он включать не стал, потому что с ним было бы совсем плохо. Он скинул рюкзак с плеч и не заметил, как что-то из него выпало, хотя это и не важно, всё равно ничего ценного. Хотелось просто выдохнуть впервые за долгое время, наконец-то, и дать себе минуту покоя. Здесь, в этой пугающей тишине, которая вдруг, вопреки логике, дарила странное облегчение. Обессиленное тело сползло на пол, прислонившись к стене. Он не хотел спать, не сейчас. Не тратить драгоценное, редкое спокойствие на сон, потому что он для ночи, или хотя бы для утра, сейчас можно просто быть, но чем дольше он сидел, тем тяжелее становилось. Мысли крутились, жужжали, щекотали изнутри. Он пытался их разогнать, придумать себе дело, включить что-нибудь, сделать хоть что-то, лишь бы не уснуть, но не получилось. Так и сидел на полу, уткнувшись лицом в колени, чтобы было не слишком холодно. А проснулся резко. Вскочил, как будто что-то звякнуло внутри, часы показывали почти два ночи, и сердце билось немного быстрее обычного. Ни снов, ни звуков, ни тревожных ощущений. Но всё равно что-то было не так, он не знал, что именно, просто чувствовал. И это чувство было знакомым и пугающим, но одновременно странно успокаивающим. По крайней мере, не утро, ещё не надо в школу, уже хорошо. Он покачивался, как человек под алкогольным опьянением, пока шёл к окну. Ноги были словно не свои, затёкшие, но двигались сами. Он распахнул шторы, и лунный свет тут же залил комнату мягким серебром. Яркая луна висела над домами, и в её свете всё выглядело иначе - чище, тише, будто отделено от дневной суеты. Юра стоял у окна, с руками, опущенными вдоль тела. Он не курил, потому что просто не любил, но понимал, почему люди это делают. Когда мысли грызут, когда они слишком громкие, хочется чем-то заглушить. Он просто смотрел на густое, тёмное небо, усыпанное россыпью ярких звёзд, и полупрозрачных облаков, на улицы, погружённые в полусон. В этой тишине и одинокости было что-то почти приятное. Сигарета медленно тлела в руках, её кончик светился тускло-оранжевым, едва заметно подрагивая от редких сквозняков, которые проникали сквозь щели в раме окна. Исаковский не спешил её выкуривать, пальцы лишь слабо сжимали фильтр, будто он вовсе забыл о её существовании, а может, просто держал для успокоения. Он наблюдал за тем, как дым поднимался тонкой лентой ввысь, теряясь где-то в темноте, смешиваясь с немного морозным воздухом. А сама сигарета медленно, почти незаметно сгорала изнутри, прожигая себя до пепла, как что-то живое, обречённое на самоуничтожение. Хорошо, что Юра всё-таки следил не только за дымом и луной, рассеянно висящей в затянутом небе, но и за самой вещицей между пальцами. Он уже знал, каково это - не заметить, как табак догорает до фильтра, и внезапно почувствовать резкий, обжигающий укол жара, пробежавший по коже. Было неприятно. А ведь такое уже случалось не раз, когда он слишком надолго уходил в себя, в свои бездонные мысли, и очухивался только от боли. После этого оставались тонкие полоски ожогов на коже, которые приходилось прятать под пластырями, объясняясь глупыми фразами о случайных порезах от кухонного ножа. Лгать было проще, чем объяснять. Он даже не подумал встать и проверить, вернулась ли мать с отчимом. Не потому, что он был упрям, или обижен, ему и правда было всё равно. Настолько всё равно, что внутри не шевельнулось ни капли беспокойства. Хоть бы потоп там случился или пожар, реакция осталась бы такой же, никакой, потому что он не боялся потерять дом, ведь это даже нельзя было домом назвать, просто очередное временное место жительства. У него и так было ощущение, что за плечами висит целый вагон забот, а к нему ещё прицепили тележку поменьше, но не легче. Идти в учебное заведение с утра тоже совсем не хотелось. Даже думать об этом было неприятно, там всё до ужаса однообразно и тоскливо. Дни тянулись, как резина, натянутая до предела, скучно, без толку. Уроки напоминали скорее скуку, чем что-то полезное, сплошная бессмыслица, над которой даже смеяться не получалось. Никакой живой мысли, все как будто запрограммированные на какие-то определённые действия, и ничего больше. Исаковский искренне чувствовал и понимал, что ему было бы полезнее остаться дома и просто выспаться, чем слушать пустые слова. Возможно тогда не казалось бы, что всё в жизни уходит в никуда. Радовало только одно, каким-то чудом сегодня обошлось без домашнего задания. Это было как разрешение выдохнуть, как маленький отпуск от всей этой рутины в виде многочисленных тетрадок, ручек, и страниц, исписанных чужими мыслями. Но была одна причина, по которой он всё же мог бы выйти из дома добровольно. Один единственный человек, тот самый странный парень, с которым они едва встречались взглядом, и даже не разговаривали, но он почему-то запал в память. Юра не знал, что именно в нём его зацепило, это было необъяснимо, и оттого сильнее. Он просто был интересным, и, что уж там, красивым, до жути. Сам же Юра понимал, что вряд ли когда-нибудь заговорит с ним. Вряд ли они станут даже знакомыми, не то что друзьями, но всё равно мелькающие моменты с этим парнем сегодняшнего дня гнездились у него в голове, грея душу там, где обычно было холодно и пусто. Глупо, наверное, но он не гнал эти мысли, пусть живут, может что-то из них и выйдет. Голова была заполнена этим парнем до краёв, но Исаковский знал, что если он и дальше будет так витать в облаках, то скоро вообще с катушек слетит. Надо было оставить эти размышления на потом, на завтрашние уроки, на те бессмысленные часы, когда всё равно делать нечего. Спать на них почему-то было нельзя, система, мать её, вот и приходилось тратить драгоценное время на травлю тараканов в голове, или, наоборот, на их размножение, как получится. Он наконец оторвался от окна, потушил сигарету о подоконник с сухим, трескучим звуком, от которого чуть дёрнулась рука, и без сожаления швырнул окурок в окно. Воздух тут же прорвался внутрь, но Юра почти сразу захлопнул раму, не хотелось, чтобы в комнату залетели насекомые, а может, просто стало неуютно, хотя спать с открытым окном было бы приятнее, в комнате всё же было немного жарко, душно, как в коробке. Сил не было ни на что. Ни на душ, ни на смену одежды, ни на то, чтобы хотя бы проветрить комнату. Он едва дошёл до кровати, и рухнул на неё чуть ли не замертво, не заботясь ни о запахе табака, въевшемся в пальцы, одежду, и воздух в комнате, ни о том, вернулись ли мать с отчимом, да что уж там, даже размышления о том парне куда-то провалились, ну и хорошо. Сейчас осталась только одна тревожная мысль, не дающая покоя, насколько долго он сможет спать, даже если прекрасно понимал - выспаться всё равно не получится. Но хотелось хотя бы немного, пару часов. Пару иллюзорных, спасительных часов тишины, даже если он знал, что не выспится за это время, и будет чувствовать себя только хуже, но там уже всё равно, что будет. Хоть овощем стать - плевать, главное, что сейчас он наконец сможет нормально поспать. По крайней мере, хотя бы попытаться.