Святость

      Раскаты грома обрушиваются на землю с такой сокрушительной силой, что кажется, по окнам твоей квартиры вот-вот поползут трещины. Занавески бессонно колышутся. Стоящая на прикроватном столике пустая кружка разбуженно дребезжит. С зевающим писком на телефон приходит штормовое оповещение. Приглушённый свет на долю секунды погасает, сразу же загораясь снова. Вдалеке ударом меча сверкает молния. Сухая гроза никогда прежде не выглядела так пугающе. Прежде здешние тучи рыдали затяжными ливнями. Прежде здешние тучи умывали городские улицы горькими слезами — а после обращались сладкой ватой белоснежных облаков. Прежде облака не чертили разделяющих небеса на противоборствующие половины линий. Прежде сквозь клубящийся в небесах туман не проглядывались, озарённые дымным божественным свечением, тени падающих ангелов. Земля окисляется оттенками красного свинца. Луна разевает пасть, убедительно ярко притворяясь Солнцем. Небеса разверзаются бесчисленными надколами. Огненный град озаряет всю протяжённость заполонённой коттеджами улицы. Ангел летит мифической птицей, сгорая заживо. Ангел падает замертво, с оглушительным треском задетых ветвей и ломающихся костей, на окраине. Не раздумывая, закрываешь ворота, ведущие в твой дом — и бросаешься, бегом, к дымящемуся сухостою. Чтобы удостовериться — он реален. Серафим, сидящий на коленях со склонённой головой. С объятыми синеюще-алым пламенем тремя парами крыльев, сложёнными поверженно. С чернеющими ожогами, разрастающимися по полуобнажённому телу. С пятнами запёкшейся багровой крови на рельефных плечах. С будто выточенным из дражайшего мрамора лицом. С обрамляющими подбородок и шею спутанными угольными волосами. С пылающими глазами, искажёнными в агонии. Реальность не бывает такой ужасающе-красивой. Ты оторопело склоняешься над его крыльями. Тлеющими, неизбежно превращающимися в горстки серого пепла. В руках его накрепко зажат меч. На спине его, поверх испепелённых бескрылых лопаток, проступает отчётливо незнакомый тебе символ. Он улыбается, забираясь улыбкой в самые потаённые твои помыслы, под твою обдуваемую всеми ветрами кожу. Он вовсе не ангел — демон, ниспосланный в мирское бытие. Опасаешься гнева Божьего за содействие отпрыску порока. — Пойдём. Помоги мне помочь тебе. — вглядываясь в исказившееся страданием лицо, делаешь шаг навстречу. Протягиваешь ему одну дрожащую ладонь. Другой ладонью разжимаешь его ладони, покоящиеся на мече из предвещающей хаос стали. Ангел ли, демон ли — он нуждается в помощи. В спасении от гибели посреди неизвестности. С кобальтовых туч к разгорающемуся пожару спускается дождь.

***

      Потоки воды уносят смесь крови, пепла и грязи. Падший ангел сидит на краю ванной, напротив тебя. Третий час ночи, отключившееся электричество, перебои сотовой связи и интернета, незнакомый мужчина и ты, разделяющие тесное помещение и мерцание свечи... Ты рехнулась, думая, что это не опасно. Случись неладное, и совершить звонок в полицию не удастся. Ещё не поздно его прогнать — вот только твоя извечная святость препятствует. Он молчит, — точь-в-точь античная статуя, — и наблюдает, исподлобья, за твоими неумелыми, но бескорыстными действиями. С его волос, подбородка и губ падают капли, вторящие пролившемуся дождю. Ты хотела бы не отвлекаться на его искушающий профиль. Но чуть не разливаешь вспомогательную жидкость, прилагая все усилия, чтобы им, истерзанным, нереальным, не любоваться. — Так как тебя зовут? Мне ведь нужно знать, кого я впустила в свой дом, не так ли?.. — спрашиваешь осторожно, обрабатывая раны на спине и плечах незнакомца смочёной в антисептике ватой. — Майто. — называется он, шипя от боли. Глаза его меняют цвет с красного на зелёный, а затем синий цвет. — А как зовут тебя, спасительница? — Я Т/И. Сиди смирно, пожалуйста. — от низкого, обволакивающего тембра его голоса ты покрываешься мурашками, а лицо расцветает непрошеным румянцем. — Так будет меньше жечь. — Как нибудь вытерплю. — отрезает он сухо. Щетинясь, враждебно. Не придаёшь этому значения, ибо от жжения спиртосодержащих растворов мало кто будет в восторге. — Что ж, Майто, ты не очень-то доброжелателен. — подмечаешь смущённо, ненароком задев его неровно вздымающиеся рёбра. И невольно задержавшись в этом прикосновении. — А ты не очень-то осмотрительна, глупышка Т/И. — Майто усмехается. Ты, раскрасневшаяся, складываешь пропитавшееся алым полотенце в бельевую корзину. Достаёшь из шкафчика ещё одно, чтобы продолжить хоть дезинфекцию. — Зачем впустила меня в дом? Ищешь гибель? — Гибель грозила тебе, если бы ты не вошёл сюда. Завтра тебе нужно сходить в больницу. А пока... Вот, ложись спать. Протягиваешь причудливое, плотно набитое одеяло. Ведь от таких повреждений его несомненно будет знобить. Обуглившиеся шрамы на том месте, где пылали его крылья, выглядят безнадёжно. Символ на его спине меняет форму, когда ты дуешь на обезображенные лопатки, чтобы хоть немного уменьшить боль. Хмуря брови, он вглядывается в рюши на воротнике твоего белоснежного платья. Улыбается самой широкой улыбкой, выдыхая расслабленно. Улыбка не затрагивает разрез его глаз. Улыбается только его лукавый рот. Он до чёртиков пугает тебя. Но страх перемешивается с состраданием, искажаясь в совершенно необъяснимое чувство. — А что насчёт тебя, Т/И? Разве тебе удастся уснуть под одной крышей с тем, кого ты совсем не знаешь? Запрёшь меня в ванной до утра? — Что ж, конечно, мне не по себе. Поэтому сам скажи мне, кто ты, Майто? Скажи, что мне не померещилось... Убеди, что я не сумасшедшая. — Т/И, моя милая, тебе не могло померещиться. Я ведь здесь. Ты не просто видишь меня, ты прикасаешься ко мне. Я не иллюзия, я осязаемый. — он заправляет за ухо прядь твоих волос, приближаясь к твоим пунцовым щекам беззастенчиво. Осязаемый и ещё как. — Но что, если я и есть сумашествие? — В таком случае, завтра всё окажется дурным сном. — вздыхаешь, отмывая руки с пенящимся щадящим мылом. — Но... Не мне судить, Майто, но я хочу верить, что ты не сумашествие, и не грешник. Я думаю, ты винишь себя за что-то. Я думаю, ты раскаиваешься. И я хочу попросить, чтобы ты себя не корил. Щелчок затворённой щеколды заменяет пожелание спокойной ночи.

***

      Наутро, после разрушительной сухой грозы и последующего размывшего городской фундамент ливня, Майто, демонически-притягательный ангел исчез... Он испарился, не оставив и следа. Искать его, ожившее изваяние, среди толп прохожих, было бесполезно. Ты помешалась в тот самый момент, когда Майто переступил порог твоего дома. Когда ты омыла его от налипших на горячую от изничтожающего пламени кожу перьев и пыли. Уже тогда ты была обречена. Ты ненавидела себя, его и всё, что способствовало произошедшему. Вы никогда больше не пересекались. Но небо расходилось по швам, нашёптывая все его имена — ты запомнила каждое, не храня ни малейшей надежды. Майто. Безумие. Гибрид. Иан.

***

      Жар губ его тянется от твоей обнажённой груди к рёбрам, пересчитывая каждое и будто достигая сердца. Он целует так неистово, так неумолимо, так раскалённо, что все связные мысли теряются за пределами Вселенной. Он покрывает твои щёки, твой живот, твои бёдра, твои щиколотки самой алчущей нежностью. Весь он, разгорячённый и опаляющий — искушение, заполучившее физическую форму. Каждая часть его тела. От носа и до ступней. Выпирающий кадык, натруженные предплечья, натянутые струнами мышцы пресса. Выступающие линии вен на его сильных руках, обхвативших тебя, словно дражайшее сокровище. Выкрикиваешь его истинное имя в сладком беспамятстве — пока он держит твои колени широко разведёнными, проникая в тебя с осторожностью и сдерживаемой силой. Держишься за него, переплавляешься с ним в единое целое. В чистое золото. В безукоризненный экстаз. ...Летний сумрак, смятые простыни, истома и иступление от приснившейся близости. Ощущение тотальной дереализации. И столь же тотальная, скребущая душу тоска.

***

      Его отсутствие тебя ломает — как невозможность принять дозу запрещённого вещества, чтобы мир казался не таким монотонным. Всё стремительно тускнеет и обесцвечивается, приедается. Опустошение, неясное предчувствие. Сломанная карусель, каждый круг на которой — грустней и безысходней предыдущего.

***

      Ложка утопает в откупоренной банке арахисового масла. Под потолком парит бабочка с пастельно-голубыми крылышками. Присаживается на тыльную сторону твоей ладони, не спеша улетать. Откуда она взялась, ты и не стремишься выяснить. Может быть, она служит причудливо-романтичным посланием от спустившегося с небес странного ангела? Может быть, и она тоже парит лишь в твоём воображении?.. А может быть, ты попросту не закрыла форточку.

***

      Песок на сонном, потягивающемся лениво побережье приобретает сиреневые оттенки, вбирая закат. На дне твоего бокала плещутся отражения рассекающих по лавандовому небу темнокрылых чаек. Посетить Сидней было максимально верным решением. Жаль, что ты остановилась здесь всего на неделю. Отдыхающие разбредаются по номерам отеля, оставляя искрящееся под солнцем море тебе одной. Раздаётся твоё имя, настойчиво произнесённое дважды. Чуть не захлёбываешься коктейлем. Надвигаешь кепку так, чтобы не было соблазна скосить взгляд в сторону — чтобы не подпитывать иллюзии. Задумываешься, не симптомы ли это скоропостижного опьянения — ты никогда не отличалась умением пить. Прошло без нескольких месяцев три года. Страшно долгая цифра. Но это в самом деле он. Это опять он. Всегда он. Карусель миллиардов случайностей, остановленная на миг Божьей дланью, бежит заново. Но на этот раз дух захватывает. И мир загорается всеми цветами, взрывается выстрелами фейерверков, звездопадом. И его имя — не осколок имени, а настоящее имя, — вспоминается так, будто ты всегда знала. Это в самом деле Кристиан. Это в самом деле Кристиан Ю, чтоб его!.. Неуловимо изменившийся. Всё же прежний. И одному Богу известно, как невыразимо ты по нему скучала. Хочешь сию же секунду повиснуть на его шее. Но показательно устремляешь всё своё внимание к морской глади, ласкающей небосвод. Не смотреть на него, когда он подходит так близко — сущая пытка. Но ты выдержишь, продолжая считать хотя бы до шестидесяти... Кого ты обманываешь? Как только он продолжает говорить, задавая вопрос, не требующий ответа — отсчёт, который ты сбивчиво вела, обрывается. — Повторите, что? Я не расслышала. — усилие, которое ты прилагаешь, чтобы звучать нейтрально, надламывает. — Извините, мисс. Я предположил, что, возможно, мы встречались прежде? — отринув сопротивление, оборачиваешься на голос, который не спутаешь ни с одним другим. Он подходит вплотную. — Не буду спорить с этим предположением. Но могу я полюбопытствовать, где ты был всё это время, мистер?.. — ты выдерживаешь театрализованную паузу. Тебе необходимо, чтобы он унял твои сомнения. — Т/И, всё такая же глупышка Т/И... — как и в тесной полутёмной ванной, он наклоняется, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь твоих волос. Слишком любяще для всего лишь второй встречи. — Разве мне нужно напоминать тебе о том, что мы вместе знаем так давно? Встаёшь с шезлонга, отставляешь бокал с недопитым коктейлем. Ощупываешь каждую черту его лица, чтобы удостовериться — он настоящий. Не бликующий в отсветах молний небожитель, а человек. С покрывшими шрамы от ожогов татуировками, которые хочется изучить досконально. С отстриженными до скул волосами, обдуваемыми игривым ветром. С неподражаемой, извечной улыбкой и сияющими в улыбающихся глазах фиолетовыми сумерками. С самыми катастрофически-крепкими объятьями, в которых ты безо всякого стеснения рыдаешь. Если бы Кристиан сейчас не вернулся — тебе бы пришлось выдумать его возвращение. И ты бы окончательно слетела с катушек... Так что, в этот раз он спас тебя от неизбежного. — Перестань говорить загадками, идиот!.. Я думала, что медленно теряю рассудок!.. Кристиан Ю, мерзавец, где ты был?.. — прижимаешься к своему ангелу-спасителю так, чтобы врасти в него. — Я всегда был с тобой, Т/И, моя глупышка. Нужно было отвоевать нашу вечность, пришлось попотеть. Но каждый день и каждую, каждую ночь я был с тобой. — он шепчет в твою макушку, пряча в кольце рук, сомкнувшиеся на твоей талии. Утыкаешься носом в выступ его гортани, сворачиваясь всхлипывающим беспорядком. — Немедленно прекрати плакать. Теперь в нашем распоряжении всё время мира. Нам необходимо наверстать упущенное. На выдохе этой восхитительной фразы, Кристиан целует тебя. Намного жарче, чем в твоих самых вольных снах. Губы в губы, дыхание в дыхание. Этого ничтожно мало после измеряемой милями одиночества разлуки. Тебе хочется впитать Кристиана в себя без остатка, тебе хочется вверить себя ему безвозмездно. Хочется раствориться в этом оттенке страсти. Да, вам определённо необходимо наверстать упущенное — и желательно начать как можно быстрее.

***

      Кружиться в танце посреди пустой, обставленной пока что лишь коробками и рулонами обоев квартиры в сердцевине Сиднея так, будто это ослепительный бальный зал — вот, из чего состоят ваши отношения. Хохотать, перемешивать элегантные реверансы, дурацкие рожицы и до преступного пошлые касания. Сплетаться в танце, олицетворяющем и невинность, и неприкрытую похоть единовременно. Обходительный, похожий на властителя мистического царства, Кристиан начинает издалека. С порхающих чмоков, остающихся на кончике твоего носа, на твоих щёках, на лбу, на полуприкрытых веках, на твоей запрокинутой блаженно шее. Продолжает смешливо-требовательным чмоком в зону твоего декольте, тут же забирая твои губы в плен его ненасытных губ. В бессчётном поглощающем поцелуе Кристиан проводит языком по твоему нёбу. Невзначай. Мимолётно. Это ещё и подавно не прелюдия. Всё, что теперь вас разделяет — прозрачная нить слюны. Платье, под напором отточенных, стремительных движений Кристиана, скользит на пол. Как пушинку, он поднимает тебя над паркетом, кружит до умопомрачения бережно. И несёт, как принцессу, к постели. Стягивает с тебя, изнывающей, дымку кружевного белья — не переставая блуждать широкими, исписанными сплошными рисунками и надписями, ладонями по твоему трепещущему животу. Опускает пальцы от твоего пупка на твои предвкушающие бёдра. Проникает в тебя запредельно сильным толчком. Каждый раз он обладает тобой, как впервые. Выбивает из тебя хныканья, ругательства и — чёрт возьми, о Боже правый!.. — сладострастные мольбы. Скручивает твои волосы в небрежный жгут, и тянет назад — не разрывая зрительного контакта, что ещё больше будоражит. Запрокидываешь голову, отдаваясь в его распоряжение. Будь это кто-то другой, неподходящий — ты бы корчилась от дискомфорта. Но Кристиан так божественно-глубоко в тебе, что ничего не сравнится с этим ощущением. — Кристиан, ты меня мучаешь!.. — еле говоришь и еле дышишь, зажмуриваясь от его неостановимого натиска и приближения к как всегда бурному пику. — О нет, моя милая маленькая Т/И, я не сделал ещё ничего, ты была такой чувствительной. Вечер только начался. — предупреждает он, выжигая на твоей шее полумесяцы засосов. — И я бы хотел предложить, чтобы ты согласилась на новый этап нас. Слёзы счастья случились в твоей жизни нежданно. Расплакаться во время секса — это, безусловно, неловко. Но, в конце-концов, вы всегда занимаетесь чем-то большим, чем просто изнурительно хороший секс. Прошлое словно остаётся за проволочной сеткой. Будущее гудит всеми цветами и интонациями. Вы занимаетесь взаимным обожанием, взаимным вознесением. Вы занимаетесь домашними хлопотами. Совместным ремонтом и совместной готовкой, совместным воспитанием собаки. Вы занимаетесь планированием будущего ваших детей. Вы разделяете святость, несовершенства, стремления, общие обязанности. И общее предназначение.