Часть 10
21 мая 2025 г., 06:00
Наташа вышла на задний двор, прищурившись от мягкого света утреннего солнца, что пробивался сквозь кроны яблонь и ложился длинными тенями на землю. Воздух был свежим, наполненным ароматами влажной травы, перепревших листьев и чего-то хлебного, будто в доме уже начинали печь.
Её шаги были неторопливы. Она собиралась, как всегда, спросить у матери, не требуется ли помощь — ведь в поместье Романовых работа никогда не стояла. Особенно в дни, когда стол должен был быть щедр, а день — долг. Но, обогнув угол, Наташа невольно замедлила шаг.
Огород, что раскинулся по левую сторону от курятника, жил своей тихой, размеренной жизнью. И в этой жизни… уже царила какая-то, почти театральная, сцена.
На коленях, в самой гуще грядок с картофелем и морковью, сидела Ванда Максимофф. Принцесса. В простой выцветшей рубахе с закатанными рукавами, с растрепанными волосами, выбившимися из ленивой косы, и с ладонями, испачканными землёй. Николас, сын Агаты, копался рядом, выкапывая овощи под чутким руководством Мелины, что присела чуть поодаль, поправляя широкую шляпу на голову и держась за поясницу, словно недовольная тяжестью этого утра.
Наташа смотрела на всё это с тем выражением, с каким смотришь на нечто невозможное, но при этом — удивительно тёплое. Картина казалась почти нелепой: королевская дочь, привыкшая к шелкам, украшениям и зеркалам, опустилась на колени в грязь. Но в этом было что-то… по-человечески трогательное. Может быть даже милое.
Она подошла ближе, неторопливо, позволив шагам выдать своё присутствие. Листья под ногами предательски зашуршали.
— Мама, — произнесла Наташа ровным, доброжелательным тоном, — Не нужна ли вам моя помощь?
Мелина подняла на дочь взгляд. Солнце отражалось в её глазах, и лоб уже блестел от труда. Она вытерла лицо о край рукава и тяжело вздохнула.
— Натан, милый, сходи-ка лучше к отцу. У него опять беда с курицами. Кажется, одна снова утащила яйцо в навоз и сидит там, как наседка на троне. А к обеду у нас будет жареная курица с овощами, если ты не против пролить немного крови, — сказала она, ухмыляясь.
Наташа кивнула, но прежде, чем отойти, позволила себе задержать взгляд на Ванде. Та, уловив движение, приподняла голову. Их взгляды встретились на короткое мгновение — не дольше удара сердца. Взгляд Ванды был мимолётным, почти невинным, но в нём была та тёплая неловкость, что рождается между двумя, знающими, о чём было сказано без слов.
Наташа перевела взгляд на её перепачканные руки и, не удержавшись от насмешки, склонила голову вбок.
— Доброе утро, принцесса, — произнесла она с лёгкой, почти лукавой ноткой. — Грязь, признаюсь, не слишком идёт вашему титулу.
Неожиданно для всех, особенно для Николаса, Ванда метнула в неё… картошку. С глухим тукона полетела в сторону Наташи — но та поймала её на лету, как тренировалась ловить кинжалы.
— О, меткость! — усмехнулась Наташа. — Вот и думал, что если не выйдет из вас королевы, то воительница, пожалуй, выйдет отменная.
Она подбросила картошку в ладони и, не удержавшись, добавила:
— Благодарю вас за помощь. Это весьма ценится в наших краях. Хотя, если вы и дальше будете копать с такой самоотверженностью, придётся привезти вам ящик десертов — а то не ровен час упадёте в обморок от крестьянского подвига.
Ванда сердито вздохнула, и голос её зазвучал громко, раздражённо, словно натянутые струны её терпения дрогнули:
— Не мешайте нам! Не видите, мы работаем?!
Николас смущённо кашлянул, опуская взгляд, но Наташа не обиделась. Она лишь усмехнулась, подмигнула и, обойдя грядку, пошла в сторону курятника, всё ещё с картошкой в руке.
А Ванда… так и осталась стоять в колено, уставившись на землю, будто хотела утопить в ней свою собственную смущённую улыбку.
***
Сказать, что труд в огороде был лёгким — значило бы соврать самой себе. К спине будто прилипла усталость, а в ладонях, несмотря на перчатки, всё ещё чувствовалась земля. И всё же — Ванда бы солгала, если бы сказала, что ей это совсем не понравилось. Дворец — место утончённой роскоши, где каждый день строго расписан: учителя, книги, приёмы, вышивание, прогулки под присмотром. Всё происходит по чётким рамкам — или по воле отца. Здесь же, вдали от столицы, труд был простым, но в этом была какая-то… свобода. Свобода ошибаться, испачкаться, быть смешной. Быть собой. Она вытирала руки о грубое полотно фартука, когда в зале зазвенели кубки. — Принцесса, — проговорил главнокомандующий Романов с неожиданной добротой в голосе, — вы потрудились сегодня на славу. Думаю, в следующий раз мой тост будет посвящён не битвам, а вам. Его голос был глубок и громок, и даже в добрых словах ощущалась сила — не грубая, но несомненная. Ванда всё ещё не могла избавиться от лёгкого трепета рядом с ним. Да, она боялась его меньше, чем в первый день — но страх вовсе не ушёл. Он всё ещё был главнокомандующим, человеком, чья репутация слагалась из стали, крови и, если верить слухам, — отцом самого всадника дракона. Кстати о нём… Она подняла взгляд от своей чаши с отваром, заметив, что за столом не хватает одного места. — Мы не станем дожидаться Натана? — спросила Ванда, стараясь, чтобы голос её звучал ровно, почти безразлично. Из кухни вышла Мелина, стряхивая крошки с ладоней и вытирая их о чистую тряпку. — Он уехал в город, — сказала она, — Раздаёт яйца нуждающимся семьям. — Раздаёт? — переспросила Ванда, приподняв бровь. — Да, — вмешался Алексей, наливая себе компот и облокотившись на стол. — Наши куры дают излишки, а мы разводим их с умыслом — чтобы часть продавать, а другую раздавать тем, кто живёт в нужде. Какие же мы предводители, если позволим народу своему голодать? Земля щедра с нами — и мы должны быть щедры с нею в ответ. Он сказал это просто, без пафоса, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Но в ушах Ванды эти слова звучали почти как проповедь. Ванда смотрела на них с молчаливым изумлением. Не потому, что не верила — нет, Алексей говорил спокойно, без притворства, будто речь шла о чём-то обыденном. Но в этом и заключалась вся странность. Подобное поведение не было ей знакомо. Ни один из вельмож в королевских землях, что она знала, не счёл бы достойным лично раздавать еду беднякам. Такими делами занимались слуги, а если кто и упоминал о «щедрости», то только на балах и только в присутствии короля — с должной долей показного пафоса. А здесь… Здесь сын предводителя сам несёт корзины через город, чтобы кто-то из простых людей поел. Здесь мать семейства готовит, словно обычная деревенская хозяйка, и сама протирает руки о тряпку, не зовя служанку. А глава дома, пусть и грозный главнокомандующий, говорит о сострадании так, как говорят о чести — коротко, с достоинством. Благородство не в крови, не в короне и не в мечах, подумала Ванда. Оно в поступках. И у этой семьи оно — в самой их сути. В столице каждый живёт сам за себя. Даже в роскоши каждый заперт в своей золотой клетке, и никто не подаёт руки другому без задней мысли. Здесь же… всё иначе. И, может быть, впервые за многие месяцы Ванда почувствовала не просто уважение — но искреннее, тихое желание остаться. Задержаться здесь — пусть бы даже ненадолго.***
— Принцесса, — произнёс Натан, едва переступив порог библиотеки поместья Романовых. Голос его был спокоен, почти ленив, с тем особым оттенком, что он часто придавал своим словам, будто они несли в себе шутку, ещё не сказанную. — Чем вы заняты столь ранним часом? Ванда подняла голову от книги, медленно перевела взгляд на него. Её губы тронула лёгкая улыбка — не совсем дружелюбная, но и не враждебная. Скорее снисходительная. Она всё ещё помнила его вчерашнее насмешливое замечание, и осадок остался, но тем не менее… он ей не был неприятен. — Труды по языку драконов, — ответила она ровно, постукивая кончиком пальца по открытому листу. — Насколько я понимаю, большая часть сведений — устные пересказы, но попадаются и фрагменты древних летописей. Интересное чтиво, если не считать многочисленных глупостей. Натан усмехнулся, подходя ближе, и с лёгкой небрежностью опустился на кресло напротив неё, закинув ногу на ногу, как человек, чувствующий себя здесь как дома. — Вы увлекаетесь мифами, принцесса? Ванда слегка нахмурилась, не сводя с него взгляда. — Драконы — не миф, а слухи. А как вы, должно быть, знаете, слухи не рождаются из пустоты, — сказала она, и в её голосе скользнула тень упрёка. — У каждого костра, у каждой древней стены есть своя правда. Не всё, что неведомо вам, заслуживает насмешки. Натан кивнул, как будто соглашаясь, хотя и не стал убирать с лица ту самую полуулыбку. — Слухи, дорогая принцесса, нередко рождаются не из истины, а из зависти, — заметил он небрежно. — А вы, если мне не изменяет память, не из тех, кто склонен к зависти… Вы скорее ревнивы. Он сказал это с ленивым лукавством, будто бросая перчатку — не ради обиды, а ради игры. Но Ванда не любила, когда с ней играли. На её лице вспыхнуло узнаваемое выражение раздражённого благородства. Она медленно закрыла книгу и, не отводя взгляда, взяла её обеими руками — так, будто собиралась метко пустить её ему в лоб. — Осторожно с речами, милорд, — произнесла она холодно. — Следующее слово — и я вам наглядно покажу, сколько весит знание о драконах. Натан тихо рассмеялся, не двинувшись с места. — Возможно, мне стоит опасаться. Но, признаюсь, я бы охотно позволил вам ударить меня, если это избавит вас от дурного настроения. — Вас оно не касается, — отчеканила она, но щёки её заметно порозовели. — О, но мне нравится думать, что касается, — почти шёпотом сказал он, и в его глазах что-то сверкнуло. — Вы ведь сами позволили мне остаться. Ванда открыла было рот, чтобы ответить — резко, умно, уязвимо — но не нашла слов. Она смотрела на него, и в груди росло странное ощущение: то ли раздражение, то ли что-то ещё, тревожное и пугающее… тёплое. Она снова открыла книгу, прячась за страницами, как за щитом. — Можете остаться… пока не станете невыносимым, — пробормотала она. — Это значит — надолго? — с лёгкой усмешкой уточнил он. Она не ответила. Но, кажется, оба знали — да. Ванда продолжала читать. Натан, напротив, почти не двигался — лишь время от времени переводил взгляд с её лица на страницы, будто мог видеть, о чём она читает. Он не нарушал тишины, и лишь когда Ванда задавала ему вопрос, отвечал, коротко, но без раздражения. Между ними установилось странное, почти домашнее спокойствие. Прошло, быть может, четверть часа, прежде чем он заговорил. Его голос был низким, немного усталым, но спокойным, будто он только что закончил размышление и теперь решил с ней им поделиться: — Я читал эту книгу в детстве. Ванда подняла глаза, выныривая из строк. — Вот как? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Вас с юных лет тянуло к древним письменам? — К драконам, — поправил он. — Я тогда был ещё совсем юн — лет семи, быть может восьми. Одержим идеей найти правду среди легенд. Эта книга была одной из первых, за которую я тогда взялся. Он кивнул на переплёт, обтянутый потемневшей кожей, и продолжил: — Знаете, — он помедлил, — большая часть написанного там на деле является ложью. Или, скажем, приукрашенной выдумкой. Прекрасно оформленной, местами вдохновляющей, но не более того. Ванда прищурилась. Она медленно закрыла книгу, положив ладонь на страницу, и посмотрела на него уже внимательнее — не как на собеседника, а как на загадку, требующую разгадки. — Откуда вам знать? — произнесла она с долей скепсиса. — Простите за прямоту, но вы ведь не всадник дракона, верно? Она сказала это не с издёвкой, скорее с любопытством. В её голосе чувствовалось: она хочет услышать не формальный ответ, а искренний рассказ. Натан усмехнулся, едва заметно — уголки губ чуть дрогнули, но в глазах появилась тень иронии. — Разумеется, нет, принцесса. Ни один дракон не преклонялся предо мною, не нёс меня под облаками, и ни одно древнее пророчество не возвестило моего имени, — ответил он с той терпеливой снисходительностью, с какой взрослые говорят с детьми, которые требуют доказательств очевидного. — Но в детстве я был… как бы это выразить… одержим ими. Поглощён до безрассудства. Я прочёл всё, что только хранилось в библиотеке моего дома — от старинных хроник до бредовых рассказов странствующих монахов. Слово за словом, свиток за свитком, я пытался собрать цельную картину. Он замолчал на миг, будто что-то вспомнил. Потом тихо добавил: — Признаюсь, мне немного неловко говорить вам это. Как бы вы не начали задавать вопросы — а вы, я подозреваю, весьма искусны в допросах, — но не прошло и года, как я понял: большую часть из этих книг писал не очевидец, а поэт. Или лжец. Почему он говорит так, будто видел их? Её взгляд на миг скользнул по его лицу: спокойному, почти насмешливо отстранённому. Он говорил с оттенком уверенности, как человек, который познал истину — или, что более вероятно, потерял в неё веру. Но разве можно говорить о драконах с таким видом, не зная о них больше, чем дозволено простым смертным? Не читая, а видя? Ванда откинулась на спинку стула и ненадолго прикрыла глаза. Мысли в её голове перемешались, как вода в котле. Сколько раз она слышала имя Натана в залах дворца? Сколько раз в разговорах отца или советников оно звучало наравне с самыми страшными пророчествами и самыми высокими надеждами? Говорили, что если когда-либо на север спустится огонь с небес, защитить королевство сможет только один. Что в ледяной долине, где даже лошади дрожат от ветра, родился мальчик, к которому приблизился дракон… и не обратил его в пепел. Говорили, что он особенный. — Почему все называют вас всадником дракона? — вдруг спросила Ванда. Голос её прозвучал слишком резко для тишины библиотеки, и она почти смутилась. Но только почти. Натан не ответил сразу. Его глаза остановились на ней — не холодные, не удивлённые. Скорее — оценивающие. Он будто обдумывал не только то, что сказать, но и стоит ли говорить вообще. Пауза была долгой. Наконец он тихо выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Полагаю, это не более чем прозвище. Или титул, — сказал он наконец, и в голосе его послышалась та усталость, что бывает у тех, кто слишком часто слышал одно и то же. — Людям всегда нужны легенды. Они жаждут верить, что есть кто-то, кто сумеет сделать невозможное. Кто-то, кто подчинит себе чудовище — и направит его силу во благо. Он ненадолго замолчал, глядя куда-то в сторону, будто вспоминая то, что не хотел вспоминать. — Может быть, они верят, что я мог бы… оседлать дракона, — добавил он уже тише, почти неуверенно. Ванда смотрела на него не отрываясь. Её пальцы всё ещё держали книгу, но теперь она казалась невыносимо тяжёлой. — А вы сами? — спросила она, — Вы думаете, что не сможете? Он не ответил сразу, и она продолжила уже мягче, с другим выражением в голосе: — Потому что я думаю, что если кто и заслуживает собственного дракона, так это вы, Натан. Вы не похожи на тех, кто хочет власти. У вас нет жадности, нет желания подчинять. У вас есть честь. Отвага. И… — она чуть запнулась, — и сердце. Её щеки слегка порозовели от смелости собственных слов, но она не отвела взгляда. Потому что верила в них. Верила в него. Натан приподнял бровь, но на его лице не было ни насмешки, ни раздражения. Только… лёгкое, почти незаметное удивление. Или благодарность. Он снова посмотрел в сторону, туда, где в проёме окна мягко шелестели листья. И всё же промолчал. — А вы как думаете, принцесса? — спросил он наконец, всё ещё не глядя на неё, будто намеренно предоставляя ей время подумать. — Я обычный человек, такой же обыкновенный, как и любой другой. Шанс того, что дракон избрал бы меня, ничтожно мал. Возможно, даже смешон. Его слова были сказаны без озлобления — спокойно, с тем особым оттенком скромности, который вовсе не притворен. Ванда чувствовала: он говорит это не для того, чтобы снискать похвалу, и не из ложной скромности. Он действительно не считал себя исключительным. И именно это — это искреннее, почти равнодушное незнание собственной силы — смущало её больше всего. Она вспоминала, как его конь мчался по ледяной дороге без подков, не спотыкаясь ни разу. Словно сам ветер указывал ему путь. Говорили, что Сольвейг не подпускает к себе никого, кроме Натана, и что рожден был в ту самую ночь, когда затихли громы на северной границе — как будто буря уступила место чему-то большему. — Но ведь ваш конь, — тихо заметила она, — считается самым быстрым на Севере. Так, по крайней мере, утверждает ваша матушка. Он усмехнулся, но сдержанно, по-мужски. — Волмир быстр не потому, что я избрал себе лучшего, — сказал Натан, — а потому, что я вырастил его с малых лет. Он был слишком норовист, чтобы кому-либо подчиниться. Ни один конюх не мог подойти к нему без укусов. А я… я просто решил, что если уж он будет кусаться, то пусть кусает только меня. Он чуть повернул голову, и Ванда увидела мягкую тень улыбки на его губах — не самодовольной, не хвастливой, а почти… ностальгической. — Я приручал его месяцами. Без узд, без плети. Только словом и тишиной. Мы много времени провели в одиночестве, — продолжил он, — Я научился понимать его страх прежде, чем он успевал его проявить. Вот потому он и стал быстрым. Не из-за крови, не из-за породы, а потому что он — мой. И я его выбрал. А он, как мне кажется, выбрал меня. Ванда замолчала. Мысли, как чаще всего бывало с ним рядом, стали мягкими и расплывчатыми. Она почувствовала, как между строк его слов лежит нечто большее, чем просто история о коне. Там был смысл, в который он сам, кажется, не хотел всматриваться. И всё же, пусть он и не верил — она верила за него. Она не знала, дозволено ли ей это говорить. И всё же позволила себе: — Никто, кроме вас, не достоин быть всадником дракона, — тихо произнесла она, глядя на страницы, но ощущая, что её слова попадают точно в цель. — Я уверена… любой дракон, увидев вас, не нуждался бы в приказах. Он почувствовал бы вас. Ваше благородство. Вашу силу, которая не в оружии, а в намерении. Она подняла на него взгляд и заметила, что он снова слушает её по-настоящему. — Вы, Натан… вы обращаетесь с животными как никто другой. Не как с подчинёнными. Не как с тягловой силой. Не как с игрушкой. Он нахмурился — не от раздражения, скорее от любопытства. — Как же, по-вашему, я с ними обращаюсь? — спросил он, склонив голову набок. Ванда улыбнулась — тепло, искренне. — Как с людьми. Как с родными. Он не ответил. Но его взгляд стал другим. И тишина, опустившаяся между ними, была тишиной, в которой не хотелось говорить — потому что слова были бы только слабой тенью того, что уже сказано.***
Ванда лежала на постели, укрытая лёгким покрывалом, поверх которого всё ещё лежала небрежно брошенная книга — не оконченное чтение, как и множество других дел в её жизни. Глаза её не были устремлены в книгу — они смотрели в потолок. В ней было что-то тревожное. Нет, не буря, не страх. Скорее, беспокойство, которое пульсировало где-то внутри, не находя выхода. По комнате между тем двигалась Агата Харкнесс — неторопливо, уверенно, как человек, которому не привыкать быть хозяйкой в чужих пространствах. Она собирала одежду с кресел, с комода, аккуратно складывая её на руки. Её шаги были бесшумны, движения — выверены, и всё же Ванда чувствовала каждое из них, будто Агата двигалась у неё в голове, а не в комнате. Ванда никак не могла понять — зачем она здесь? Она ведь не во дворце. Здесь ей не полагались поклоны, прислуга, утренние прикосновения чужих рук к её волосам. Здесь ей никто ничего не должен. Она молчала. Не из застенчивости — от нерешительности. Наконец, когда Агата уже приблизилась к двери, держа в руках свёрток простынь и её вечернее платье, Ванда приподнялась на локтях. — Госпожа Харкнесс, — произнесла она негромко, — Прежде чем вы уйдёте… могу ли я задать вам один вопрос? Агата обернулась. В полумраке её глаза светились почти серебром. — Разумеется, ваше высочество, — с мягкой уклончивой учтивостью сказала она. — И умоляю, если не дерзость с моей стороны, зовите меня просто Агатой. — Хорошо… Агата, — Ванда проговорила это имя осторожно, как пробуя новое слово, не зная, будет ли оно уместным на устах принцессы. — Позвольте спросить… правда ли, что у вас есть… возлюбленная? Слова прозвучали тише, чем ей хотелось. Сердце у неё стучало слишком громко, а пальцы вжались в покрывало. Это было неловко. Почти неуместно. Она не должна была спрашивать — она ведь гостья в чужом доме. Да и зачем ей знать это? И всё же вопрос уже был задан. Он висел в воздухе, как последний вздох перед падением. Агата не отвела взгляда. Не нахмурилась. Лишь выпрямилась и с удивительным спокойствием оперлась плечом о дверной косяк. — Да, принцесса. У меня действительно есть возлюбленная, — сказала она без колебания. — И, если не ошибаюсь, в вашей родной земле это всё ещё считают… неприличием. — Это… — Ванда порывисто покачала головой, — Это вовсе не то, что я думала. То есть, я не имела в виду ничего дурного. Простите, если показалась дерзкой. — Вы не показались, — отозвалась Агата, голосом ровным, почти ласковым. — Это обычный вопрос, если задан от чистого сердца. И пусть меня не удивляет ваше любопытство — ваша страна всегда была строга в суждениях, особенно если дело касается любви, что не укладывается в рамки венчания и долга. — Меня… — проговорила Ванда чуть тише, — Меня вовсе не смущает, честное слово. Я просто… я хотела узнать. О ней. О вас. Не как принцесса — как женщина. И в этих словах было всё: её тревога, её уважение, её странное, новообретённое желание понимать тех, кого прежде никто не стремился понять. Агата чуть прищурилась, и в её взгляде появилась та мягкость, что присуща женщинам, пережившим многое. Агата кивает, всё ещё не отводя взгляда. В её лице нет ни тени насмешки, ни осуждения, ни снисходительности — только та глубокая, тихая внимательность, какая бывает у людей, знающих цену словам, что произносятся в ночной тишине. Она будто чего-то ждёт. Быть может, уточнения. Быть может, разрешения. Быть может, признания, которое ещё не сказано вслух. Ванда глубоко вздыхает, будто настраиваясь. Покрывало смято под её руками, пальцы цепляются за ткань, как за якорь, но всё же она приподнимается, неспешно, с достоинством, и, скрестив ноги под собой, поворачивается к ней лицом. Один тонкий жест — и она мягко хлопает ладонью по пространству рядом с собой, на постели, где ещё сохранилось тепло её тела. — Вы… могли бы сесть рядом со мной? — произносит Ванда, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Если решитесь рассказать. А если нет — вы можете уйти. Я не стану вас упрекать. Не обижусь, клянусь. Тишина в комнате вновь делается весомой, как ночной воздух перед грозой. Агата не отвечает сразу. Несколько мгновений она просто смотрит на Ванду — в этом взгляде нет ничего простого. Он — как долгий взгляд врача, прежде чем назвать диагноз, или как молчание матери, в котором и боль, и нежность, и разум. И лишь затем, почти с поклоном, она медленно идёт к ней. Но садится не на постель. Она не нарушает границу, не нарушает порядка. Вместо этого она плавно опускается на стул у изголовья, рядом с кроватью, так, чтобы быть рядом, но не ближе, чем дозволено. Руки её лежат на коленях — ладони раскрыты вверх, как будто готовы что-то принять или что-то отпустить. — Простите мне мою строгость, — говорит она наконец, ровным, глубоким голосом, — Я стараюсь держаться определённой черты. Особенно здесь, в доме, который мне не принадлежит. Я почитаю вас как принцессу. Но в этой тишине, в этом часу… я могу говорить с вами, как женщина с женщиной. Если вы позволите. Ванда не отвечает словами — только медленно кивает. В её лице — не любопытство и не смущение, а нечто более серьёзное. Тонкое, личное. — Что вы желаете узнать, принцесса? — произнесла Агата спокойно, с лёгкой, почти материнской теплотой в голосе. В этом вопросе не было защиты — только открытая, сдержанная готовность ответить. Ванда чуть откинулась назад и опёрлась плечами о подушки. Задумалась на короткое мгновение, прежде чем произнести: — Как её зовут? Уголки губ Агаты дрогнули, и на лице её проступила такая улыбка, какая редко бывает у взрослых — нежная, будто укрытая временем. Словно в этой улыбке пряталось что-то из юности, сохранившееся вопреки всему. — Вы её знаете, Ваша Светлость, — произнесла она мягко. — Её имя — Рио Видаль. Мы всей семьёй проживаем в поместье уже многие лета. Её родители служили при доме ещё до того, как я вступила на службу, а саму Рио вы, верно, встречали на конюшне или во дворе, когда бывали здесь. Ванда моргнула, на миг ошеломлённая, и, приоткрыв рот, не сдержала удивления: — Она показалась мне… хмурой. Даже резкой, — честно призналась она, слегка нахмурившись. — Мне трудно представить, чтобы кто-то её… любил. Агата кивнула, не обижаясь, не удивляясь, словно подобные слова она уже слышала не раз. — Она действительно хмурая, принцесса, — сказала она с лёгкой усмешкой, — и суровая, и упрямая, и молчаливая, как камень. Но от этого — не менее ценная. Я бы даже сказала, что именно в этом — её редкость. Она из тех, кто не разбазаривает слов. Но если уж говорит — то с весом. А если любит… — она замолкает на миг, глядя куда-то в тёмный угол комнаты, — то навсегда. Ванда тихо опустила взгляд. Было что-то странное — непривычное — в этих признаниях. Её мир, королевский, золотой, вышитый традициями и строгими законами, никогда не давал простора для таких откровений. И всё же… было в них нечто светлое, почти печальное, но по-настоящему живое. — А за что вы её любите? — наконец спросила она, почти шёпотом. — То есть… почему именно она? Агата не ответила сразу. Она склонила голову немного вбок, как если бы собирала нужные слова с особой осторожностью. — За всё, — тихо произнесла она наконец. — За то, как она заботится о нашем сыне после того, как умер мой муж. За то, как понимает моё молчание. За то, как смотрит на меня так, будто всё во мне — разумно и достойно, даже когда я сама в это не верю. За то, что не просит от меня перемен. За то, что помнит мои привычки, мою боль, мои страхи. И даже не просит их объяснять. — Она на миг замолчала, потом добавила, уже тише: — Думаю, она в каком-то смысле — моя родственная душа. Ванда долго молчит. Слова Агаты ложатся на сердце тяжело — но не как камень, а как груз смысла. Ей вдруг делается стыдно, что до этого вечера она и не думала о ней как о женщине, у которой была своя любовь, своя потеря, своя жизнь. — У вас не было такого, принцесса? — вдруг спросила Агата, мягко, почти невзначай, и всё же с особым вниманием. Как бы Ванде ни хотелось, чтобы Агата вновь свела разговор к себе, к своей Рио, к годам, прожитым в поместье, — ей в равной степени хотелось ответить на этот вопрос. Пусть и тихо. Пусть и не до конца признаться даже себе. Ведь, как ни прискорбно, правда была в том, что это место… подходило ей. Подходило больше, чем мраморные залы дворца и всё то, что там полагалось принцессе. Здесь было проще дышать. Здесь она не чувствовала себя узницей ожиданий. И человек, о котором она невольно подумала в ту же секунду, — сдержанный, благородный, упрямый, с усталым взглядом и каким-то безмолвным теплом в манерах — он был ей ближе, чем любой достойный жених, каким бы знатным он ни был, сколь бы тяжёлым золотом ни отягощал его титул её отец. Может, дело было в том, как Агата сидела рядом: спокойно, терпеливо, не проникая слишком глубоко, но и не отворачиваясь, когда сердце говорило. — Возможно, было, — тихо произнесла Ванда, почти не отрывая взгляда от слабого света. — Но… я не думаю, что имею право выбирать, кого мне любить. Агата медленно, будто осторожно, повернула к ней голову. — Почему же, Ваша Светлость? Ванда чуть пожала плечами. Движение это было медленным, как будто с неё сняли плащ, который она носила всю жизнь. — Потому что я… принцесса, — сказала она, почти с горечью, — от меня не ждут любви. От меня ждут союза. Надёжного, политически выгодного. Такого, чтобы соединить земли, примирить дома, укрепить власть. От меня не ждут, что я буду счастлива. От меня ждут, что я буду полезна. Агата ничего не сказала. Но молчание её не было равнодушным. Оно было таким, каким бывает тишина перед важным словом — полным понимания. — И с кем же вы были бы счастливы, если бы воля была ваша? — спросила она наконец, не осуждая, не насмехаясь, а тихо, словно речь шла не о принцессе, а о девочке, которой позволили мечтать. Ванда задумалась. Она не искала лица перед мысленным взором, не вызывала образа избранного человека. Нет, всё было куда проще. Или… сложнее? — Думаю… дело даже не в человеке, — прошептала она. — Думаю, я просто не создана для дворца. Не чувствую его дыхания, не слышу его голоса. Всё там — чужое. А здесь… здесь как будто легче дышать. Агата кивнула. В её взгляде не было удивления — только лёгкая, почти грустная улыбка. — Вам нравится здесь, в поместье, не так ли? Ванда тоже кивнула. Уголки её губ дрогнули, но это не была улыбка. Скорее, отголосок надежды — слишком зыбкий, чтобы называться настоящей. — Но ведь и Натан — заветный жених, — вдруг сказала Агата, чуть наклонившись вперёд, — Разве ваш отец не пожелал бы отдать вас за предводителя наших земель? От этих слов щеки Ванды вспыхнули — не от стыда, но от чего-то тревожного, путающего. Сердце забилось так, будто его застали за запретной мыслью. Она отвернулась чуть в сторону, будто испугавшись, что глаза её скажут больше, чем следует. — Отец мечтает о другом. Он хочет, чтобы я сидела во дворце, — вымолвила она, почти сквозь зубы, — чтобы я нянчила будущих принцев, рожала наследников. Но не нашим землям. Не тем, что люблю. Агата вздохнула, как женщина, слышавшая нечто подобное не раз — и пережившая это на собственной шкуре. — Быть может, так и есть, Ваша Светлость. Но у нас, в этих землях, говорят так: сердце думает прежде, чем разум, но решать должен — разум. И в этих словах, как бы печальны они ни были, есть правда. Комната вновь погрузилась в тишину. За окном, где-то в ветвях, шумнул ветер. А внутри, рядом с умирающим светом свечи, сидели две женщины. Разные по положению, по возрасту, по судьбе — но сейчас, в эту ночь, одинаково одинокие в своём выборе.
