Вопрос времени

      Чонгук сидел на полу у панорамного окна, разминая пальцами толстые сочные листья любимого маминого алоэ, которое прихватил сюда в списке других разрешённых личных вещей, и глядел с высоты восьмого этажа своей квартиры на город, погруженный во мрак, и лишь один фонарь горел, словно маяк для его блуждающих во тьме мыслей. Мыслей, что то и дело возвращались к загадочному игнессиру, с которым время от времени сталкивала его судьба, но к которому он так и не нашел пока подхода.              Зоралы как могли экономили электроэнергию, а солнечные батареи за световой день не получали и четверти должного заряда, поэтому в городе существовал комендантский час, обязующий выключать почти всю электрику до самого утра. Единственным источником света на улице были фонари Тэхёна, что бродил каждый день от одного к другому и поддерживал их огненную жизнь.              Тени… Чонгук почему-то был уверен, что Тэхён — один из них, и он не хотел, чтобы их искали. Он закрыл глаза, но отпечатавшееся на веках пламя по-прежнему сохраняло свое иллюзорное тепло, не давая ему окончательно погрязнуть в холоде одиночества.                     — Мама, но учитель сказал, что мне не следовало встревать в драку, даже если в ней пострадал мой друг! Но почему?! Как я мог стоять и смотреть?              Чонгук разглядывал в отражении свой наливающийся синяк под глазом и старался не кусать по привычке разбитую губу. Ему мало того, что крепко сегодня досталось, так еще и выговор от директрисы получил. Ни за что.              — Ты правильно поступил, сын, мы гордимся тобой, — серьезно сказал отец, потрепав Чонгука по вихрастой макушке. Вопреки моде на гладкие аккуратные прически он постоянно ходил растрепанный, как только что вернувшийся с разборок кот.              — В сердце каждого человека должно быть что-то большее, чем слепое подчинение чужим законам и правилам, Чонгуки. Что-то, что придает жизни смысл и делает чувства более яркими и живыми.              Мама вертелась перед огромным зеркалом, собираясь на встречу в Парламент, а отец стоял рядом и любовался ею, держа ее плащ на сгибе локтя, готовый ей его подать.              Подобное было уже давно не в моде, но его родители упрямо и бережно хранили канувшие традиции, ухаживая друг за другом и смотря друг на друга как в последний раз. Тогда маленький Чонгук еще не понимал, что они попросту ценили свою любовь и эту жизнь и каждый ее день старались провести как последний.              — Меня наказали. Я теперь должен буду месяц работать в библиотеке после занятий.              — Знаешь, Чонгуки, то, что тебя наказали… — Сэри поджала окрашенные в естественный оттенок губы и, чуть подумав, произнесла: — не всегда в этом мире торжествует справедливость, и чем старше ты будешь становиться, тем чаще будешь с подобным сталкиваться, — она подошла к нему и ласково подняла за подбородок, заглядывая в глаза, — у Чонгука они были мамины, — не всегда у тебя будет получаться бороться с несправедливостью. А вот оборачивать чужие решения в свою пользу — вот это уже дело! Например, твою работу в библиотеке можно счесть возможностью пополнить знания, малыш. Верно, Минсок?              — Знания — великая вещь, сынок, — кивнул отец, подтверждая слова жены, — и именно они могут стать тем, что сделает тебя сильнее в борьбе с несправедливостью.              И Чонгук тогда очень много часов провел в библиотеке, даже сверх того, что требовалось, и даже после наказания не перестал туда приходить, впитывая науки как губка, мечтая бороться с несправедливостью.                     Он не хотел, чтобы их искали.              Он хотел, чтобы каждое сердце на этой планете билось в унисон с человечностью.              Впоследствии он часто вспоминал эти наставления родителей, которые умело жонглировали свободой мыслить и несвободой собственного слова, выбрав такой непростой путь дипломатии. Мать с отцом работали в тандеме: дублёры на шаткой политической арене, что едва держалась на вытянутых руках сотен и тысяч других людей, и одно неверное действие или слово, и сцена рухнет, размазывая под собой невинные человеческие жизни.              Однажды всё так и случилось. Мировая политическая обстановка нагнеталась в течение нескольких сотен лет, и страшный призрак ядерной войны маячил на горизонте. Очередные мирные переговоры в 3210 году вновь ни к чему не привели, каждый тянул одеяло на себя, не желая уступать в разрастающемся конфликте. Всё больше государств было втянуто, и каждый желал урвать кусок посочнее. Ресурсы, границы, деньги, власть: четыре столпа, на которых крепко стояло всепожирающее чудовище — Общемировая война. Война, отягощённая природными и техногенными катастрофами, когда уже не осталось чистых рек, морей и океанов, когда растаял последний дрейфующий ледник, когда перестали рождаться здоровые дети, когда погибли от лап браконьеров краснокнижные виды животных, когда подчистую вырубленные леса и иссохшиеся водоемы привели к дефициту кислорода и чистой воды, и это лишь малая часть нанесенных планете увечий.              Земля плакала. Покрытая мусором, она взрывалась вулканами, желая сжечь своих обидчиков всеочищающим огнем; рыдала кислотными дождями, накрывая целые города ядовитой смесью, что испарялась из загрязненных ядерными отходами водоёмов; мечтала стряхнуть с себя всё, содрогаясь по девятибалльной шкале, а после смывала остатки цунами, но тщетно. Человечество, словно паразит, прочно присосалось к земле. Но было и у него одно слабое место.              Паразит убивал паразита. Люди уничтожали друг друга сами.              После гибели его родителей от рук принимающей стороны началась Всемирная Ядерная война.              Тогда же был запущен обратный отсчет до старта проекта «Мессия», и на последних секундах жизни столицы их избранная часть города вместе с добровольцами, в срочном порядке прогруженными в искусственный сон, была перемещена на 2,5 тысячи лет назад во времени.       

      ⁜⁜⁜

             Постучав и услышав негромкое «Войдите», Тэхён прошел в комнату к старейшине.              — Отец, — он поклонился ему и присел на указанный стул, — тебе снова нездоровится?              — Да, мой мальчик, головные боли с каждым днем мучают всё сильнее, — со вздохом произнес сидящий за массивным письменным столом Инсик, задумчиво глядя подслеповатым взглядом на слабо колеблющееся пламя свечи. За последние два года он сильно сдал, и Тэхён хоть и понимал, что рано или поздно старик уйдет на покой, сейчас не мог сдержать ноющей тоски при мысли, что час уже совсем близок.              Сколько себя помнил, он всегда, приходя к старейшине, заставал его за работой, неизменно сидящим за старым деревянным столом с занесенным над исписанной бумагой пером и вопросительным взглядом исподлобья, будто остановившимся во времени.              Тэхён часто гадал, почему зоралы оставили палату старейшин без изменений. Ведь она, точнее, даже само её существование буквально олицетворяло собой всё, против чего выступал новый руководитель вторженцев: религиозным духом был пропитан каждый уголок этого огромного старинного сооружения. Сам отец отшучивался, что, мол, должно же быть у них уважение хотя бы к чему-нибудь, но Тэхён понимал, что от него явно что-то скрывали. Вот только что?              Нет, зоралы Палату тщательно изучили, исследуя каждый её уголок, но ничего, тем не менее, не тронули. К нему самому уже пару раз приходили с обыском, как и ко многим инфериям, в попытках найти свидетельства инакомыслия, некоторых даже поместили в карцер за хранение символики богов. Тэхён поэтому и сделал тот тайник, иначе точно бы уже сидел в заточении из-за амулета и украденных часов.              — Сегодня было собрание Теней, и ты не пришел. Ирсан сказал, что ты не смог из-за болей. Отец, я понимаю, ты считаешь то, что нам дают зоралы, злом, но это снадобье действительно помогает, и я…              — Остановись! — Инсик выставил перед собой руку, заставляя сына замолчать. — Не смей при мне упоминать о пользе их так называемых даров. Или ты забыл, что я тебе говорил, когда они пришли, неся за собой смерть и разрушение?!              — Не забыл…              — И я надеюсь, ты перестал принимать эту… микстуру.              Старейшина серьёзно смотрел на него своим внимательным взглядом. Иссушенная кожа, натянутая на череп, ярко выраженные скулы, складки у рта, испещренное морщинами бледное, давно не видавшее солнца лицо, и некогда яркие глаза, в которые не без стыда взглянул Тэхён, прежде чем тихо солгать:              — Да, отец.              — Хорошо.              — Ты чахнешь вместе с природой, отец. Мы все медленно погибаем вместе с ней без солнца и ясного неба над головой. Барьер, он… Ты знаешь, я много думал, и я более чем уверен, что дело в нём. Его нужно разрушить!              — Не смей! — Инсик в гневе хлопнул рукой по столу, опрокидывая свечу, и резко встал, покачнувшись. Освободившееся пламя перекинулось на записи, что составлял отец, и с удовольствием принялось пожирать их, голодными всполохами блуждая по желтоватой бумаге. Тэхён скинул обувь и быстро загасил пламя, погружая во мрак небольшую душную комнату. Отец тяжело дышал, не в силах вымолвить и слова.              — Но почему? — наконец нарушил тишину Тэхён, высекая искру огнивом и вновь зажигая свечу. Свет озарил бледное лицо старейшины, что стоял и смотрел на него, сжимая челюсть и играя желваками. Он был разгневан. Тэхён никогда не видел его таким.              — Пока существует барьер, я могу быть спокоен, что зараза не перекинется на всю остальную землю, — вымолвил он, отворачиваясь.              — Что ты имеешь в виду?              — Я и так уже сказал тебе больше, чем должен был. Оставь меня, мне нужно закончить, — он жестом указал на пострадавшие в огне бумаги и нахмурился: такой драгоценный ныне ресурс. Нужно впредь быть аккуратнее.              Тэхён нехотя кивнул, не удовлетворенный разговором, который вопросов дал больше, чем ответов. Но перечить не стал. Уважая волю отца, он поклонился и вышел.              Он быстрым шагом пересек пространство внутреннего двора, минуя огромную старую секвойю, что своей высотой будто подпирала купол, и на ходу кутаясь в свою поношенную куртку от пронизывающего ветра. Не успел он отойти от ворот, как нос к носу столкнулся с кем-то. Отшатнулся, грозясь упасть, но его подхватили за плечи чужие сильные руки, удерживая. Аккуратно спустились по предплечьям вниз к кистям и резко одернулись, словно обжигаясь. Почему-то Тэхён уже заранее знал, кого он увидит, стоит ему поднять голову.              — Прости, — смущенно произнес Чонгук, — я не должен был так нестись.              — Всё в порядке, господин, не переживайте, — отстранился Тэхён, делая шаг назад и глядя в глаза зоралу.              Как же затягивают. Он будто снова окунается мыслями в Черное озеро, не желая его покидать. Только после Чонгука не болит голова.              — Тэхён?              До того не сразу дошло, что его о чем-то спросили уже дважды. Подвис. Вздрогнул, приходя в себя.              — Простите? — тупо переспросил Тэхён.              — Я говорю, что ко мне можно на ты, — терпеливо в третий раз повторил Чонгук, внимательно вглядываясь в лицо игнессира. О чем он так задумался, будто вовсе и не здесь?              А Тэхён, глядя на зорала, вдруг вспомнил, что так и не рассказал отцу о том, что на Теней объявили охоту.              — Извините, мне нужно идти, — всё-таки решил вернуться.              Круто развернувшись, уже привычно оставляя за собой растерянного Чонгука, он поспешил к отцу.              Уже подходя к комнате, Тэхён внезапно остановился. Из-за приоткрытой двери слышались голоса, и он не смел вот так врываться, когда тот не один. Голос Инсика он узнал сразу, а вот второй… Ульхён был именно тем, кто подхватил городские огни после смерти отца Тэхёна. И именно он обучал его, совсем еще молодого парня, премудростям этой профессии. Ульхён всегда был неразговорчив. Порой за целый день Тэхён не мог и слова вытянуть из своего наставника не по делу. Сейчас же и вовсе он замкнулся. И несмотря на то, что собеседник был правой рукой старейшины, его главным советчиком, они с Тэхеном в последнее время почти не пересекались: с годами тот стал предпочитать глубокое одиночество.              — Как долго ты собираешься скрывать от него правду?              — Вопрос не в том, как долго, Ульхён. Вопрос — как тщательно. Я унесу эту тайну с собою в могилу.