Медные нити судьбы

Утренний свет заливал внутренний двор особняка Марселя, где разносился звон стали и заразительный смех. Эбигейл, словно танцуя, кружилась в тренировочном бою с Тьерри. Её движения были точной копией стиля Марселя — та же грация хищника, та же самоуверенная ухмылка, тот же блеск в глазах. Но было в ней что-то ещё, какая-то первобытная сила, доставшаяся от волчьей природы. — Слишком медленно, — поддразнила она, уклоняясь от удара. Медовые волосы взметнулись в воздухе, чёрные глаза сверкнули озорством. — Папа всегда говорит — если можешь победить, побеждай красиво. Тьерри попытался провести серию быстрых выпадов, но каждый его удар встречал лишь воздух: — Твой отец создал монстра. Такой же самоуверенный демон, как и он сам. — О, ты даже не представляешь насколько, — рассмеялась Эбигейл, внезапно оказываясь за его спиной. — Шах и мат. Она уже почувствовала изменение в воздухе до того, как они появились. Древняя сила, мощная и опасная, заполнила пространство. Марсель вошел во двор в сопровождении незнакомца, чья аура буквально кричала о власти и силе. — Эби, — позвал Марсель, и она уловила знакомые нотки в его голосе — так он говорил всегда, когда ситуация требовала особого внимания. Она приблизилась к ним, держась с той же королевской осанкой, которой научилась у отца. Незнакомец окинул её оценивающим взглядом, и его губы изогнулись в знакомой ухмылке — точно такую же она видела в зеркале бесчисленное количество раз. — Никлаус, — произнес Марсель, положив руку ей на плечо, — познакомься с моей дочерью, Эбигейл. — Какой… интригующий сюрприз, — протянул Клаус, и его голос прокатился по двору подобно грому. — Не знал, что ты завел семью, друг мой. — Многое изменилось за эти годы, — ответил Марсель. — Пятнадцать лет назад, во время зачистки болот… Когда я нашел её, она стояла среди хаоса и смерти. Пятилетняя девочка, чьи родители пожертвовали собой, чтобы дать ей шанс на спасение. Но знаешь, что меня поразило больше всего, Ник? Она смотрела на меня точно так же, как когда-то я смотрел на тебя — с вызовом, без страха, готовая бороться до конца. Клаус медленно обошел Эбигейл по кругу, изучая каждую деталь: — И ты не смог устоять перед искушением сыграть в спасителя? Как… сентиментально. — Я дал ей то же, что когда-то ты дал мне, — парировал Марсель. — Имя. Цель. Силу. — И превратил в свою копию, — усмехнулся Клаус. — А поскольку ты сам — моя копия… — То получилась я, — закончила Эбигейл, демонстративно копируя его фирменную ухмылку. — Разочарован? В её голосе звучал тот же властный тон, та же острая ирония, которую Клаус столько раз слышал от себя самого. Это было как смотреть в кривое зеркало — видеть собственные черты характера, преломленные через призму юности и женственности. — Напротив, — Клаус сделал шаг ближе, его глаза опасно блеснули. — Очарован. Знаешь, дорогуша, мы могли бы… — Даже не начинай, — оборвала его Эбигейл. — Твои манипуляции? Я выросла на историях о них. Твои игры? Я научилась играть в них ещё до того, как ты вернулся. Твоё обаяние? — Она рассмеялась. — Оно работает только на тех, кто не знает, что скрывается за красивой маской. — А ты думаешь, что знаешь? — В его голосе появились опасные нотки. — Я знаю достаточно, — она повторила его движение, сокращая дистанцию. — Знаю, как ты предал моего отца. Знаю, как запретил ему быть с Ребеккой. Знаю, как бросил его на растерзание Майклу. — С каждым словом её голос становился острее. — И знаю, что ты вернулся не из-за тоски по старому другу, а потому что учуял возможность вернуть себе корону. Клаус внезапно оказался прямо перед ней, их лица разделяли считанные сантиметры: — Осторожнее, маленькая волчица. Ты играешь с огнем. — Нет, — она не отступила ни на шаг. — Это ты играешь с огнем. Я — это огонь. Марсель наблюдал за их противостоянием с смесью гордости и беспокойства. Его дочь действительно унаследовала лучшие черты их обоих — харизму Клауса и его собственную несгибаемую волю. — Знаешь, что самое забавное? — продолжила Эбигейл, отступая с грациозной небрежностью. — Ты действительно думаешь, что можешь меня очаровать. Но я не одна из твоих игрушек, Никлаус. Я — дочь короля Нового Орлеана. И если ты думаешь, что сможешь использовать меня в своих играх… — Она позволила своим глазам вспыхнуть золотом. — Ты сильно ошибаешься. Клаус расхохотался, но в его смехе слышались нотки искреннего восхищения: — О, ты определенно его дочь! Та же страсть, та же гордость… — Он перевел взгляд на Марселя. — Браво, друг мой. Ты превзошел меня как учитель. — Я просто не предавал её доверия, — спокойно ответил Марсель. — И как же произошло обращение? — Клаус вернулся к изучению Эбигейл. — Уверен, это захватывающая история. Эбигейл обменялась быстрым взглядом с отцом: — Три года назад группа новообращенных вампиров решила, что может бросить вызов правилам Марселя. Они напали на человеческих туристов в Квартале. — Я была там, — её глаза потемнели от воспоминаний. — Пыталась остановить их. Один из них оказался сильнее, чем мы думали. Почти вырвал мне сердце. — Я нашел её истекающей кровью, — голос Марселя стал жестче. — Выбора не было. — И теперь ты уникальна, — протянул Клаус. — Гибрид, созданный не моей кровью. Как интересно… — Даже не думай об экспериментах, — предупредила Эбигейл. — Я не подопытный кролик. — О, дорогая, я думаю о совершенно других вещах, — он снова приблизился к ней. — Например, о том, как много мы могли бы… — Ник, — в голосе Марселя зазвенела сталь. — Я серьезно. Держись от неё подальше. — Папа, — мягко остановила его Эбигейл. — Я справлюсь. Она повернулась к Клаусу, копируя его хищную улыбку: — Знаешь что? Ты прав. Мы действительно могли бы многое. Например, я могла бы научить тебя, как принимать отказы с достоинством. — Она сделала паузу. — Кстати, где Ребекка? Я столько о ней слышала… Особенно о том, как ты контролируешь каждый её шаг. Семейная черта? Улыбка Клауса стала опасной: — Ты нарываешься, милая моя. — Нет, я просто говорю правду. Неприятно, когда кто-то видит тебя насквозь, не так ли? — Она повернулась к Марселю. — Папа, у меня тренировка с новичками через десять минут. Не хочу опаздывать. — Иди, — кивнул Марсель, не скрывая гордой улыбки. Эбигейл направилась к выходу, но остановилась рядом с Клаусом: — И да, можешь не утруждаться своими фирменными подкатами. Я предпочитаю более… утонченное общество. Когда она ушла, Клаус повернулся к Марселю: — Она великолепна. Опасна, умна и абсолютно безрассудна. — Его глаза блеснули. — Прямо как мы в молодости. — Именно поэтому держись от неё подальше, — предупредил Марсель. — Я знаю все твои игры, Ник. Я сам играл в них столетиями. — О, но разве не в этом весь смысл? — усмехнулся Клаус. — Она единственная, кто действительно может играть на нашем уровне. *** Ночной Новый Орлеан пульсировал в ритме джаза и крови. «Руссо» — негласная столица сверхъестественного мира города, сегодня была переполнена. Музыка грохотала, отражаясь от старинных стен, создавая почти осязаемую вибрацию в воздухе. Вампиры, ведьмы и люди смешались в единый водоворот на танцполе, не подозревая, что настоящая власть и интриги сосредоточились за отдельным столиком в VIP-зоне. Эбигейл сидела в мягком кожаном кресле, закинув ногу на ногу, демонстрируя идеальную осанку, которой научилась у Марселя. Черное кожаное платье подчеркивало каждый изгиб её тела, а медовые волосы были собраны в небрежный пучок, открывая длинную шею. Она лениво потягивала бурбон, наблюдая за разворачивающейся перед ней сценой с едва скрываемым весельем. Марсель и Клаус, склонившись над картой города, спорили о территориальных претензиях оборотней. Воздух между ними почти искрил от напряжения — два альфа-самца, пытающихся найти общий язык. — Они не посмеют нарушить установленные границы, — настаивал Клаус, его пальцы с опасной силой сжимали хрустальный бокал с виски. — Мы контролируем каждый квартал. — Ты недооцениваешь их отчаяние, — возразил Марсель, проводя пальцем по линии на карте. — После последней чистки они загнаны в угол. — А загнанное животное особенно опасно, — протянула Эбигейл, не поднимая глаз от своего бокала. Янтарная жидкость завораживающе переливалась в приглушенном свете. Клаус медленно повернул голову в её сторону. Его глаза, голубые как арктический лед, сверкнули интересом: — У тебя есть что добавить, любовь моя? — Не называй меня так, — она наконец подняла взгляд, встречаясь с ним глазами. — И нет, решайте сами. Я просто наблюдатель на этом празднике жизни. — Но ты единственная здесь, кто действительно понимает природу волков, — настаивал Клаус, подаваясь вперед. — Поделись своей… мудростью. Эбигейл усмехнулась, точно копируя его фирменную ухмылку: — О, теперь моё мнение что-то значит? А я думала, я здесь только для красоты. — Ты всегда найдешь способ удивить, не так ли? — раздался женский голос с характерным британским акцентом. Эбигейл медленно повернула голову и замерла. В проходе стояла Ребекка Майклсон, и время, казалось, остановилось. Высокая блондинка в красном платье, которое больше напоминало вторую кожу, излучала ту особую ауру древности и опасности, характерную для Первородных. Но было в ней что-то ещё — какая-то хищная грация, от которой у Эбигейл перехватило дыхание. — Наконец-то появился кто-то, способный поставить моего дорогого братца на место, — Ребекка грациозно скользнула в кресло рядом с Эбигейл, так близко, что их колени соприкоснулись. — Я Ребекка, хотя ты, должно быть, уже знаешь. — Сложно не знать, — Эбигейл позволила себе легкую улыбку. — Папа рассказывал… много интересного. — Правда? — Ребекка наклонилась ближе, её духи — сложная смесь жасмина и чего-то древнего, опьяняющего — окутали Эбигейл подобно невидимой вуали. — И что же он рассказывал? — Достаточно, чтобы я захотела узнать больше, — Эбигейл сделала глоток бурбона, не разрывая зрительного контакта. — Например, правда ли, что ты единственная из семьи Майклсон, у кого есть вкус? Ребекка рассмеялась, звук прокатился по коже Эбигейл подобно шелку: — О, ты определенно унаследовала острый язычок своего отца. — Не только его, — парировала Эбигейл. — Говорят, я взяла лучшее от обоих своих учителей. Клаус наблюдал за их словесным танцем с нарастающим раздражением. Его пальцы сжимали бокал так сильно, что тот начал потрескивать: — Если вы закончили этот… увлекательный обмен любезностями, у нас есть более важные вопросы. — О, Ник, — протянула Ребекка, не отрывая взгляда от Эбигейл. — Ты всегда был таким… занудой. — Она встала, протягивая руку Эбигейл. — Потанцуем? Эти мальчики могут часами обсуждать свои территории. Эбигейл приняла предложенную руку, позволяя Ребекке помочь ей подняться: — С удовольствием. Политика такая… скучная вещь. Проходя мимо Клауса, она намеренно задела его плечом: — Не скучайте тут со своими картами, старички. Мы найдем занятие поинтереснее. На танцполе Ребекка притянула её ближе, чем требовали приличия. Их тела двигались в идеальной синхронности, словно они танцевали вместе всю жизнь. — Знаешь, — прошептала Ребекка, её губы почти касались уха Эбигейл, — я начинаю понимать, почему мой брат так… одержим тобой. — А я начинаю понимать, — Эбигейл развернулась в её руках, прижимаясь спиной к груди Ребекки, — почему мой отец никогда не мог тебя забыть. С их места они прекрасно видели, как Клаус смотрит на них, его глаза потемнели от едва сдерживаемой ярости. Бокал в его руке наконец треснул, осколки впились в ладонь, но он, казалось, даже не заметил этого. — О, это будет так весело, — промурлыкала Ребекка, её руки скользнули по талии Эбигейл. — Давно никто не мог так вывести его из себя. — Я полна сюрпризов, — Эбигейл позволила своей голове откинуться на плечо Ребекки. — И это только начало нашей маленькой игры. Ночь в «Руссо» набирала обороты. Приглушенный свет окрашивал помещение в оттенки красного и золотого, создавая почти мистическую атмосферу. Бас отдавался в стенах, смешиваясь с шепотом и смехом посетителей. Эбигейл чувствовала, как алкоголь и адреналин после танцев с Ребеккой бурлят в крови. Её кожа горела, требуя прикосновений. Джеймс, темноволосый вампир из ближнего круга Марселя, оказался именно тем, что ей было нужно — молодой, красивый, достаточно сильный, чтобы не сломаться от её гибридной силы. В укромной нише, скрытой от любопытных глаз, она позволила себе потеряться в ощущениях. Его губы скользили по её шее, руки исследовали изгибы тела через тонкую ткань платья. Эбигейл запрокинула голову, прикрывая глаза. Музыка пульсировала в такт с их движениями. — Ты невероятная, — прошептал Джеймс, прижимая её к стене. Его пальцы скользнули выше по бедру, задирая подол платья. Внезапно воздух вокруг них изменился. Эбигейл почувствовала это всем своим существом — древняя сила, опасная и яростная, заполнила пространство. Прежде чем она успела среагировать, раздался характерный хруст сломанной шеи. Тело Джеймса безвольно осело на пол. Клаус стоял над ним, излучая первобытную ярость. Его глаза горели золотом, вены вокруг них почернели от гнева. На губах играла жестокая улыбка. — Какого черта ты творишь? — процедила Эбигейл, отталкиваясь от стены. Её собственные глаза вспыхнули волчьим золотом. — Спасаю тебя от ошибки, любовь моя, — Клаус шагнул ближе, вторгаясь в её личное пространство. От него исходил запах виски и власти. — Неужели ты думаешь, что этот… мальчишка достоин тебя? — А кто достоин? — она вскинула подбородок, не отступая ни на шаг. — Ты? — О, я вижу насквозь твою маленькую игру, — его пальцы коснулись её подбородка, заставляя смотреть ему в глаза. — Танцы с Ребеккой, этот спектакль с неопытным вампиром… Ты пытаешься вывести меня из себя. — Какое самомнение, — усмехнулась Эбигейл, но не отстранилась от его прикосновения. — Не всё в этом мире вращается вокруг тебя, Никлаус. — В твоём мире — да, — его большой палец скользнул по её нижней губе. — Потому что ты такая же, как я. Жаждешь власти, контроля, острых ощущений… — Ты ничего обо мне не знаешь. — Напротив, — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её губ. — Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Потому что вижу в тебе своё отражение. Ту же тьму, ту же страсть, то же стремление доминировать… В полумраке ниши Эбигейл медленно подалась вперед, её движения были текучими, как у хищника перед прыжком. Её губы, накрашенные темно-бордовой помадой, оказались в миллиметре от его. Клаус замер, как завороженный, ощущая её горячее дыхание на своей коже. Её пальцы, унизанные серебряными кольцами, невесомо скользнули по его шее, зарываясь в волосы на затылке. Прикосновение было одновременно нежным и властным. Воздух между ними загустел от напряжения. Клаус уже чувствовал вкус победы на языке — сладкий, как первая кровь после долгого голода. Но внезапно Эбигейл отстранилась, и температура вокруг них словно упала на десять градусов. Её улыбка стала острой, как лезвие кинжала. — Знаешь, что действительно забавно? — её голос был подобен морозному воздуху зимней ночи. — То, как искренне ты веришь, что можешь быть желанным. Она небрежно сбросила его руку со своего лица, словно стряхивая надоедливое насекомое: — Но правда в том, Никлаус, что ты безнадежно не в моем вкусе. — Её глаза скользнули по нему, как острие скальпеля. — Ты слишком… архаичен. Как музейный экспонат — интересный для изучения, но не для близкого знакомства. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как меняется его лицо: — Слишком много яда в твоей крови, слишком много желчи в твоих венах. Ты как старое вино, которое превратилось в уксус — горький, кислый и совершенно непригодный для… употребления. Клаус застыл, его глаза потемнели до цвета грозового неба. Древняя сила заклубилась вокруг него, как дым от адского пламени: — Ты танцуешь на краю бездны, маленькая наследница. А бездна, как известно, любит забирать тех, кто слишком самонадеян. — О, — она рассмеялась, звук прокатился по помещению подобно хрустальным колокольчикам. — Разве не этому ты учил моего отца? Танцевать на грани? — Она прошла мимо него, покачивая бедрами. — Только вот незадача… — Эбигейл остановилась у него за спиной, её шепот был подобен шелесту шелка по лезвию меча. — Я научилась не только танцевать, но и летать. Она приблизила губы к его уху: — И в следующий раз, когда решишь свернуть шею моему партнеру… помни — я не одна из твоих фарфоровых кукол, которых можно запереть в шкатулке. Я хищник, Никлаус. Такой же, как ты. — Её голос стал мягче, но от этого не менее опасным. — И я выбираю свою добычу сама. С этими словами она направилась к выходу из ниши, оставляя за собой шлейф дорогих духов и невысказанных угроз. Клаус смотрел ей вслед, его пальцы сжимались и разжимались, словно желая схватить её, удержать, подчинить. Но впервые за столетия он чувствовал себя неуверенно. В этой игре он больше не был единственным хищником. *** Утренний свет струился сквозь высокие окна особняка Марселя, превращая пылинки в золотистый танец. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе, смешанный с нотками дорогого коньяка и едва уловимым металлическим запахом крови. На массивном столе красного дерева, словно экспонат в музее древностей, лежало тело Элайджи. Его безупречный костюм был испорчен серебряным кинжалом, который пронзал сердце. Кожа Первородного приобрела пепельный оттенок, вены вокруг раны почернели — верный признак того, что клинок не просто убил его, но заточил в персональный ад. Эбигейл расположилась в глубоком кожаном кресле у камина, где тлели последние угли утреннего огня. Она вальяжно закинула ноги в высоких ботинках на подлокотник, создавая картину показного безразличия. Потрепанный томик «Портрета Дориана Грея» в её руках казался насмешкой над ситуацией — история о бессмертии и моральном падении как нельзя лучше подходила к моменту. В другой руке она держала винтажную кофейную чашку из тончайшего фарфора, наполненную смесью эспрессо и коньяка Rémy Martin. Её черные джинсы и объемный кремовый свитер создавали обманчиво мягкий образ, контрастирующий с острым взглядом карих глаз. — Впечатляющий жест, — Марсель медленно обходил стол, его шаги были неслышными на персидском ковре. — Элайджа… это серьезное заявление, Ник. — Необходимая мера, — Клаус небрежно провел пальцем по лацкану пиджака брата. — Он стал слишком… принципиальным в вопросах морали. — Ты хотел сказать — слишком честным? — Эбигейл перевернула страницу, не поднимая глаз. — Неудивительно, что ты решил от него избавиться. Клаус оказался возле её кресла молниеносным движением. Его руки впились в подлокотники: — А что думает наша юная принцесса о честности в политике? Поделишься своей… мудростью? Эбигейл перевернула очередную страницу, словно не замечая его присутствия: — Думаю, что твои комплексы среднего брата уже не помещаются в границах континента, не говоря уже о городе. — Ник, — голос Марселя прозвучал как удар хлыста. — Отойди от неё. Сейчас же. — Да брось, Марсель, — Клаус выпрямился, но остался стоять непозволительно близко к креслу. — Я просто пытаюсь вовлечь твою восхитительную дочь в дискуссию. Её… особый взгляд на вещи мог бы быть полезен. Эбигейл наконец оторвалась от книги, её взгляд был острым, как лезвие катаны: — Мой особый взгляд подсказывает, что ты патологически не способен уважать личные границы. — Она грациозно продемонстрировала ему средний палец. — Как тебе такой взгляд на вещи? Марсель издал короткий смешок, но его глаза оставались холодными: — Последнее предупреждение, Ник. Держись от неё подальше. — Иначе что? — Клаус склонил голову, как хищная птица. — Попытаешься меня убить? — Если придется, — ответил Марсель с той спокойной уверенностью, которая приходит только с веками опыта. — За неё я пойду на всё. Даже если это означает войну с Первородными. Эбигейл сделала глоток из чашки, её губы изогнулись в легкой усмешке: — Мальчики, может, вернемся к вашим грандиозным планам? Кстати, — она кивнула на безжизненное тело Элайджи, — надеюсь, вы понимаете, что когда Бекка узнает… а она узнает… вам всем придется очень быстро бегать. — О, не беспокойся об этом, любовь моя, — Клаус снова повернулся к столу. — Этот особый клинок… скажем так, Элайджа задержится в мире снов надолго. — Тогда обсуждайте, — Эбигейл демонстративно вернулась к книге. — А я продолжу наслаждаться историей о том, как власть и одержимость разрушают даже самые прекрасные души. Хотя, — она бросила быстрый взгляд на Клауса, — некоторым душам для разрушения не понадобился даже портрет. В напряженной тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине, внезапно зазвучала мелодия телефона. Эбигейл, все еще держа чашку с остывшим кофе, достала смартфон. При взгляде на экран её губы изогнулись в соблазнительной улыбке, а в глазах заплясали озорные огоньки. — М-м-м, привет, красавчик, — её голос стал низким, бархатным, наполненным обещанием. Она намеренно растягивала слова, наблюдая, как напрягается челюсть Клауса. — Уже соскучился? Я тоже не могу перестать думать о вчерашнем… Клаус сжал край стола так, что старинное дерево протестующе заскрипело. Эбигейл, наслаждаясь произведенным эффектом, грациозно потянулась в кресле. — Конечно, буду, сладкий. Закажи мне то особенное бордо… Да, именно то, — она понизила голос до интимного шепота. — Помнишь, как в прошлый раз? Двадцать минут, и я вся твоя. Она поднялась одним плавным движением, похожим на танец. Её свитер сполз с одного плеча, обнажая ключицу с россыпью едва заметных веснушек. Отставив чашку, она потянулась за курткой, словно не замечая, как потемнел взгляд Первородного. — И куда же направляется наша маленькая волчица? — процедил Клаус. Его голос был мягким, как бархат, но с отчетливыми нотками угрозы. Эбигейл неспешно застегнула молнию куртки, каждое её движение было наполнено грацией хищника: — Видишь ли, Ник, — она произнесла его имя с легкой насмешкой, — после нескольких часов в компании твоего непомерного эго… — она сделала драматическую паузу, поправляя волосы перед антикварным зеркалом, — мне срочно требуется более… приятное общество. Желательно кого-нибудь, кто родился в этом тысячелетии. Марсель, наблюдавший за этой сценой, откашлялся: — Эби… — Не волнуйся, папочка, — она приблизилась к нему, оставляя легкий поцелуй на щеке. От неё пахло дорогими духами, кофе и опасностью. — Я буду очень осторожна. Ну, может быть. Проходя мимо Клауса, она замедлила шаг. Её близость была подобна электрическому разряду: — И да, даже не думай отправлять за мной своих шпионов. В прошлый раз это закончилось… весьма печально для них. — Она наклонилась ближе, её дыхание коснулось его уха: — Ты же помнишь, что я унаследовала папин талант к творческим убийствам? Развернувшись на каблуках, она направилась к выходу, оставляя за собой шлейф духов и невысказанных вызовов. У самой двери она обернулась, одаривая обоих мужчин лучезарной улыбкой: — Не ждите меня к ужину, дорогие мои. У меня намечается… очень долгая дегустация. *** Утренний свет заливал особняк, когда Эбигейл переступила порог. Она выглядела безупречно в том же наряде, но теперь с особой, сытой грацией в движениях. Её волосы были небрежно собраны, открывая шею, на которой красовалась пара свежих отметин — молчаливое свидетельство проведенной ночи. От неё все еще исходил легкий аромат дорогого вина, смешанный с чужим парфюмом. Звуки яростного спора эхом разносились по старинным коридорам. В главном зале Ребекка, похожая на разгневанную богиню войны в алом платье от Alexander McQueen, метала молнии взглядом в своего брата. — Я всегда знала, что ты безумен, Ник, но это… — её голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Это переходит все границы! Элайджа единственный, кто столетиями хранил верность твоему параноидальному величеству! Клаус стоял у камина, сжимая хрустальный бокал с виски. Его поза излучала показное спокойствие, но желваки на скулах выдавали внутреннее напряжение: — Он сделал свой выбор, сестричка. Неверный выбор. — Выбор? — Ребекка издала горький смех. — Он выбрал защищать эту семью! От тебя самого! Марсель наблюдал за этой сценой, прислонившись к древней книжной полке. Его внешнее спокойствие было обманчивым — Эбигейл слишком хорошо знала этот настороженный взгляд своего отца. — Какая очаровательная семейная идиллия, — протянула Эбигейл, направляясь к бару. — Прямо готовый сюжет для мыльной оперы. «Первородные: История Предательства», сезон тысячный. Клаус мгновенно развернулся на звук её голоса. Его ноздри хищно раздулись, уловив чужие запахи на её коже: — А вот и наша маленькая бунтарка. Как прошла… культурная программа? — М-м-м, восхитительно, — она налила себе кофе, добавляя щедрую порцию коньяка. — Особенно впечатлила часть с наручниками. Знаешь, Ник, — она сделала глоток, глядя на него поверх чашки, — некоторым мужчинам не нужно запирать женщин в клетку, чтобы удержать их интерес. Ребекка фыркнула, её гнев на мгновение сменился искренним весельем: — О, дорогая, не трать слова. Мой брат безнадежен в вопросах отношений примерно так же, как в вопросах доверия. — Советую следить за языком, маленькая волчица, — прорычал Клаус, делая шаг к Эбигейл. Она закатила глаза: — Боже, Ник, твои угрозы такие же устаревшие, как твои манеры. Может, обновишь репертуар? За тысячу лет можно было придумать что-то оригинальнее. — Эбигейл, — предупреждающе произнес Марсель, отлипая от стены. — Что? — она изобразила невинность. — Я просто предлагаю нашему дорогому Никлаусу курсы повышения квалификации по запугиванию. А то эти средневековые методы уже не впечатляют. Ребекка внезапно оказалась рядом с ней: — Ты понимаешь, что это не игра? То, что он сделал… — О, я прекрасно понимаю, — перебила Эбигейл, её голос стал острым, как бритва. — Как понимаю и то, что ваши семейные драмы имеют свойство затягивать в свой водоворот всех окружающих. Но знаете что? — она обвела присутствующих насмешливым взглядом. — Может, хватит уже этих шекспировских страстей? Давайте просто признаем, что ваш брат — контролирующий маньяк с комплексом бога, и двигаться дальше? — Контролирующий маньяк? — Клаус растянул губы в опасной улыбке. — Как грубо, любовь моя. Я предпочитаю термин «стратегический мыслитель». — О, конечно, — Эбигейл допила кофе одним глотком. — Потому что убийство собственного брата — это верх стратегического мышления. Просто учебник по семейному бизнесу. — Ты не понимаешь… — начал Клаус, но Ребекка перебила его: — Нет, это ты не понимаешь, Ник! Твоя паранойя уничтожает всё, к чему прикасается. Всегда. Эбигейл достала телефон, проверяя время. Её пальцы скользнули по экрану, набирая сообщение: — Как бы ни была увлекательна эта семейная терапия, мне пора. У меня тренировка с новичками. — Какая тренировка? — Клаус мгновенно переключил внимание на неё. — Я думал, мы могли бы прогуляться. Обсудить… будущее. Эбигейл подняла бровь, её губы изогнулись в насмешливой улыбке: — Будущее? Серьезно? — Она направилась к выходу, на ходу доставая из сумки перчатки для спарринга. — Знаешь, после того как ты заколол собственного брата, я как-то не горю желанием обсуждать с тобой что-либо. Особенно будущее. — Эби… — В его голосе появились угрожающие нотки. — Даже не начинай, — она развернулась, и в её глазах мелькнуло что-то хищное. — У меня двадцать новых вампиров, которых нужно научить не быть идиотами в бою. И поверь, их общество сейчас гораздо привлекательнее твоего. Марсель, до этого молча наблюдавший за перепалкой, слегка улыбнулся: — Передай Джеймсу, пусть не забывает про защиту левого фланга. — Конечно, папочка, — Эбигейл послала ему воздушный поцелуй. — Кстати, — она остановилась в дверях, — когда закончите свои семейные разборки, может, подумаете о том, что город не будет вечно терпеть ваши игры престолов? Не дожидаясь ответа, она вышла, оставляя за собой шлейф дорогих духов и недосказанных угроз. Её каблуки отбивали четкий ритм по мраморному полу — уверенный, как её характер, и опасный, как её намерения. — Она становится всё больше похожей на тебя, — заметила Ребекка, глядя на Марселя. — Нет, — тот покачал головой, — она становится кем-то гораздо более опасным. Она становится собой. Клаус мрачно смотрел вслед удаляющейся фигуре, его пальцы сжимали бокал так, что тот наконец треснул, осыпая пол осколками и каплями виски. *** Древний двор церкви Святой Анны превратился в поле битвы. Брусчатка, помнящая сотни лет истории, теперь была усеяна телами вампиров. Воздух пропитался металлическим привкусом крови и горечью предательства. В центре этого хаоса возвышался Клаус Майклсон — первородный гибрид, чья рубашка превратилась в окровавленные лохмотья, а на лице застыло выражение дикого триумфа. Его глаза все еще светились янтарным волчьим огнем, а с клыков капала кровь поверженных врагов. Эбигейл появилась в арочном проеме словно призрак — бесшумно и грациозно. Её каблуки не издавали ни звука, когда она спускалась по древним ступеням, лавируя между телами. Она окинула взглядом место резни, задержавшись на фигурах Ребекки и Марселя, стоящих вместе — их сплетенные пальцы красноречивее любых слов говорили о свершившемся предательстве. — Какая восхитительная картина, — протянула она, её голос разрезал тяжелую тишину. — Шекспир бы рыдал от зависти. Запретная любовь, предательство семьи… — Она театрально вздохнула. — Только вместо Монтекки и Капулетти у нас Майклсоны и… о, погодите-ка. Это же мой папочка. Она двигалась как хищница, каждый шаг был наполнен грацией и скрытой угрозой. Её темное платье колыхалось при движении, создавая иллюзию текущей тени. — Знаешь, Ник, — она остановилась в паре шагов от него, — я чувствую себя такой… брошенной. — Её губы изогнулись в притворно печальной улыбке. — Моя обожаемая недоинтрижка и мой родной отец… — она прижала руку к сердцу. — Как думаешь, можно ли умереть от разбитого сердца? Клаус, несмотря на только что пережитую бойню, уловил нотки игры в её голосе. Его окровавленные губы растянулись в опасной усмешке: — И как же мы можем исцелить твою рану, маленькая волчица? — М-м-м… — Эбигейл сократила расстояние между ними до минимума. От неё пахло дорогими духами и опасностью, этот аромат причудливо смешивался с запахом крови на его коже. — Говорят, лучшее лекарство от предательства — это… — она провела пальцем по его груди, оставляя дорожку на крови, — …особая форма возмездия. — Эбигейл! — голос Марселя прогремел как гром. — Да, папочка? — она обернулась, её глаза искрились притворной невинностью. — Ты что-то хотел сказать? Может быть, объяснить, почему решил переспать с сестрой человека, который веками терроризировал нашу семью? Ребекка дернулась: — Эби, милая, это не… — Не что, Бекс? — Эбигейл изогнула бровь. — Не то, чем кажется? О, поверь, все именно то, чем кажется. — Она снова повернулась к Клаусу. — Так что скажешь, большой злой волк? Поможешь маленькой девочке отомстить за разбитое сердце? Клаус медленно поднял руку, проводя окровавленными пальцами по её щеке. Его глаза потемнели от желания и чего-то более опасного: — С превеликим удовольствием, любовь моя. У меня есть множество… интересных идей. — Даже не думай об этом, Никлаус, — прорычал Марсель, делая шаг вперед. — Почему нет? — Клаус не отрывал взгляда от лица Эбигейл. — Ты украл мою сестру, я утешу твою дочь. Разве это не справедливый обмен? Эбигейл прикусила губу, сдерживая торжествующую улыбку: — Видишь, папа? Он понимает поэзию момента. В отличие от некоторых. В древней церкви Святой Анны воздух загустел от напряжения. Марсель стоял, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, его взгляд метался между дочерью и Первородным. — Ты танцуешь на краю бездны, Эбигейл, — процедил он сквозь зубы, каждое слово сочилось ядом отцовской ярости. Эбигейл скользнула ближе к Клаусу, её пальцы лениво очертили контур его груди сквозь разорванную рубашку: — Разве не ты говорил мне, папочка, что самые сладкие плоды растут над самой пропастью? Ребекка, уловив опасные нотки в голосах обоих мужчин, решительно схватила Марселя за руку: — Нужно проверить выживших и укрепить периметр. — Её взгляд, брошенный на брата, был острее кинжала. — Эти двое… пусть решают сами. — Я не оставлю её наедине с ним. — Боишься, что история повторится? — Эбигейл изогнула бровь, окидывая взглядом усеянный телами двор. — Думаю, сегодняшний вечер прекрасно демонстрирует, что бывает с теми, кто переходит дорогу нашему Нику. Когда шаги Марселя и Ребекки растворились в лабиринте коридоров, воздух между оставшимися наполнился электричеством. Эбигейл медленно развернулась к Клаусу — каждое её движение было отточено, как у пантеры перед прыжком. — Знаешь, — промурлыкала она, — есть что-то завораживающее в том, как ты превращаешь своих врагов в произведение искусства. Клаус следил за ней, как волк за добычей, его глаза все еще светились древним золотом: — А в тебе есть что-то завораживающее, когда ты играешь роль невинного ангела. — Кто сказал, что это роль? — она оказалась в опасной близости от него. Их поцелуй был подобен столкновению двух хищников — яростный, голодный, первобытный. Она намеренно прикусила его губу до крови, он ответил, зарываясь пальцами в её волосы, властно притягивая ближе. Их языки сплетались в древнем танце доминирования, каждый стремился подчинить, каждый жаждал победы. Эбигейл первой разорвала поцелуй, её глаза блестели от адреналина: — Неужели грозный Первородный не может укротить одну маленькую волчицу? Рычание Клауса отразилось от стен, когда он впечатал её в холодный камень. Его взгляд потемнел от желания: — Осторожнее со словами, любовь моя. Я могу принять их за приглашение. — М-м-м, — она провела языком по его шее, смакуя вкус крови и власти, — а что, если это оно и есть? Следующий поцелуй был еще более неистовым. Она изогнулась навстречу, когда его рука скользнула по её бедру, оставляя синяки. Её ногти расчертили его плечи алыми линиями. Каждое прикосновение было сражением, каждый вздох — борьбой за превосходство. — Ты ступаешь по лезвию моего кинжала, маленькая волчица, — прошептал он в её губы. — Возможно, — она прикусила мочку его уха, — я жажду почувствовать его остроту. В полумраке церкви их силуэты сплетались в первобытном танце. Тусклый свет луны, проникающий через витражи, окрашивал их кожу в мистические оттенки. Эбигейл запрокинула голову, позволяя его губам исследовать изгиб своей шеи, пока её пальцы блуждали по его спине, оставляя алые следы страсти. — Знаешь, — выдохнула она между поцелуями, — я представляла эту встречу сотни раз, но реальность… — Превосходит все фантазии? — его голос был хриплым от желания, пока руки скользили по её телу, срывая шелк платья. Древние стены церкви, видевшие столько историй, теперь стали свидетелями их неистовой страсти. Каждое прикосновение было как электрический разряд, каждый поцелуй — как глоток самого крепкого вина. Эбигейл обвила ногами его бедра, прижимаясь ближе, растворяясь в его объятиях. — Мой демон, — прошептала она, впиваясь зубами в его плечо. — Моя волчица, — ответил он, сжимая её бедра до синяков. Их стоны эхом отражались от сводчатого потолка, сливаясь в единую симфонию страсти. Время потеряло значение — существовали только они двое, их переплетенные тела и неутолимая жажда друг друга. Много позже, когда первые лучи рассвета начали просачиваться через витражи, Эбигейл лениво водила пальцем по его груди, рисуя невидимые узоры на коже. — Что ж, — промурлыкала она, разглядывая свое отражение в разбитом церковном зеркале и поправляя растрепанные волосы, — теперь я понимаю, почему они называют тебя первородным грехом. Клаус усмехнулся, наблюдая за тем, как она пытается привести в порядок остатки своего платья: — А я начинаю понимать, почему Марсель так отчаянно пытался держать тебя подальше от меня. — О да, — она повернулась к нему с озорной улыбкой, — теперь у папочки появился настоящий повод для беспокойства. Он притянул её для еще одного поцелуя — медленного, глубокого, обещающего: — Думаю, нам стоит дать ему больше поводов. — М-м-м, — она прикусила его нижнюю губу, — возможно, прямо сейчас? Солнце медленно поднималось над Новым Орлеаном, окрашивая небо в кроваво-красные тона, но для них этот рассвет был только началом новой главы их истории — истории, написанной страстью, властью и неукротимым желанием обладать друг другом. *** В древнем особняке Майклсонов, где каждый камень помнил столетия кровавой истории, воздух был напоен ароматами магии и власти. Витражные окна, расписанные сценами из древних легенд, отбрасывали калейдоскоп теней на мраморный пол, а пламя бесчисленных свечей отражалось в венецианских зеркалах, создавая иллюзию бесконечности. За массивным столом из чёрного дуба, инкрустированным серебром, собрался весь сверхъестественный бомонд Нового Орлеана — от древнейших вампиров до могущественных ведьм. Клаус, облачённый в безупречно скроенный костюм с платиновой булавкой для галстука в форме волчьей головы, излучал первородную мощь. Его присутствие заполняло пространство подобно надвигающейся грозе. Хейли сидела справа от него, сохраняя молчание — её изумрудное платье от Валентино элегантно подчёркивало первые признаки беременности, а в глазах застыла настороженность загнанного зверя. — Полагаю, настало время обсудить насущные вопросы, — произнёс Клаус, его бархатный голос эхом отразился от старинных фресок. — У нас появились определённые… разногласия с местными стаями. Внезапно массивные дубовые двери распахнулись с драматичной медлительностью. Эбигейл вплыла в зал с грацией прирождённой хищницы, каждое её движение излучало опасную элегантность. Медные волосы, уложенные в сложную причёску, мерцали в свете канделябров подобно расплавленному золоту, а в бездонных чёрных глазах отражалось пламя сотен свечей. Чёрное шёлковое платье струилось по фигуре подобно теням, а древний кулон-полумесяц пульсировал загадочным светом. — Прошу простить моё опоздание, — произнесла Эбигейл, скользя к столу с кошачьей грацией. — Дела в Квартале становятся всё занимательнее. Представьте, кто-то распространяет слухи о грядущей революции. — Она опустилась в кресло рядом с Марселем, расправляя складки платья. — Просто поразительно, как быстро распространяется паника среди сверхъестественных существ. — Рад, что ты почтила нас своим присутствием, — протянул Клаус с едва уловимой насмешкой, его пальцы рассеянно поглаживали хрустальный бокал. — Твоё чувство времени, как всегда, безупречно. — О, я не могла пропустить очередную премьеру в театре имени Никлауса Майклсона, — парировала она с обезоруживающей улыбкой, поправляя древний кулон. — Твои представления всегда такие… душераздирающие. София, одна из ведьм, спрятала улыбку за бокалом вина, а молодой вампир Джош заметно напрягся, предчувствуя надвигающуюся бурю. — Как я говорил, — продолжил Клаус, его взгляд скользнул к Хейли, в глазах мелькнуло что-то похожее на торжество, — у нас появилась новость, которая изменит расстановку сил в городе. Мисс Маршалл ожидает ребёнка. Моего ребёнка. Тишина, повисшая в зале, казалась осязаемой. Эбигейл замерла, её чёрные глаза расширились от искреннего изумления. Она медленно перевела взгляд на Хейли, и маска насмешливого равнодушия сменилась неподдельным сочувствием. — Поздравляю, — произнесла она мягко, и в её голосе не осталось и следа прежней иронии. — Правда, искренне поздравляю. Хотя, — она бросила быстрый взгляд на Клауса, — быть связанной с семейством Майклсонов — испытание не для слабых духом. Если тебе когда-нибудь понадобится убежище или просто дружеский совет — моя дверь всегда открыта. — Какая трогательная забота, — усмехнулся Клаус, обходя стол. Подсвечники отбрасывали зловещие тени на его лицо. — Особенно учитывая, что все оборотни города вскоре окажутся… несколько ограничены в своих перемещениях. — Неужели? — Эбигейл откинулась в кресле с грациозной небрежностью. — И как же ты планируешь объяснить своему будущему ребёнку массовое истребление его сородичей? «Видишь ли, солнышко, папочка просто решил немного подкорректировать демографическую ситуацию»? По залу прокатился приглушённый смешок. Даже некоторые вампиры из ближнего круга Клауса с трудом сдерживали улыбки. — Следи за языком, — прорычал Клаус, его глаза на мгновение вспыхнули золотом. — О, прошу прощения, — она театрально прижала руку к сердцу. — Я забыла, что мы теперь используем более политкорректные термины. «Стратегическая реорганизация популяции»? Или «оптимизация сверхъестественных ресурсов»? Марсель положил предупреждающую руку на плечо дочери, но она лишь одарила его успокаивающей улыбкой: — Всё в порядке, отец. Я просто поддерживаю светскую беседу о предстоящей этнической чистке. Разве не этим занимаются на всех приличных раутах? — На рассвете, — процедил Клаус, его голос источал арктический холод, — мы начнём зачистку территории. И я настоятельно советую тебе определиться со своей позицией. — Как будто у кого-то есть реальный выбор, когда Первородный входит во вкус, — она поднялась одним плавным движением, подобно разворачивающейся кобре. — Знаешь, тебе стоило бы написать руководство: «Как отпраздновать грядущее отцовство кровавой баней». Бьюсь об заклад, оно произвело бы фурор в определённых кругах. Она грациозно направилась к выходу, но остановилась возле Хейли: — Я серьёзно насчёт помощи, — произнесла она тихо, так, чтобы слышала только будущая мать. — В этом городе непросто найти настоящих друзей, особенно когда весь мир летит в тартарары. У дверей она обернулась в последний раз, её медные локоны сверкнули в свете свечей: — И, Клаус, — её голос сочился сладким ядом, — в следующий раз, когда решишь устроить очередной переворот, может, придумаешь что-нибудь оригинальное? Геноцид уже настолько избит, что даже туристы в Квартале делают на него ставки. Двери закрылись за ней беззвучно, но её присутствие, казалось, всё ещё витало в воздухе, подобно аромату дорогих духов. Клаус смотрел ей вслед, его пальцы сжимали бокал с такой силой, что тончайший хрусталь угрожал рассыпаться. — Что ж, — произнёс он наконец, и его голос был подобен шелесту смертоносной стали, — кажется, некоторым необходимо преподать урок хороших манер. — Даже не думай, — тихо, но твёрдо произнёс Марсель. — Моя дочь не из тех, кто забывает обиды. Или прощает обидчиков. В наступившей тишине было слышно, как тикают старинные часы работы мастеров династии Людовика XIV, отсчитывая минуты до рассвета. *** Утренний свет заливал холл особняка Майклсонов, превращая антикварную мебель в произведения искусства. Эхо древней магии отражалось от стен, создавая почти осязаемую атмосферу власти и истории. В этот величественный интерьер ворвался аромат свежей выпечки, сопровождаемый звонким смехом и шелестом пакетов. Эбигейл появилась в дверях подобно солнечному лучу, нагруженная пакетами из лучших магазинов города. Её медные волосы, собранные в небрежный пучок, создавали вокруг головы подобие огненного ореола, а в чёрных глазах плясали озорные искорки. Простые джинсы и свитерцвета топлёного молока только подчеркивали её природную грацию. — Специальная доставка для будущей мамочки! — объявила она, лавируя между антикварными комодами и древними статуями. — У меня тут целый набор «Как избежать убийства Первородного во время беременности». Она начала выкладывать содержимое пакетов на столик XVIII века, каждый предмет сопровождая комментарием: — Органические витамины из того милого магазинчика в Садовом квартале, — она достала изящную коробочку. — Экологически чистые фрукты от фермеров Луизианы. О! И это… — она извлекла элегантную коробку из знаменитой французской кондитерской, — шоколадные круассаны от мадам Бланш. Потому что, — она понизила голос до заговорщического шёпота, — иногда даже будущим мамам волчат нужно что-то посерьёзнее морковных палочек. Клаус материализовался рядом с ней бесшумно, как тень. Его присутствие мгновенно наэлектризовало воздух. Он потянулся к её губам с той особой властностью, которая въелась в его движения за тысячу лет существования. Эбигейл ловко увернулась, но не отстранилась — её губы оказались у самого его уха. — Даже не думай, — прошептала она, её дыхание обожгло его кожу. — Один страстный эпизод в церкви не делает меня твоей собственностью. — Она отступила на шаг, окидывая его оценивающим взглядом. — Хотя должна признать… для тысячелетнего старика ты демонстрируешь впечатляющую… выносливость. — Это не просто интрижка, любовь моя, — его голос стал низким, почти рычащим, в нём слышались нотки той древней силы, что текла в его венах. — Ты мне нравишься. По-настоящему. Эбигейл замерла, её пальцы застыли на очередной коробке. Медленно, с грацией хищницы, она повернулась к нему: — О, правда? — её голос сочился сладким ядом. — И сколько женщин слышали эти слова за последнюю тысячу лет? — Она сделала паузу, наблюдая, как меняется его лицо. — Дай подумать… Татия? Аврора? Кэролайн? Или мы считаем только тех, кто дожил до следующего рассвета? Она подхватила пакеты и направилась к кухне, каждое её движение было наполнено природной грацией и намеренной провокацией: — Прости, дорогой, но мне нужно накормить твою беременную волчицу чем-то существеннее, чем твои сладкие речи. — Она остановилась в дверях, бросив через плечо: — Кстати, если хочешь произвести впечатление… — её глаза блеснули лукавством, — попробуй что-нибудь оригинальнее, чем «ты мне нравишься». Серьёзно, даже подростки в старшей школе проявляют больше креативности. В воздухе повис аромат её духов — сложная композиция из белых цветов и чего-то опасного, дикого. Клаус смотрел ей вслед, его пальцы сжимались и разжимались, выдавая внутреннюю борьбу. Впервые за столетия он встретил кого-то, кто видел его насквозь и не боялся об этом заявить. Кого-то, кто играл в его игры по своим правилам. На кухне раздался смех Хейли, смешанный с голосом Эбигейл, рассказывающей какую-то историю. Клаус позволил себе лёгкую улыбку — возможно, его маленькая волчица права. Пора придумать что-то действительно оригинальное. *** В тот вечер Эбигейл обнаружила на своей кровати сногсшибательное чёрное платье последней коллекции — произведение искусства из шёлка и кружева, которое даже в модных журналах существовало только как легенда. Рядом лежала записка, написанная элегантным почерком, который мог принадлежать только одному самовлюблённому Первородному: «Позволь мне показать тебе настоящую магию. 8 вечера. P.S. Если скажешь, что у тебя болит голова, я обижусь на следующую тысячу лет». — О боже, — простонала она, закатывая глаза, — он действительно думает, что дорогое платье и записка в стиле «таинственный поклонник» произведут на меня впечатление? — Но её пальцы уже поглаживали идеальную ткань. — Хотя, должна признать, вкус у него отменный. Когда она спустилась в холл ровно в 8:05 (потому что пунктуальность — это скучно), Клаус ждал её, облачённый в костюм, который заставил бы Тома Форда уйти на пенсию от зависти. Его поза излучала такую самоуверенность, что можно было подумать, будто он изобрёл само понятие стиля. — Ты опоздала, любовь моя, — протянул он с той особой ухмылкой, которая обычно предшествовала чьей-нибудь смерти. — О, прости, — она театрально прижала руку к сердцу. — Я забыла, что некоторым из нас потребовалась тысяча лет, чтобы научиться одеваться со вкусом. Должно быть, ты встаёшь на рассвете, чтобы всё успеть? Вместо ответа он протянул ей руку и повёл к выходу, где их ждал Rolls-Royce Phantom 1925 года — автомобиль настолько роскошный, что даже время не осмелилось его тронуть. — Серьёзно? — фыркнула Эбигейл. — Старинный Роллс? Может, ещё и серенаду споёшь? — Не искушай меня, дорогая. Я знаю несколько средневековых баллад, от которых твои уши завянут. Но вместо обычной дороги машина внезапно оказалась на пустынной трассе, залитой лунным светом, которая определённо не существовала на картах Луизианы. — Что за… — Эбигейл прижалась к окну. — Если это твой способ сказать «давай сбежим вместе», то у меня плохие новости — я смотрела «Сумерки» и знаю, чем заканчиваются такие поездки. Клаус рассмеялся — звук, который большинство существ слышало перед смертью, но сейчас в нём звучало искреннее веселье: — Помнишь ту глупую ведьмочку? Она помогла создать небольшой… временной карман. — Временной карман? — Эбигейл изогнула бровь. — Звучит как название коктейля в баре для сверхъестественных существ. Машина остановилась у величественного особняка, который, казалось, был соткан из лунного света и теней. Внутри их ждал роскошный зал, где каждая деталь принадлежала разным эпохам — люстры времён Людовика XIV соседствовали с современными арт-инсталляциями, а антикварная мебель контрастировала с голографическими проекциями. — Добро пожаловать в мою личную коллекцию времени, — произнёс Клаус с той особой драматичностью, которую можно приобрести только за тысячу лет практики. — Впечатляет, — протянула Эбигейл, осматриваясь. — Хотя я ожидала больше черепов бывших врагов. Ты становишься мягким на старости лет? В центре зала стоял накрытый стол, где блюда сменяли друг друга сами собой — изысканные деликатесы из разных эпох и стран. — Вино из погребов Римской империи, — он протянул ей бокал с рубиновой жидкостью. — Его вкус не изменился за две тысячи лет. — Надеюсь, это не метафора для твоего характера, — она приняла бокал с озорной улыбкой. — Потому что, знаешь, иногда перемены — это хорошо. Вокруг них начали появляться призрачные фигуры — танцующие пары из разных времён. Клаус начал представлять каждую: — Это Генрих VIII и Анна Болейн… — О, прекрасный пример здоровых отношений, — перебила Эбигейл. — Надеюсь, это не намёк? — А это Наполеон и Жозефина… — Ещё один великий романтик. Дай угадаю — он тоже был твоим другом? На стенах проецировались сцены из прошлого — великие битвы и тихие триумфы, моменты страсти и мгновения покоя. — Это место существует вне времени, — продолжил он, ведя её по залу. — Здесь собраны тысячи лет историй и воспоминаний. — Потрясающе, — кивнула она. — Ты создал буквальный музей своего эго. Даже Канье Вест впечатлился бы. Пространство вокруг них менялось — Париж времён Прекрасной эпохи, древние сады Вавилона, бал в Зимнем дворце… — Я видел рождение и падение империй, — его голос стал мягче. — Был свидетелем величайших триумфов и трагедий человечества. — И записывал всё это в свой сверхъестественный Фейсбук? — она не могла удержаться. — Хэштег «живу вечно, пишу как дышу»? Но когда он повернул её к себе, его взгляд был непривычно серьёзным: — Знаешь, что я понял за все эти столетия? Все эти моменты истории меркнут по сравнению с одним настоящим мгновением с тем, кто действительно понимает твою душу. Эбигейл на секунду потеряла дар речи, но быстро восстановилась: — Вау, — выдохнула она. — Ты репетировал эту речь перед зеркалом? Потому что звучит почти как из тот самый дешёвый сериал про любовный треугольник вампиров. Но её глаза смягчились, когда она увидела искренность в его взгляде. В этом калейдоскопе времён и судеб она видела не просто могущественного Первородного, а одинокую душу, искавшую своё отражение столетиями. — Знаешь что? — она сделала глоток древнего вина. — Для тысячелетнего параноика с манией величия… это было довольно мило. — Мило? — он изобразил оскорблённую невинность. — Я создал пространственно-временной континуум для нашего первого свидания, а ты называешь это милым? — Ну, — она прижалась к нему ближе, — если хочешь произвести по-настоящему большое впечатление… — её губы оказались у его уха, — в следующий раз просто признай, что я была права насчёт твоего нового пиджака. Клаус расхохотался — искренне, по-настоящему, впервые за много лет: — Ты невозможна. — Я знаю, — она улыбнулась, глядя на танцующие призрачные пары. — Поэтому я тебе и нравлюсь. В воздухе повисла особая тишина, наполненная отзвуками тысячелетий. Клаус внезапно стал непривычно серьёзным, его обычная маска самоуверенности слегка треснула: — Я знаю, что не идеален, — произнёс он, и эти слова, казалось, дались ему сложнее, чем все кровавые битвы за последнюю тысячу лет. — Параноик, тиран, эгоист с манией величия — список моих недостатков длиннее, чем история человечества. — Ого, — Эбигейл картинно схватилась за сердце. — Никлаус Майклсон признаёт свои недостатки? Мне срочно нужно это записать. Дата, время, свидетели… — А ты, — он сделал шаг ближе, — дочь человека, которого я предал. Воспитанная на историях о моей жестокости. Слишком умная, слишком острая на язык, слишком… — он замолчал, подбирая слова. — Слишком идеальная? — подсказала она с озорной улыбкой. — Слишком настоящая, — его голос стал мягче. — Просто… дай мне шанс. Один шанс доказать, что я могу быть лучше. Ради тебя. Эбигейл задумчиво покрутила бокал с древним вином: — Знаешь, для человека, который провёл тысячу лет, убеждая всех в своём совершенстве, признание недостатков — это… почти мило. — Она сделала паузу. — Хотя «почти» — ключевое слово. Внезапно она преодолела разделяющее их расстояние и поцеловала его — медленно, глубоко, с той особой страстью, которая была её фирменным знаком. Когда она отстранилась, в её глазах плясали озорные огоньки: — Но учти, если ты меня разочаруешь… — она провела пальцем по его подбородку, — я провела много времени, изучая древние гримуары. Знаю как минимум сотню способов превратить бессмертие в очень, очень неприятный опыт. — Это угроза, любовь моя? — усмехнулся он. — Нет, — она снова поцеловала его, на этот раз легко, дразняще. — Это обещание. И, кстати, — она отстранилась с лукавой улыбкой, — если ты думаешь, что временной карман и древнее вино освобождают тебя от обязанности водить меня на нормальные свидания… ты глубоко заблуждаешься. *** Пятнадцать лет спустя Особняк Майклсонов застыл в скорбной тишине, каждый предмет, казалось, излучал фантомную боль утраты. Эбигейл стояла у окна кабинета Клауса, её отражение в старинном стекле выглядело призрачным. Она не плакала — за последние дни её глаза высохли от слёз. На столе всё ещё лежал его последний незаконченный набросок — портрет Хоуп, смеющейся над чем-то. Рядом — недопитый бокал виски, словно он только что вышел и вот-вот вернётся. Её пальцы невольно коснулись древнего кулона на шее — его подарок с того самого первого свидания в временном кармане. «Носи его всегда, любовь моя. Он хранит частицу моей вечности». Теперь эта вечность оборвалась, оставив после себя только воспоминания и боль, такую острую, что каждый вдох казался пыткой. Хоуп сидела в кресле отца, такая юная и потерянная, но с той же несгибаемой силой в глазах, что была у обоих её родителей. Её рыжие волосы в свете заката создавали вокруг головы огненный ореол, делая её похожей на древнюю богиню скорби. — Я не могу здесь оставаться, — прошептала Хоуп, сжимая в руках отцовский волчий кулон. — Но и уйти не могу. Каждая комната… каждый угол… Эбигейл глубоко вдохнула, загоняя собственную боль поглубже. Сейчас не время для её горя. Не время оплакивать мужчину, который научил её любить так яростно, что даже смерть казалась незначительной помехой. — Знаешь, что сказал мне твой отец перед… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Перед тем, как отправиться на свою последнюю битву? Она опустилась перед креслом на колени, взяв руки Хоуп в свои. Их пальцы были одинаково холодными, словно смерть Клауса забрала тепло у них обеих. — Он сказал: «Моя маленькая волчица, ты единственная, кому я могу доверить самое дорогое, что у меня есть — нашу девочку. Научи её всему — и своей силе, и своей дерзости. Научи её смеяться над опасностью и никогда не склонять голову. Но главное… — она сделала паузу, сглатывая комок в горле, — научи её жить полной жизнью, а не существовать в тени нашей смерти». — Он правда это сказал? — Хоуп подняла на неё заплаканные глаза. — Ну, — Эбигейл заставила себя улыбнуться, хотя каждый мускул лица протестовал против этого движения, — вообще-то он добавил что-то вроде «и если какой-нибудь мальчишка посмеет приблизиться к ней раньше, чем через сто лет, я восстану из мёртвых». — Она подмигнула, вызвав слабую улыбку у девушки. — Но, думаю, эту часть мы можем проигнорировать. В конце концов, я всегда была той ещё бунтаркой. Она поднялась, подходя к книжным полкам. Здесь каждая книга хранила отпечаток его пальцев, каждый корешок помнил его прикосновения. Эбигейл провела рукой по древним томам, борясь с желанием прижаться к ним лицом и вдохнуть его исчезающий запах. — Послушай, милая, — её голос стал тверже. — Я знала твоего отца лучше, чем кто-либо. Знала каждую грань его души — и тёмную, и светлую. — Она обернулась к Хоуп. — И его самым большим страхом было не то, что он умрёт. А то, что ты проведёшь жизнь, пытаясь быть его копией или искупить его грехи. Она подошла к мольберту, где стоял незаконченный портрет: — Твой отец прожил тысячу лет, создавая легенду. Твоя мать была воплощением силы и благодатью под давлением. Но ты… — Эбигейл мягко коснулась щеки девушки, — ты должна создать свою собственную историю. — А если я не справлюсь? — прошептала Хоуп. — Если подведу их память? Эбигейл почувствовала, как её сердце сжимается от боли — той же неуверенности она боялась сама. Как продолжать жить, когда половина твоей души ушла? Как быть достойной его наследия? — О, дорогая, — она рассмеялась, и в её смехе слышалась та же сила, что когда-то покорила Первородного, — ты дочь Никлауса Майклсона и Хейли Маршалл. Крестница Эбигейл Жерар, под чьей опекой ты теперь. — Она приподняла подбородок девушки. — «Не справиться» — это не про нашу семью. Она протянула руку: — Пойдём. У меня есть особняк в Квартале с видом на весь город. Там достаточно места для твоих картин, твоей магии и всех тех неприятностей, в которые мы обязательно влипнем. — Её глаза блеснули. — К тому же, у меня есть целая коллекция историй о твоём отце, которые заставят тебя смеяться до слёз. Хоуп нерешительно взяла её за руку: — Расскажешь мне о них? Настоящие истории, не легенды? — О, милая, — Эбигейл обняла её, позволяя себе на мгновение представить, что обнимает его, — я расскажу тебе всё. О том, как твой отец был самым невыносимым, самовлюблённым и одновременно самым удивительным существом во вселенной. О том, как твоя мать могла одним взглядом усмирить целую армию вампиров. — Она сделала паузу, борясь с подступающими слезами. — И о том, как сильно, безумно сильно они любили тебя. Когда они покидали особняк, закат окрасил небо в те же оттенки меди, что и их волосы. Эбигейл крепче сжала руль его любимого автомобиля, позволяя себе на мгновение погрузиться в воспоминания о том, как они вместе гоняли по ночному городу, как он учил её управлять этим зверем, как смеялся над её первыми неудачными попытками. — Знаешь что? — она повернулась к Хоуп, пряча за улыбкой бездну своей боли. — Давай я научу тебя водить. Твой отец убил бы меня за это, но… — она сглотнула комок в горле, — думаю, он бы гордился. Он всегда любил небольшой хаос. Позже той ночью, когда Хоуп наконец уснула, Эбигейл стояла на балконе своего особняка, сжимая в руке бокал его любимого виски. Луна заливала Французский квартал серебряным светом, и где-то вдалеке играл джаз — такой же печальный, как боль в её сердце. — Я сдержу своё обещание, любовь моя, — прошептала она в ночь. — Я позабочусь о нашей девочке. Научу её всему, что знаю. — Её голос дрогнул. — Но боже, как же мне тебя не хватает… Она подняла бокал, салютуя невидимым звёздам: — За тебя, мой невозможный, невыносимый, единственный Первородный. За тысячу лет, которые ты прожил. И за вечность, которую ты оставил в моём сердце.