Там, где ветер не утихает.

"Есть только один способ быть рядом с человеком — быть с ним полностью."

— Эрнест Хемингуэй

Поздний вечер. Пустыня. Локомотив идёт сквозь просторных пейзаж, тишина лишь сопровождает их в пути вместе со звуком рельсов. Ветер поёт, солнце тает на горизонте. Всё живое дышит в унисон с уходящим днём. Пустыня вокруг не мертва — она спит. Беспредельная, как мысль, обжигающе тёплая, как старая боль, она простирается до самого горизонта. Крупный песок, засохшие кусты, редкие кактусы — каждый элемент будто шёпчет: «здесь уже всё сказано». Небо синеет и багровеет одновременно. Последние лучи солнца стекают по краям облаков, как мёд по стенкам глиняного кувшина. Воздух пахнет железом, древесным дымом и чем-то ещё — чем-то вечным, знакомым только тем, кто долго одинок. Поезд — черный силуэт на фоне этого холста. Он дрожит от грохота, но внутри всё так же неподвижен, как застывшая мысль. На платформе сзади — Шэдоу. Он будто часть самой пустыни: такой же сухой, сдержанный, сильный. Не послушная часть челки опущена на глаза, сигарета давно потухла, но он её не выбрасывает. Губы сжаты. Внутри него — тишина, полная слов. "Сколько времени я уже нахожусь с ним рядом? Неделя? Месяц? Год?.. Кажется, вся жизнь. Он говорит легко, смеётся. И каждый раз это как нож — мягкий, но точный. Он смотрит на меня, как на друга, а я каждый раз молчу, как предатель. Я хотел бы быть проще. Хотел бы, чтобы эта любовь была как револьвер: достал, выстрелил, и всё решено. Но она — как песок. Чем сильнее сжимаешь — тем больше теряешь." Позади хрипло дышит двигатель, будто зверь в упряжке. Ветер рвёт, бьёт по щекам, напоминает, что он жив ещё. Пьюр подходит ближе, в руках держит кружку с кофе. Тот замечая того, мигом отбрасывает в сторону сигарету – знает Ванилле не по душе данная вещь. Пока ему в итоге не протягивают кружку со следующими словами: — Сладкий, как ты любишь. Шэдоу берёт молча, не притрагиваясь к напитку. Смотрит на горизонт. Солнце почти скрылось. Тьма наступает быстро. Ванилла говорит беззаботно, как всегда, будто мягче самого удобного спального места: — Как хорошо. С тобой — как дома. С тобой, Шэдоу, я себя чувствую в безопасности. Друг ты мой верный... – С последующими словами, ветер развивал локоны блондина, как сладкий тягучий мед. Шэдоу бы наблюдал за этим, как на вечный огонь, будто в трансе, если бы только... Слово "друг" летит в него, как выстрел прямиком в сердце. Он не вздрагивает, не показывает боли. Только пальцы сжимают кружку чуть крепче. "Друг. Опять. Всегда друг. Для него это будто подарок, а для меня — клетка. Если бы он знал, что каждый раз, когда он говорит это, я внутри умираю и не раз. Но разве можно винить человека за то, что он не любит тебя? Разве это его грех — быть добрым, когда ты хочешь большего?" Он поворачивается к Пьюр. Медленно, как будто каждый градус поворота требует мужества. — А если я скажу, что я не хочу быть другом? Знаешь, я очень устал от этого, я хочу узнать. Узнать, что ты чувствуешь...что ты думаешь? – Милк словно уже все решил, прицелился револьвером и осталось лишь только нажать на курок. А голос — хриплый, будто давно не звучал. Слово повисает в воздухе, тяжелее всего, что когда-либо он говорил. Будь бы в реальности, что он целиться револьвером – точно задрожит! А ведь правда...ещё чуть-чуть и кружку выронит ведь. Это побуждает поставить кружку, на любую более подходящую поверхность, все равно много кофе не было налито. Пьюр замолкает. Смотрит. Ветер проносится между ними, как ответ. Но ответа нет. Шэдоу смотрит ему в глаза, словно ища ответа в них. Словно в этих блеклых глазах найдется в тот же час ответ, но что можно в них найти, кроме, как чарующей красоты? Наблюдать, как тот старательно фокусируется в связи плохим зрением, пытается явно разглядеть да получше выражение его лица. Но взгляд впервые не уходит с него, больше не прячется. Он ждёт. Хочет узнать ответ. "Я готов быть отвергнут. Я переживу. Но я больше не могу быть тенью. Я не боюсь, что он не любит меня. Я боюсь, что я навсегда останусь лишь его воспоминанием, а не частью его жизни." Они стоят близко. Ветер закручивается в вихри пыли вокруг их ног. Мир будто замирает — нет больше поезда, нет пустыни, нет границ. Только они двое. Ванилла не уходит. Улыбка давно спала с его беззаботного лица, стоило только услышать "друга" своего. Не говорит ни слова. Он делает полшага вперёд. Шэдоу чувствует, как по венам идёт тепло. Не от кофе или от сигарет. Не от ветра. Тепло одаривает – губы Пьюра. Этого хватает для ответа. Их губы встретились не как обещание, а как признание: смятое, глубокое, тёплое, полное всего, что годами пряталось под слоями молчания. Это был поцелуй усталых людей, нашедших в друг друге не утешение, а правду — резкую, но живую. А Шэдоу не терял время — целовал Ваниллу так, будто мир мог рухнуть в следующую секунду, и лишь этот миг был настоящим; а Ванилла, впервые не убегая, ответил так, будто всё, что он считал дружбой – ныне лишь былое, только сейчас можно считать, что оно обрело новое и настоящее имя — любовь. Ветер ревел вокруг, но внутри — была тишина. И этот поцелуй не как в книгах. Он грубоватый, растерянный, но в нём — правда. Он не о том, как всё будет хорошо. Он о том, как долго они были одиноки, и как больно было молчать. Пустыня молчит. Она знает: в этой земле и в этом небе нет ни греха, ни чуда — только жизнь. А в ней — такие, как они. И, может быть, для них тоже есть место.