Симфония трансформации

Лучи закатного солнца косо ложились на два узких и острых шпиля, венчавших исполинскую пирамиду. Когда бы он ни приходил сюда — всегда был закат, и свет клонящейся к горизонту звезды окрашивал облака и конструкции в нежные розовые оттенки. Всегда. Но не сейчас. Едва его лапы коснулись земли, он почуял — что-то не так. В ноздри ударил тошнотворный и сладковатый запах разложения, и слизнекот вздрогнул. Нет, только не здесь… Рябь перед глазами постепенно рассеивалась, и взору слизнекота открывался вид на соседний шпиль. Такой знакомый. Такой изменившийся. В воздухе кружились невесомые чёрные хлопья, ускользавшие, стоило слизнекоту протянуть руку. Солнечный свет будто запутывался в них и касался поверхностей рассеянно и тускло, почти не оставляя теней. Башни были черны. Слизнекот сорвался с места бегом, вниз по пролётам шпиля, оскальзываясь на чёрной маслянистой жидкости, что стекала отовсюду. Дыхание перехватывало от ужаса и запаха гниения, мгновения казались вечностью — но наконец он вылетел на знакомую площадку под открытым небом. Здесь шпиль становился шире, и в небо в разных направлениях смотрели четыре круглые антенны. Слизнекоту они всегда казались похожими на огромные уши. Только антенны остались такими, какими он их запомнил. Слизнекот часто бывал здесь — ему нравилось сидеть и любоваться закатом, слушать хрустальный перезвон деревьев, шум ветра и пение китов, странные переговоры местных систем связи, которые ласкали его слух, пусть и оставались непонятны. Он мог никуда не спешить — ни смертельные дожди, ни песчаные бури не имели власти здесь, над облаками, и хотя всё обозримое пространство было охотничьими угодьями стервятников, слизнекот не боялся ничего. От острых глаз крылатых хищников его скрывал дар. Дар смеющегося духа, одновременно древнего и юного, отголоска, что так долго был его спутником в этом прекрасном и яростном мире, что нёс околесицу о материях, которых слизнекот не понимал — а затем вдруг произносил что-то настолько отчаянно правдивое о его, слизнекота, жизни, что по коже бежал мороз. Но несмотря ни на что, слизнекот чувствовал к нему странное родство, давно позабытую общность. Они были похожи с этим отголоском. Оба вспоминали детство с трепетом и нежностью. Оба прошли точку невозврата и остались одни. Слизнекот не помнил, было ли у него когда-то имя. Смеющийся отголосок звал его по-всякому — зверюшкой, тенью, богом… Божественной колбаской. И слизнекот тенью следовал за ним, влекомый чувством, которое, как ему казалось, он потерял ещё давно, в тот страшный цикл, когда закончилось его детство. Чувством дома. Он мог бы скользить по этим нитям вечно — но затем дух ушёл. В странном месте, где дрожали отблески пламени, в странное время, когда даже воздух казался иным. Их разлучило нечто большее, чем время и пространство, и сколь слизнекот не искал — вечность оставалась безмолвна. Сюда, на площадку у вершины шпиля, его привёл всё тот же поиск. Держа путь на место одной из прошлых встреч, слизнекот случайно отклонился от курса — и оказался под кроной кристального дерева, чьи тонкие листья звенели на ветру, вплетая этот перезвон в электронное бормотание антенн. Этот звук словно заполнил пустоту в душе слизнекота, и он полюбил сюда возвращаться. Его одиночество казалось здесь не таким сокрушительным. Слишком поздно он понял, что его дар обернулся проклятием. Ткань реальности искажалась тёмно-синим шлейфом вокруг его тела. К этому он почти привык, но к уходящей из-под ног земле привыкнуть было невозможно. Его дар рвал полотно пространства и времени, оставляя на нём шрамы, откуда выглядывал иной, чуждый всему материальному мир. Слизнекот мог туда заглянуть, мог пройти по изнанке реальности и вернуться обратно, мог прошить прямую линию между двумя разными «где» и «когда» — но сквозь эти рукава за ним по пятам следовало что-то ещё. В какой из своих визитов он принёс сюда скверну? Впрочем, это было уже неважно. Это не остановить. Он умеет открывать разломы. Не закрывать их. Два прекрасных кристальных дерева, зрелое и молодое, которые он помнил так хорошо, теперь иссохли и потеряли листья, а их ветви исказились и вздулись, приняв до боли знакомую форму. Всё, чего касается гниль, она превращает в себя. Розовый сменился чёрным, мелодичный перезвон — жужжащим гудением. Лишь антенны остались неизменны. Антенны — и золотой цветок под кронами. Слизнекот осторожно подошёл, передёрнувшись, когда мягкая чёрная плоть, обросшая площадку, прогнулась под его лапами. Тонкий стебелёк скользнул между пальцами и оказался зажат в кулаке. Усевшись на край площадки, слизнекот вгляделся в золотые лепестки, провёл по ним пальцами и вдруг с размаху швырнул цветок в пустоту. Ветер подхватил его и унёс куда-то вниз, туда, где от пирамиды всё дальше и дальше расползалось тёмное пятно скверны. Цветок мог бы помочь слизнекоту покинуть это место — но ему некуда было идти и некуда возвращаться. Конечно, был ещё Он. Обитатель странного опустошённого места, Принц на престоле из гнили, властелин королевства скверны. Но к нему слизнекот возвращался не по своей воле. Раз за разом, спасаясь от опасности, он пытался открыть разлом напрямую, без поддержки цветка — и путь приводил его к этой странной сущности. Принц всегда звал его другом и радовался даже брошенному в него копью, но всё остальное приводило слизнекота в ужас. Место, состоявшее полностью из гнили. Голос, заставлявший все внутренности мучительно вибрировать. Слизнекот закрыл глаза, вслушался в свист ветра и тихое бормотание систем. Странно, но, похоже, они всё ещё передавали сигналы — неизвестно, кому и куда. В этих звуках слизнекот всегда словно растворялся, ощущая себя полноправной частью мира. Редкое чувство для того, чей дар прорезает пути в места, куда не дойти и за десяток жизней. Но сейчас к этому электронному напеву примешивалось знакомое трескучее жужжание, неизменно заполнявшее воздух везде, куда добиралась гниль. Он слушал долго, пытаясь игнорировать чужеродный звук, но в какой-то момент вдруг ощутил в нём закономерность — особенно заметную именно здесь, рядом с непонятными переговорами местных систем. Потому что это тоже было разговором. Болтовнёй тысяч вибрирующих голосов, похожих один на другой, как срывающиеся с неба капли — и единых, словно шум ливня. От неожиданности слизнекот распахнул глаза и резко вдохнул — почему-то этот вдох дался ему так легко, словно и не стоял в воздухе тяжёлый запах гниения. Чёрные частицы кружились повсюду, куда падал его взгляд, но теперь их движение уже не казалось совсем хаотичным — закономерность была и здесь, они словно скользили вдоль невидимых нитей, и пространство заполняла живая, дышащая сеть изгибов и завитков. Это было даже красиво. Внимание слизнекота привлёк донёсшийся откуда-то снизу звук. Громкий гортанный крик, сопровождаемый клацаньем зубов и резким шипением от выбросов газа. Осторожно заглянув через край, слизнекот увидел пролётом ниже двух обросших щупальцами ящеров цвета гнили, чей вид сейчас можно было угадать только по поведению. Они кружили в неком подобии территориальной стычки, но, в отличие от своих незаражённых собратьев, эти двое казались скорее танцорами, чем бойцами — плавное скольжение тел в переплетении щупалец выглядело как полёт, их сближение и отдаление — как ритуал, в котором оба знали своё место. Знали место — и играли свою роль, едины и равны. Вспомнились слова Принца. О жизни, в которой все, от букашки до бога, соединились бы вместе, ни один не выше другого. Теперь слизнекот тоже видел это. Королевство, в котором властвовал не монарх, но свобода и взаимопонимание. В котором никто не был потерян. И как же отчаянно слизнекоту захотелось стать частью этого, частью чего-то большего, чем он сам… Может, в этом единстве нашлось бы место для маленького зверька, непрошено превращённого в бога? Ведь всё, что он видел вокруг, не было смертью. Просто перерождением во что-то иное. На спине слизнекота, словно бутон, распустился клубок лиловых щупалец. Дышалось теперь легко и свободно, и незнакомое чувство овладевало слизнекотом. В нём откликалась песнь тысячи голосов, и сам он звучал с ними в унисон, вливаясь в удивительную симфонию, которая звучала всегда, но раньше казалась ему лишь шумом. Его узнавали. Его принимали. А затем от многоголосого хора отделился ещё один голос. Голос, наполнявший всё его существо нежным трепетом. «Ах, дивное, долгожданное соединение! Королевство приветствует и славит тебя, мой дорогой друг!» Он больше никогда не будет один. Даже когда его тело рассыплется в прах, его сущность и память будут жить, оставшись частью королевства вопреки всем устоявшимся законам этого мира. Везде. Всегда. …А где-то далеко, ещё не сейчас и не здесь, но неуклонно приближаясь, прорастали сквозь саму суть прогнившего мира сияющие золотом цветы.