Не отпуская нежности

      Зейн слишком многих моментов до дрожи желал и одновременно боялся до ужаса, прячущегося в напряжённых мышцах, в сердце и где-то, что куда глубже сердца. Он мог справиться со всем, но не мог потерпеть неудачу, нет, только не с тобой. Это за гранью любой перспективы, где вы вдвоём могли бы быть счастливы или хотя бы отдалённо похожими на счастливых. Потому что сама идея облажаться перед тобой — с тобой — почти выбивало землю у него из-под ног. Разочаровать тебя. Причинить боль. Оттолкнуть.       О, нет, Зейн не вынесет и секунды, если ты даже подумаешь плакать из-за него. Он не стоит и крупицы тебя, твоей красоты, нежности, любви и, тем более, чёртовых слез. Он и так слишком долго не снимал свою холодную маску — ложь, нет, не маску, а холодную сторону самого себя. Он слишком долго позволял тебе проникать ему под кожу, слишком долго открывался и показывал всё то, что теплилось в нём, кажется, уже много жизней без перебоя. И нет, он не может потерпеть неудачу сейчас, когда зашёл слишком далеко, когда позволил себе и тебе чувствовать так много.       Поэтому, конечно, когда вечер осторожно переливается в тёплую весеннюю ночь, пальцы Зейна подрагивают от трепета и страха. Он сохраняет лицо и осанку, держит оборону и ласковую улыбку, пока с необъятной нежностью приглаживает твои волосы, убирает их с лица, чтобы осыпать кожу нежными поцелуями, и ещё, и ещё, и ещё. Он ластится носом к твоей щеке, отчего ты почти божественно хихикаешь: «Доктор Зейн превратился в большого кота». Зейн же на этот раз не отвечает своим извечным сухим сарказмом, не отвечает вербально вовсе. Он лишь улыбается — ты отчётливо чувствуешь это кожей — и целует вновь. Линию челюсти, кончик носа, веки, лоб. Зейн отдал бы всё, что имеет, лишь бы остаться вот так навсегда: с прижатыми губами к твоему тёплому виску, пока его руки мягко держат голову, большие пальцы без надобности приглаживают прядь волос — будь его воля, он бы никогда тебя не отпускал.       Зейн замечает, как ты тянешься к нему, балансируешь на носочках, покачиваешься, чтобы раз за разом терять равновесие — неудивительно, под таким-то напором ласки. И он наклоняется ниже, игнорируя, как плечи и шея протестуют против движения ноющей болью. Он тянется к твоему удобству и комфорту, чтобы ты была спокойна и счастлива рядом с ним. Чтобы наконец-то встретиться с твоими губами, мягкими, нежными, такими знакомыми, но всё ещё вызывающими почти ошеломляющий трепет вдоль его позвоночника. Невинность. Близость.       Зейн в последнее время непозволительно часто хочет остановить время, чтобы запомнить каждую маленькую деталь. Блеск в твоих глазах, прежде чем вы оба прикрываете веки, сладковатый аромат геля для душа, смешанный с твоим естественным запахом, словно нечеловеческая мягкость кожи под его пальцами, потому что человек просто не может быть таким искусным божеством, ткань твоей пижамы, над которой он смеялся всего часом ранее за детскость, скрывая, насколько ты была очаровательна. Такая органичная, домашняя и тёплая, улыбчивая и открывшаяся именно ему. Зейн пытается собрать пазл из разрозненных ощущений, чтобы заполнить картину всеми возможными красками. Каждый твой дрожащий вдох, каждое неловкое движение твоей руки от его плеча к шее и затылку. Каждое движение губ.       Поцелуй совсем уж невинный, совсем как ваш первый. И второй, и третий. Прежде чем Зейн посмел перейти новую грань, прежде чем убедился, что тебе комфортно, что ты больше не напрягаешь плечи, что не держишься так, словно готова сбежать в любой момент, прошло достаточное количество времени. Он отчётливо помнил, — он всё ещё помнит и держит на краю сознания, — как в один из первых поцелуев ты неловко коснулась его губ языком — мягко, на пробу, почти незаметно. Зейн тогда ответил тем же, чтобы потом в красочных деталях вспоминать, как ты напряглась струной, как пальцы сжались на его плечах, как ты отпрянула через несколько секунд, когда, как тебе показалось, прошло достаточно времени, чтобы это не выглядело, как побег. Конечно, оно выглядело. Но, конечно, Зейн не подал вида. Просто все последующие разы разрешал себе только касания губ, только нежность, только то, что было комфортно и не переходило границы той территории, где ты хотела находиться.       Он наслаждается этими невинными касаниями, и не смеет просить большего.       Зейн приобнимает тебя за талию, прижимает ещё ближе к себе, когда рядом щёлкает чайник: вскипел. Ты с улыбкой отстраняешься от него, убирая волосы с чужого лба и разглядывая Зейна с таким нежным блеском в глазах, что он готов раствориться в тебе прямо здесь и сейчас. Вместо этого он растворяет в твоей чашке с чаем ложку сахара, размешивая, пока ты роешься в ящиках, чтобы найти что-нибудь к чаю.       — Шоколад заканчивается, — говоришь ты, и Зейн почти верит твоему расстроенному тону, прежде чем замечает улыбку, с которой ты достаёшь последнюю плитку. — Ты опять съел?       — Я вообще-то их покупаю, имею право, — смеётся Зейн, поднимая руки вверх в жесте смирения и капитуляции, когда ты приставляешь плитку к его груди, почти как оружие. — Я просто отнёс одну в спальню, лежит на твоей тумбочке. Возьмёшь завтра с собой.       Твоя улыбка становится шире, и Зейну кажется, что он тает от этого вида.       — Ладно, тогда ты прощён, — решаешь ты с напускной серьёзностью, и громко выдыхаешь, когда Зейн притягивает тебя к себе, запирая между собой и столешницей.       — А где моя компенсация за твои неоправданные обвинения, мисс? — улыбается он в ответ на твою завораживающую улыбку, прежде чем вновь захватить губы в мягком поцелуе, непроизвольно сжимая руку на твоём бедре. Но чай ждёт. И Зейн позволяет тебе выскользнуть из его рук, чтобы сесть за стол и с упоением слушать последние новости, которые тебе сегодня утром рассказала Тара.       Будь его воля, он бы слушал тебя вечность за вечностью, если бы ему позволили. Если бы ему позволили наблюдать за тем, как загораются твои глаза, как ты смеëшься, как хватаешь ртом воздух, когда начинаешь задыхаться от своего быстрого, эмоционального «у-меня-нет-времени-дышать-просто-слушай» рассказа, как ты забываешь про чашку около локтя, чтобы Зейн, не разрывая зрительного контакта, отодвинул её к центру стола, как ты смотришь на него в поисках реакции, улыбки, острого слова. Зейн был бы самым счастливым. Зейн уже счастлив. Теперь самое главное, случайно это счастье не сломать.       Рутина легка и привычна, как и в любой другой поздний вечер. Зейн споласкивает кружки после чаепития перед сном, хотя вы оба прекрасно знаете, что это наверняка будет не последняя чашка. В конце концов, вы оба были падки на сладкое и горячий чай, и оба не были готовы отходить ко сну так рано. Впереди были выходные — вы могли успеть выспаться утром.       Но Зейн прекрасно понимает, ощущает кончиками пальцев, как разряжен воздух этим вечером, как напряжён он сам. Он липнет к тебе и твоей спине, пока ты протираешь стол от крошек, тянется, чтобы размять уставшие плечи, оставляет поцелуи на твоём лице в любую свободную секунду. И ты тоже не отстаëшь — принимаешь правила, чтобы ластиться к его боку, намеренно строить глазки, чтобы Зейн поцеловал тебя ещё, и ещё, и ещё. Ты тянешься к нему ради контакта кожи к коже, ради его тёплого дыхания, ради того, чтобы поддерживать трепет, который продолжает бегать вдоль твоего позвоночника.       И Зейну кажется, что он на самом деле теряет голову от такой мягкой отзывчивости. Вы оба знаете, к чему клоните, но не заикаетесь и не торопите события. Зейн держит твою руку мягко у своей груди, целуя тебя всё смелее и увереннее. И от того, как ты притягиваешь его ещё ближе, хотя и без того давно забралась к нему на колени, его мир начинает кружится ещё яростнее. Ты первая касаешься его губ языком, всё также осторожно, незаметно, словно щупаешь почву — и даёшь Зейну зелёный свет. Он улыбается прямо в поцелуй, обвивая твою талию ещё крепче, и углубляет его. Ему требуется вся выдержка, чтобы не растаять и не замычать от удовольствия в ту же секунду от того, какая ты тёплая и податливая, какая ты знакомая на вкус, как отчаянно ты ёрзаешь на его бедрах, словно не можешь усидеть на месте. Как ты сжимаешь его плечи, легонько вжимаешь ногти в кожу, заземляя — с одной стороны, и закручивая мир Зейна в невыносимое месиво красок — с другой.       Вы оба в первую секунду даже не замечаете, как его ладони соскальзывают ниже, чтобы пробраться под кофту, чтобы коснуться мягкой кожи, чтобы быть ближе, чтобы зайти дальше. Через секунду, когда твои бёдра случайно касаются твердеющего члена через ткань пижамный штанов, а его руки доходят до места, где должно было бы быть твоё бельё, его всё-таки накрывает осознание.       Зейн разрывает поцелуй осторожно, отстраняется совсем на немного, уже чувствуя, как пылают уши. Наверняка в тон твоим милейшим щекам. От твоего вида — тяжело дышащая, смущенная интенсивностью и положением, с блеском в глазах и лёгкой дрожью в теле — он почти забывает, зачем вообще отстранился. Тебя это явно заботит не меньше, когда ты через несколько секунд молчания склоняешь голову. Зейн мысленно ударяет себя, когда видит, как мягкая складка хмурости появляется меж твоих бровей в знак замешательства и беспокойства.       Он тут же тянется утешить: оставляет очередной поцелуй на лбу, почти физически разглаживая твою хмурость.       — Что такое? — спрашиваешь ты, и Зейна почти пробивает дрожь от хрипотцы в твоём голосе.       — Всё в порядке? Ты хочешь продолжить? — шепчет Зейн, внимательно вглядываясь в твои черты, считывая глубину глаз, следя за движением губ. Ты делаешь медленный глубокий вдох, прежде чем улыбнуться так мягко, смешивая уверенность и нервозность, что у Зейна бегут мурашки по коже.       — Я хочу начать, — твои глаза блестят, прежде чем ты прикрываешь веки и целуешь Зейна вновь.       Его живот скручивается от желания и страха перед тем, что именно ты ему сейчас доверяешь. Зейн мог утирать твои слёзы, видеть особенно неловкие — детские и взрослые — фотографии, которые ты никому не показывала, обнимать после жутких ночных кошмаров, лечить после неудачных миссий, пока ты теряла сознание, бесконечно слушать, смеяться и утешать, когда ты позволяла себе открыться, а ему — увидеть. Но сейчас ты доверяла ему не только душу, но и тело. Которое, несмотря на всю твою необъятную силу, казалось чересчур хрупким в нежных руках Зейна — дотронься, и рассыпется осколками.       Ты осыпаешь поцелуями его шею — его тело дрожит от предвкушения, пока сам он куда более уверенными и свободными движениями возвращает руки на твоё тело под одеждой. Он мягко сжимает грудь, тщательно запоминая каждое мгновение, каждый миллиметр кожи, каждый твой вздох. Ты снова напрягаешься, замирая в поцелуе и, кажется, задерживая дыхания. Ждёшь чего-то — реакции, движения, слова. Зейн лишь кружит пальцем вокруг твоего встающего соска, еле касается, дразнит, продолжает ласки, чтобы через несколько мгновений ты стряхнула с себя любую неуверенность и впервые прикусила кожу на его шее. Скорее, стараясь заглушить вырывающийся звук, который царапает горло, чем с конкретной целью.       — Эй, зубки не распускай, — резко выдыхает Зейн низким голосом. Но ты лишь хмыкаешь, прежде чем продолжить целовать, кусать и практически зализывать раны. Зейна словно пробивают тысячи ледяных иголок, и он еле сдерживается, чтобы не начать ëрзать в такт твоим движениям. Член твердеет, требуя трения, касания, любого внимания. Но ты переходишь лишь на его ключицы. Хотя даже это уже для него слишком.       Зейн смелеет с каждой новой секундой, каждым поцелуем, каждым движением, каждым звуком, который срывается с твоих губ, когда ты снова и снова теряешь контроль над дыханием. Он почти играется с сосками, уже успев стянуть с тебя одежду вместе со своей, смазано целует дорожку от шеи к груди, сжимает твои бёдра, пытается непроизвольно добиться хоть какого-то трения, потому что член уже почти ноет. Его голова несётся, пытаясь проанализировать и запомнить каждое мгновение, чтобы потом лелеять очередное воспоминание, чтобы потом лелеять тебя.       Но ты такая невыносимо красивая, что у него не хватает ни слов, ни мыслей, ни чувств.       Зейн держит тебя крепко, крепче, чем когда-либо прежде, пока с осторожностью целует низ твоего живота, кожу по линии белья. И цепляет резинку пальцами, прежде чем поднять взгляд на тебя и спросить снова:       — Могу ли я?..       Он будет спрашивать разрешения на каждый свой шаг, проверять каждое своё движение, чтобы оно идеально подходило к тебе, чтобы ты ни в коем случае не чувствовала дискомфорта, принуждения или отсутствия выбора. Ты это прекрасно понимаешь, и ценишь так высоко, что Зейн, наверное, никогда не сможет понять. Ты терпеливо киваешь и озвучиваешь свои желания вслух, чтобы заверить его: «да».       Неловкость липнет к вам обоим, особенно к тебе и твоей нежной коже. Конечно, Зейн видел тебя без одежды, видел без белья — сегодня тоже, и ничего, никто не умер. Но твои щеки всё равно краснеют, глаза находят потрёпанную наклейку на прикроватной тумбочке, чтобы зацепиться хоть за что-то, кроме этих пронзительных глаз. Колени непроизвольно тянутся друг к другу. Зейн считывает тебя с жуткой внимательностью, он настроен остро, чутко, чтобы в любой момент замедлиться, сделать паузу или остановиться, если ты вдруг постесняешься отказать. А Зейн знает, что ты постесняешься. Он лёгким касанием гладит твои бёдра, спускается к коленям, чтобы с терпением гладить их круговыми движениями пальцев. Он наслаждается каждой секундой и ждёт, любуясь шрамами на коленках, которые ты несёшь ещё с самого детства. Зейн обводит их контуры, запоминает текстуру, гадает, получила ты их от падения с велосипеда, с дерева, во время бега или тебя толкнули. Он делает пометку обязательно спросить, хотя чувствует краем сознания, что ты и сама уже давно не помнишь. Он целует два самых больших овальных шрама — на каждом колене соответственно, когда ты расслабляешь мышцы.       О черт, Зейн умрёт сегодня ещё до любого начала.       Ты выглядишь по меньшей мере божественно, позволяя ему совсем невесомым касанием развести твои ноги. Зейну кажется, что он видит тебя впервые, когда скользит взглядом по каждому миллиметру кожи, впитывая пока только образ, только глазами. Каждую маленькую родинку, тень, падающий тёплый свет лампы. Зейн нежно гладит тебя через бельё, проводит вдоль промежности с лёгким давлением, заставляя тебя сделать намеренный глубокий вдох и выдох. Накрывает большим пальцем область клитора — твоё выверенное дыхание сбивается, и Зейн еле сдерживается, чтобы не усмехнуться. Такая милая и невинная. Вместо этого Зейн стягивает с тебя бельё, аккуратно кладя его рядом со стопкой одежды. Но взгляд держит исключительно на твоём лицо, ищет твои глаза, которые ты сейчас снова прячешь где-то в простынях, не смотрит вниз — скорее рефлекторно, чем осознанно и через силу.       — Посмотри на меня, милая, — шепчет Зейн мягко, прежде чем придвинуться ближе, снова оказаться на уровне твоего лица. — Всё хорошо? — спрашивает он ещё раз, и тебе требуется секунда, прежде чем уверенно кивнуть. А потом ты сама тянешь руки, чтобы притянуть его к себе и захватить в поцелуе.       Зейн тает прямо там. Потому что почти чувствует кожей твоё доверие и уверенность, и он не может не гордиться тобой и собой, как вы оба выросли не то что с первой встречи во взрослой жизни, а даже с первого дня отношений. Он не посмеет всё разрушить, нет, он просто не имеет права.       Зейн отстраняется, тяжело дыша, прежде чем улыбнуться и устроиться между твоих ног. Рассматривать тебя вот так — неприлично, да? Зейн теряется на мгновение, прежде чем опустить голову и прижаться лбом где-то около внутренней части твоего бедра. Он почти дрожит от трепета где-то глубоко внутри себя. Он целует кожу с благоговением, не торопясь подниматься выше. Уделяет внимание каждой частичке тебя, которую ты позволяешь ему почувствовать, прежде чем его губы замирают на лобке. Зейн медленно выдыхает, чувствуя, как ты снова напрягаешься, и кладёт руку на выпирающую тазовую кость, чтобы погладить, успокоить. И ты совершенно податливо успокаиваешься, позволяя Зейну раздвинуть большие половые губы, дотронуться кончиками пальцев, провести языком.       Зейн слышит, как ты совсем тихо, но резко вдыхаешь, когда он проводит языком вокруг клитора. И это скручивает узел в его животе, взрывает что-то в каждом позвонке, позволяя истинному чистому восторгу проливаться от сердца до самых кончиков пальцев. Ты великолепна в своей красоте, изящности, мягкости. Слеплена совершенно искусно в каждой детали и частичке. Конечно, Зейн это знал, ради звёзд, в его глазах ты по меньшей мере идеальна. Но теперь это знание перетекает в чёткое чувство.       Ты тёплая и мягкая под его языком, податливая и тихая. Чувства Зейна обострены, чтобы суметь заметить любую нежелательную реакцию, изменить темп или направление. Но ты откликаешься до невозможного хорошо: тяжело дышишь, выдыхаешь громче обычного, сжимаешь его голову между бëдер, тянешься к нему, чтобы быть ближе, ближе, ближе.       Зейн и правда прижимается к тебе сильнее, ближе, одной ладонью поддерживая тебя под поясницей и посасывая клитор. Из тебя вырывается первый тихий стон, который ты глушишь прикушенной внутренней стороной щеки. О звëзды. Зейн в ответ не сдерживает еле слышного мычания, почти одобрения от того, какая ты естественная, замечательная, его.       Ты покрываешься мурашками по всему телу, пока Зейн продолжает утешать тебя своими ласковыми поглаживаниями и уничтожать движениями губ и языка. Он кружит вокруг клитора, находя ровный ритм, на который ты отзываешься лучше всего, теряясь между недостаточностью и ощущением, что это слишком. Ласкает малые губы, спускается ниже, чтобы даже не подразнить — обозначить вход во влагалище, который сочится смазкой. Самому Зейну кажется, что он сам сейчас разлетится яркими красками и вспышками — до того прекрасно оседает твой вкус на нëбе. Одна его рука медленно и почти неизменно спускается с твоего живота всё ниже и ниже. А потом ты ахаешь, когда он снова касается тебя пальцами. Зейн мог бы улыбнуться, если бы не был так сосредоточен. Сначала прикосновение почти невесомо, словно на пробу, на проверку, что ему можно сделать так, хотя ты уже давно всё разрешила, потому что, черт, это же Зейн.             Он отрывается от клитора со влажным звуком, от которого твоё и без того красное до кончиков ушей лицо могло бы покраснеть ещё сильнее, если бы его пальцы не стали ощущаться сильнее, почти невыносимее. Зейн собирает влагу с половых губ, опираясь щекой о твоё бедро, и поднимает взгляд с абсолютной обворожительной маленькой улыбкой. Выглядит довольным котом, непричастным ни к чему, что могло бы привести тебя в такой беспорядок. Ты разочарованно стонешь, когда больше не чувствуешь его рта на себе, но Зейн лишь дёргает уголком губ, всё равно продолжая стимулировать головку клитора двумя пальцами. Клитор пульсирует желанием и сладкой болью, тебе почти кажется, что хватит одного только выдоха Зейна, одного только круга его пальцев на тебе с чуть большим давлением, чтобы ты смогла перешагнуть через край. И тот это прекрасно осознаёт.       Ты делаешь глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Зейн же изо всех своих сил пытается дышать и держаться. Вставший член отдаёт уже почти ноющей болью, требуя трения, фрикций, тебя. Зейн тяжело сглатывает, всё ещё ощущая твой вкус, чувствуя, как подбородок обдаëт, как кажется, ледяной на контрасте воздух, помогая почувствовать ещё острее твою смазку и его слюну. Зейну так хорошо, что почти плохо.       — Позволишь? — спрашивает он хриплым шёпотом, снова осторожно раздвигая твои половые губы пальцами, открывая тебя для себя, чтобы уж наверняка задохнуться от прилива чувств. Ты нервно кусаешь губу, но киваешь с не меньшей уверенностью, чем в прошлый раз. Потому что это Зейн. С ним почти не страшно.       Страшно тут самому Зейну. Но он не подаёт вида, только также мягко улыбается, прежде чем потянуться к тумбочке. Щелкает крышка. Он с трепетом и вниманием наблюдает, как ты прикрываешь веки, сводишь колени, пока он пытается хоть немного согреть холодную смазку в своих руках. Его пробивает дрожь от нетерпения и нервозности. Ты же вздрагиваешь, когда скользкие и всё ещё прохладные, несмотря на его старания, пальцы Зейна касаются входа, боязно, медленно, ненавязчиво. Зейн выжидает, когда ты снова расслабишься под его руками, снова начнёшь таять перед ним, оставаясь почти задыхаться на простынях.       Он осторожно вводит один палец на всю длину и улыбается: стенки влагалища тут же сжимаются, пытаются обхватить его, обдают своим жаром и желанием, принимают, несмотря на тихую тревогу где-то прямо перед тобой. Зейн теряет голову от того, какая ты прекрасная перед ним. И от того, как член пульсирует от возбуждения и невозможности облегчения в ту же секунду. Но Зейн отмахивается от этих чувств, пытается отключить эту часть, пока осторожно двигается внутри тебя, следит за бровями и тоном вздохов. Он подставляет второй палец, когда ты вздрагиваешь уже явно не от холода или неожиданной стимуляции. В тебе не было даже твоих собственных пальцев, что уж говорить про игрушки или что-то большее, так что Зейн абсолютно терпеливо замедляется и отвлекает тебя поцелуем.       — Если проникновение — это слишком, скажи мне, — просит он хрипло, чистой рукой накрывая твою покрасневшую тёплую щеку. — Всё в порядке.       — Я знаю, — ты выдыхаешь, и Зейн улавливает, а может придумает, в твоём тоне толику раздражения. И это заставляет его еле заметно покачать головой и выдохнуть с ещё более нежной улыбкой, чем прежде. Ты даже не подозревала, что Зейн может улыбаться так.       Он вводит второй палец, медленно, постепенно и ещё более неуверенно, несмотря на твёрдость рук, и ты киваешь на его немой вопрос в чуть обеспокоенных глазах. Ты в порядке. Тебе не больно. Зейн чуть сбрасывает напряжение с плеч, чтобы более свободно и уверенно продолжить поступательные движения, давление, поиск нужного места и направления, чтобы скрасить жжение и распирающую боль. Он вновь ласкает клитор, заставляя тебя теряться между дискомфортом и желанием и сжиматься вокруг его него ещё сильнее.       Он сгибает пальцы внутри, осторожным движением разводит их в стороны, растягивает тебя, ненавидя, что это скорее приносит боль, чем что-то более приятное. Возможно, ему бы стоило перестать тебя мучить сегодня, довести до оргазма языком и уснуть с тобою в своих руках. Он мог бы справиться со своим возбуждением в ванной или рядом с тобой, если бы того захотела.       Но довести эту беспокойную мысль до логичного завершения Зейн не успевает, потому что ты, наконец-то, расслабляешься под его умелыми руками и выдыхаешь боль, оставаясь напряжённой скорее от ожидания и смущения, нежели от непосредственного дискомфорта.       — Умница, — Зейн хвалит хриплым шёпотом и через время вынимает пальцы с влажным звуком. Он почти видит, как ты разочарованно сжимаешься вокруг пустоты, по тому, как вновь сдвигаются брови и морщатся уголки глаз. Зейн усмехается с невыносимой нежностью в груди, целуя твоё лицо и разглаживая неудовлетворение.       Его всегда твёрдые руки теперь подрагивают, когда он пытается открыть упаковку презервативов. Это почти неловко, как она не поддается с первой попытки, и вы встречаетесь взглядами, улыбчивые, нежные и уверенные. Зейн пытается стереть с твоей кожи неловкость и страх, заодно пытаясь прогнать и своё смущение с нервозностью. Вы целуетесь уже припухшими губами, Зейн с благоговением проводит пальцами по твоим изгибам, ты выгибаешься навстречу, отдаваясь и принимая.       — Говори со мной, милая, — просит он тихо, прижимаясь губами к виску, прежде чем отстраниться и устроиться вновь между твоих бёдер. — Вот так…       Он медленно, напрягаясь всем телом, направляет член ко входу во влагалище. Зейн возбуждён до предела, до боли, но в моменте он сосредотачивается исключительно на твоём лице и ощущении рук, которые сжимают его плечи всё сильнее. Он проводит членом по половым губам, вырывая из тебя очередной судорожный вдох, прежде чем начать вводить головку.       Твои ногти впиваются в голую кожу, сама ты с силой стискиваешь челюсти. Зейну чертовски хорошо от малейшего тепла и чертовски плохо от его недостатка и чёткого липкого осознания, что он причиняет боль. Твои мышцы сокращаются, и ты еле слышно хнычешь. Зейн прикрывает глаза, наклоняясь, чтобы снова поцеловать, чтобы утешить, забрать всю боль и напряжение.       — Постарайся расслабиться, моя милая, — выдыхает он тебе в губы, — не бойся, мы не торопимся, мы не обязаны, — шепчет на ухо и переплетает ваши пальцы, чтобы сжать их в знак поддержки и присутствия. — Вот так, ты такая молодец, ты так хорошо справляешься.       Нежности и похвала льются нескончаемым потоком, когда ты преодолеваешь первые моменты сковывающей боли и страха, и позволяешь Зейну проникнуть глубже. Его тело дрожит в открытую от того, насколько ему самому страшно причинить тебе боль, и от того, как сильно он сдерживается, чтобы держаться. То, как твои горячие и податливые стенки сжимают его член, становится почти невыносимо. Дышать просто нечем, он почти задыхается от наплыва ощущений, когда старается стыдливо не кончить прямо сейчас и окидывает взглядом тебя, также хватающую кислород дрожащими вдохами.       — Ты такая красивая, — шепчет Зейн, не в силах оторвать глаз от твоего красного лица, слезящихся глаз и раскрытых опухших губ, — такая умница, — он склоняется, чтобы снова и снова касаться тебя губами, чтобы успокоить и приласкать. И ты под его воркованием расслабляешься, таешь, отдавая всю себя и принимая его всё глубже.       Зейн с облегчением наблюдает, как напряжение уходит из твоего тела, как ты перестаёшь жмуриться и хмуриться, как стенки влагалища перестают так отчаянно сжимать его. Ты привыкаешь. Жгучая боль, кажется, стихает, судя по тому, как твои пальцы становятся безвольными в его хватке. Комнату тёплым одеялом накрывает покой. И Зейну самому почти хочется плакать от облегчения и от знания, что ты в порядке.       — Попробуй… — выдыхаешь ты через время, проводя ладонью вдоль его спины. Остаток просьбы так и остаётся невысказанным на кончике языка, но Зейн всё понимает без слов. Он читает по губам, глазам и движениям, не нуждаясь вербальном выражении.       Осторожное движение бёдрами совместно с мягкой лаской головки клитора заставляют тебя ахнуть, скорее от приятных и до того незнакомых чувств, чем от боли и дискомфорта. И Зейн улыбается почти гордо, видя, как ты принимаешь его, расслабляешься, доверяешь.       Наслаждаешься. И именно это возбуждает Зейна ещё сильнее, именно это заставляет улыбаться, именно это позволяет ему полностью расслабиться самому и отдаться моменту. Тебе хорошо и будет только лучше. И это единственная цель, к которой он стремится каждый день, единственная причина, почему он сам счастлив — ведь знает, что в его объятиях нежишься счастливая ты.       Дрожь, пробивающая Зейна ещё с начала ночи, становится куда более выраженной, мелкой. Он стонет сквозь стиснутые зубы, потому что еле сдерживается, чтобы не кончить, чтобы растянуть момент, заставить время остановиться. Ты выгибаешься ему навстречу, опуская ладонь со своей груди ниже, касаешься клитора, чтобы простонать громче, увереннее, свободнее. Вся сдержанность Зейна тает — лёд на кончиках его пальцев. Он ускоряется в поисках темпа и силы, и эти идеально выверенные фрикции превращают его в пыль.       Твои ноги крепче обвивают его бёдра, прижимаясь к нему до невыносимого близко. Зейн толкается, размеренно входя и выходя, и чувствует, что узел внизу живота почти не оставляет ему возможности дышать. Ты вцепляешься одной рукой в мышцы его спины, почти царапаешь, не в силах сдержаться. И Зейн, наконец, срывается на рваный ритм, стонет хрипло где-то около твоего уха, целует смазано щёки, уголки губ, проникает в твой рот языком — отчаянно, голодно, желанно и с чётким ощущением, что тебя мало, мало, мало.       — Зейн!.. — выдыхаешь ты сдавленно, пока он ловит твои слова и стоны, и это добивает его окончательно. Ты и твой мягкий голос, потное податливое тело, румяные щёки и открытая душа, протянутая на ладони — забирай без остатка.       Зейн задыхается, когда ты со стоном ритмично сжимаешь его член, и кончает следом. Оргазм накрывает вас почти одновременно, проходится по всему телу от позвоночника до кончиков пальцев, и оставляет совершенно ослабленными. Зейн на долю секунды сваливается на тебя сверху, прерывисто хватая ртом воздух, прежде чем перекатывается набок, чтобы дрожащими пальцами снять презерватив. Следующее, что он осознаёт, это довольная ты в его объятиях, безвольная, мягкая и тихая. Совершенная.       — Умница, — бездумно шепчет Зейн, оставляя долгий усталый поцелуй на макушке, пока твои конечности обвивают его неловкими движениями, — ты как коала, — фыркает он в твои волосы и делает глубокий вдох.       — Тише ты, — бормочешь ты, зарываясь в его зацелованную и искусанную шею. Зейн даже вновь теряется в ритме своего дыхания от щекотки. — Люблю тебя, — добавляешь еле разборчиво, и Зейн снова тает, на этот раз, окончательно.       — Я тоже, любовь моя. Я тоже, — отдаётся шёпотом в затихшей спальне. И всё исчезает, чтобы оставить вас здесь: тихими, тёплыми и податливыми.       Будь его воля, он бы никогда тебя не отпускал.