Спящий Лев

Утро пришло беспощадно. Слишком яркое — свет прорезал шторы, будто пытался прожечь веки. Слишком быстрое — будто ночь обманула, не дав ей отдохнуть ни минуты. Слишком шумное — даже собственное дыхание казалось гулом. Реджина проснулась не от будильника, не от внешнего звука — от собственного тела. Голова раскалывалась. Виски пульсировали с упрямой монотонностью. Будто кто-то невидимый бил молотком изнутри, ровно в такт её мыслям. Она медленно села в кровати. Простыня сбилась на пол, волосы прилипли к шее, кожа казалась чужой. Провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть с него ночь. Но пальцы замерли на губах. Поцелуй. Резкая вспышка воспоминания — её спина, прижатая к колонне, и Эмма… Глаза, наполненные отчаянием. Губы, дрожащие. Жар прикосновения. Пульс, гремящий в ушах. Вкус. Господи… Что она сделала? Почему? Как она вообще осмелилась?.. Реджина сжала виски, будто хотела выдавить из головы саму память. Это же девчонка. Подчинённая. Ребёнок, по сути. Я руководитель. Это… это безумие. Что она теперь подумает? Что между нами что-то может быть? Что это… позволительно? Как я это допустила? Почему не отчитала там же?.. Она резко встала, пошатнулась, пошла в ванную. Две таблетки, стакан воды, холодная вода в лицо. Нельзя думать об этом. Никто не должен узнать. Никогда. Ни Робин. Ни Кэтрин. Ни Томас. Никто. И она — Эмма — она должна понять, что это была ошибка. Безумие. Приступ эмоций. Который нужно забыть. Соберись. Забудь. Ничего не случилось. Но что-то случилось. И память тела не лгала. И страх сидел под кожей, как игла — тонкая, ядовитая. ---------------------------------------------------------------------------------------- Кэтрин сидела за стойкой администратора с неизменной утренней осанкой победителя. Её волосы были убраны безупречно, строгий тёмный костюм сидел, как влитой. Когда Реджина подошла, каблуки её прозвучали особенно резко в тишине фойе. Кэтрин подняла глаза — и задержала взгляд. — Ты как будто вчера заключила сделку с дьяволом и сегодня выяснила, что мелкий шрифт — не в твою пользу, — сказала она. Реджина остановилась напротив, как всегда идеально собранная — по крайней мере внешне. Но Кэтрин видела чуть напряжённую линию губ, нехарактерную бледность щёк, и то, как пальцы Реджины на мгновение сжались в кулак. — Мне нужно кое-что уточнить, — сухо бросила Миллс, будто отрезала ножом. Кэтрин слегка наклонила голову. В её глазах мелькнула лёгкая скрытая настороженность. — Уточнить? — Эмма Свон. Сколько ей лет? Пауза повисла в воздухе. Кэтрин не сразу ответила. На лице мелькнуло удивление, но оно быстро сменилось деловым выражением. — Девятнадцать, — сказала она. — Восемнадцать было вроде, когда устроилась. Почему спрашиваешь? Реджина встретилась с её взглядом на долю секунды, затем отвела глаза. Кэтрин поняла: ответ не последует. Только сухой кивок. И уже в следующую секунду Миллс разворачивается на каблуках и уходит прочь, прямо к своему кабинету. Дверь захлопнулась с глухим звуком, будто отрезала Реджину от мира. Внутри было тихо. Реджина прошла к столу, опустилась в кресло. Спина её была идеально прямая, как всегда. Но руки… руки на мгновение замерли, когда она потянулась к ящику. Выдвинула. Достала ту самую папку Эммы Свон. Личное дело. Формальности. Бумаги. Но сейчас — всё казалось неуместным. Бумага была слишком белой. Чернила — слишком чёрными. Дата рождения. Девятнадцать. Фото — юное лицо с лёгкой улыбкой, взгляд в камеру. Слишком наивный, чтобы… Реджина прикрыла глаза. На мгновение. Чтобы не видеть. Она пролистала страницы — курсы, справки, сертификаты. Всё это раньше было формальностью, галочками в системе. Сейчас… Сейчас это было живое. Опасное. Запрещённое. Она закрыла папку. Резко. Почти со звуком. И осталась сидеть. Молча. Не двигаясь. Руки вцепились в края стола, ногти чуть впились в дерево. Глаза смотрели в одну точку. Это не должно было случиться. Она ребёнок. Девятнадцать. Я взрослая. Ответственная. Женщина с мозгами. Что, чёрт возьми, вчера случилось? ------------------------------------------------------------------------------------- Эмма сидела в раздевалке у бассейна, свернувшись в углу старого диванчика, как раненое животное, которое прячется не от внешнего врага — от себя самой. Просторное помещение было пустым, только капли воды где-то медленно стекали по плитке. Она прижимала к груди телефон. Дисплей светился тускло — как будто и сам не хотел смотреть на неё. На коленях — вспотевшие ладони. Слов было много. Слишком много. И ни одно не подходило. Простите, я… не должна была… Извините. Это не повторится. Я… не знаю, что на меня нашло. Мне жаль. Мне страшно. Пожалуйста, скажите хоть что-нибудь. Пальцы набирали, стирали. Набирали. Снова стирали. Смс-редактор превратился в исповедальню, только на том конце не было священника. Было молчание. Глухое. Оглушающее. Эмма не отправила ни одного сообщения. Она не знала, как. Не знала, что именно вчера сильнее всего ранило Реджину. Поцелуй? Признание? Сам факт, что она посмела дотронуться? В груди пульсировало ощущение, будто её сердце не просто болит — оно чувствует стыд. Оно хочет сжаться и исчезнуть. Написать — глупо. Молчать — невыносимо. Что теперь? Она уставилась в экран. Тот потух. Осталось только её отражение — усталое, побледневшее, со взглядом, в котором не было прежнего задора. Что я сделала? Ответа не было. И не будет. Она опустила голову на колени, обняла себя за плечи и сжалась сильнее. Тело дрожало. А внутри — всё звенело. --------------------------------------------------------------------------------------- В обед Реджина наконец вышла из кабинета. Внутри неё всё продолжало сходить с ума. С каждым шагом по террасе она ощущала, как будто кто-то незримый держит её за горло — туго, навязчиво. Ты взрослая. Ты старше. Ты должна была поставить её на место. А ты… В ресторане было немноголюдно. Звенела посуда, официанты скользили между столами. Она села в уголке, за привычным столиком, заказала лёгкий салат и воду с лимоном. В груди был страх, что кто-нибудь увидит, прочитает по лицу, по дыханию, по взгляду. — Можем поговорить? — раздалось у неё за спиной. Реджина обернулась. Томас. Спокойный. Но не вежливый — настороженный. — Сейчас не лучшее время, — сказала она, стараясь сохранить ровный голос. — А мне кажется, самое время, — ответил он и уже без разрешения сел напротив. В его взгляде не было мягкости. Только напряжённость, сдержанная злость. Уже не юношеская. Почти взрослая. Реджина аккуратно отложила вилку. Пальцы были чуть влажными. Она не смотрела ему в глаза. — Что случилось? — Эмма. — Он не стал делать вводных. — Она стала совсем другой. Отстранилась от меня полностью. И я уверен, ты знаешь, почему. Она вздрогнула едва заметно. — Я?.. — голос прозвучал натянуто. — Опять ты за своё... С чего ты так решил вообще? — Не прикидывайся. Потому что вы с отцом с самого начала относились к нашим отношениям как к шутке, — произнёс он холодно. — И она это видела. Ты позволяла себе язвительные замечания. Он — открыто насмехался. Думаешь, она не чувствовала этого? Реджина отвела взгляд. Стол перед ней расплывался. Она попыталась выпрямить спину, но мышцы были как ватные. — Я не… — Я знаю, ты запретила ей быть со мной, — сказал он тихо, но отчётливо. — И она, как обычно, послушала тебя. Каждое слово вонзалось, как игла. Справедливо или нет — неважно. Он не знал правды. Но слова попадали точно в ту точку, где она и сама ещё не понимала, как реагировать. — Томас… — её голос дрогнул. Она не хотела, чтобы он видел это. Но не могла себя остановить. — Ты ошибаешься. Я же объясняла тебе уже... Он посмотрел на неё пристально. В глазах — смесь обиды и настороженности. — Если так, тогда поговори с ней. Объясни. Ты всегда была убедительной. Может, ещё не поздно всё исправить. Реджина почувствовала, как щеки медленно заливает жар. Он ничего не знает. Он не знает... — Я попробую, — тихо произнесла она, чуть слышно. Томас кивнул коротко. Встал. Уходил, не оборачиваясь. А она осталась. Одна. С дрожащими пальцами над тарелкой, с гулом в голове и ощущением, будто под ногами шаткий пол. Я не виновата. Это не моя вина. Эмма — девятнадцатилетняя девчонка, потерявшая границу. Это она перешла черту. Она. Не я. И с этой мыслью Реджина выровняла плечи, подняла бокал с водой — и сделала глоток, глядя прямо вперёд. Как будто всё под контролем. Как будто всё — по-прежнему. --------------------------------------------------------------------------------- Коридор был полупуст. Ближе к вечеру в отеле наступал короткий час тишины — между дневной суетой и вечерней активностью. Лёгкий запах чистящих средств всё ещё витал в воздухе, отражаясь от светлых стен и зеркал. Эмма шла быстрым шагом, прижав к груди стопку белоснежных полотенец. Ткань тёплая, тяжёлая. День для неё был долгим. Слишком долгим. Каждая минута — на нервах. Каждое движение — будто под наблюдением. И вдруг — знакомый звук каблуков. Эмма не сразу подняла глаза. Но сердце уже всё поняло. Реджина. Шла прямо навстречу. Спокойно. Грациозно. Властно. Их взгляды столкнулись. Молча. На долю секунды. Словно удар током — быстрый, резкий, неизбежный. Эмма сразу опустила глаза. Сделала шаг в сторону, собираясь проскользнуть мимо, незаметно. Она не могла — не хотела — снова быть в поле этого взгляда. Не после всего. — Свон. Голос был стальной. Сухой. Ровный. Эмма остановилась. Медленно обернулась. — Мисс Миллс, — пробормотала она, не глядя в глаза. — Я… Я спешу, мне нужно отнести... — В кабинет. Сейчас, — перебила Реджина. Никакой интонации. Ни просьбы, ни угрозы. Но слова прозвучали так, будто выбор отсутствовал с самого начала. Эмма стояла, будто кто-то вцепился в её лодыжки. Сделала короткий кивок, опустив взгляд, и сжала полотенца крепче, как щит. Она пошла вслед за Реджиной. Всё молчание коридора сгустилось между ними. И воздух стал чуть холоднее. Как перед грозой. -------------------------------------------------------------------------------------- Они вошли. Дверь кабинета захлопнулась мягко, но глухо — как крышка шкатулки. Пространство между ними будто сразу наполнилось чем-то невидимым, тяжёлым — словно напряжение натянулось, как проволока, и теперь стоило кому-то сделать неверный шаг — всё хрустнет. Реджина встала у края стола. Не села. Скрестила руки. Глаза — сосредоточенные. Лицо — равнодушное. Слишком равнодушное. — Это о Томасе, — начала она быстро, словно хотела выговорить это, прежде чем снова передумает. — Ты слишком резко от него отвернулась. Он переживает. Эмма застыла. Прижимая руки к бокам, будто удерживая себя на месте. — Мы серьёзно говорим об этом сейчас? — произнесла она после паузы. — После… — она запнулась. — После всего? — Да, — резко сказала Реджина. — Именно сейчас. Потому что ты избегаешь разговора с ним. И потому что он не заслуживает быть в подвешенном состоянии. — Я не могу с ним быть, — тихо произнесла Эмма. — Всё кончено. Я была честна. — Ты просто отрезала, — возразила Реджина, и в голосе её появилась жёсткость. — Он добрый. Он искренний. Он действительно к тебе привязан. Ты бы хоть раз увидела, как он о тебе говорит — с каким теплом, с какой надеждой… Эмма смотрела на неё, не веря. — Ты правда считаешь, что это имеет значение? Эмма неожиданно перешла на "ты". Реджина не стала зацикливать на этом внимание. — Конечно, имеет, — чётко сказала Реджина. — Томас — взрослый, уравновешенный. Он заботится. Он не бросает слов на ветер. И — уж точно лучше, чем твой… этот… друг, как его... — Нил? — Эмма почти рассмеялась, но в смехе было отчаяние. — Он как брат. Между нами никогда не было ничего. — Тогда тем более подумай, — продолжила Реджина, будто не слыша. — Возможно, ты просто не там ищешь. Не в тех людях. Томас рядом. Он… он тянется к тебе. А ты его отталкиваешь без причин. — Без причин? — Эмма потрясённо шагнула назад. — Вы правда это говорите? Реджина выдержала паузу. Губы поджались, голос стал ниже: — Я говорю это, потому что ты молодая. И тебе кажется, что чувства — это всё. Но через год ты не вспомнишь, почему отказалась от человека, который был к тебе добр. Который хотел быть рядом. — А я не хочу быть с тем, кого жаль, — срезала Эмма. — Или кого выбрали за меня. Вы всерьёз думаете, что я могу построить что-то с Томасом после всего? — Так с кем ты строишь? С Нилом? — Реджина повысила голос, но не кричала — пока. Эмма смотрела на неё, как на чужую. — Вы правда всё это говорите, чтобы… — она сглотнула. — Чтобы убежать от вчерашнего? Вы серьёзно сейчас? Реджина выдержала паузу. Лицо было непроницаемым, но глаза выдали напряжение. — Томас лучше… всех твоих вариантов, — произнесла она наконец, чётко, почти по бумаге. Как диагноз. Эмма фыркнула, сухо, недоверчиво. Почти со смехом. — Это бред, — бросила она. — Что? — Всё это. Всё, что вы говорите. Как будто вы знаете, что мне нужно. Как будто вы — навигатор для чужих эмоций. Реджина сжала губы. Говорила спокойно, но голос стал ниже, напряжённее: — Я знаю, что тебе не нужно — лезть туда, куда нельзя. Это может разрушить тебе жизнь. И мне тоже. — Вам? — Эмма шагнула ближе. В голосе — горечь. — Вы даже не спросили, что я чувствую. Просто решили, что я потеряла ориентиры? Что я маленькая глупая девочка, которая перепутала реальность с фантазией? — Ты молода, — отрезала Реджина. — Девятнадцать. Ты сама этого не понимаешь. — Я понимаю больше, чем вы думаете! — Ты не можешь ещё понимать таких вещей. Не можешь отвечать за то, к чему это приведёт. — Я не просила вас спасать меня, — прошептала Эмма. Глаза блестели, но не от слёз — от злости, сдерживаемой ярости. — Я просто… хочу, чтобы вы услышали меня. Один раз. Хоть раз. Без лекций. Без приговоров. Реджина отвела взгляд. Но только на секунду. — Это ошибка. Всё, что ты себе придумала — это неправильно. Мы обе женщины. Тебе девятнадцать. Это не просто... ситуация. Это — скандал. Последствия. Проблема. Она почти задыхалась от собственного голоса. Говорила быстро, с нажимом, как будто пыталась убедить не только Эмму, но и себя. — У нас есть границы. Есть возраст. Есть жизнь, в которой у тебя — всё только начинается, а у меня — давно расставлены приоритеты. И есть Робин, в конце концов! Имя повисло в воздухе, как резкий удар. Эмма застыла. Затем тихо, горько усмехнулась: — Робин? Она сделала шаг назад. — А я думала, он уже давно перестал быть вашей главной проблемой. Как насчет вашего ухажёра нового, который вчера от вас не отлипал? Реджина побледнела. В ответ — тишина. Тяжёлая. Липкая. Неразрешимая. А между ними — разлом. Широкий, как пропасть. — Да что ты себе... — Реджина протянула это сквозь зубы. — Я даже не собираюсь обсуждать это с тобой. Просто оставь меня в покое. И не смей больше думать обо мне никак, кроме как о своем руководителе. Поняла меня? — Я не могу это контролировать! Эмма выкрикнула. Громко. Резко. Так, как будто вырвала из себя. Не как оправдание — как признание. Как истину, которой больше нельзя было сопротивляться. Голос ударил в воздух, как грозовой раскат. И замер. Они обе застыли. Глаза — в глаза. Всё остальное исчезло: мебель, стены, даже дыхание. Только напряжение между ними, как натянутая струна. Реджина стояла неподвижно. Но внутри всё дрожало. В груди — глухой удар. В голове — пустота. А перед ней — девятнадцатилетняя девочка с раненым сердцем и безоружной искренностью. Эмма отвернулась резко. Будто этот взгляд обжёг. Шаг — к двери. Рука потянулась к ручке, но дрожала. Пальцы сжались с силой, будто ей нужно было всё самообладание, чтобы просто уйти — не развернуться, не сказать больше, не остаться. — Извините, — бросила она через плечо. Голос уже тише. Хрипловат. — Больше не буду вам мешать. И вышла. Дверь закрылась за ней глухо, без щелчка. Но для Реджины это прозвучало как удар. Она осталась одна. Посреди кабинета, где воздух стал густым, как сироп. Где каждый звук казался эхом, каждое дыхание — трудом. Она не пошевелилась. Только стояла, глядя на дверь.