Сначала.

⸻ Они живут вместе уже несколько лет, а встречаются ещё дольше. Гилберт — прекрасный человек: весёлый, но педантичный, искренний, но только не с Ваней. С Ваней у них в отношениях — беспросветная тьма, которую почему-то замечает только Брагинский. Каждый день он ждёт Байльшмидта с работы, каждый день убирается и готовит ему ужин — и каждый день не получает даже “спасибо”. Будто он раб, обычный домработник, работающий на своего барина день и ночь, чтобы заслужить хоть немного внимания. И вот вновь на часах час ночи, в доме — тишина, а в духовке — уже остывший штрудель. Ваня улыбается сам себе и задаётся вопросом: “Как же всё так вышло?” Они познакомились давно, когда русский был проездом в Мюнхене, — на Октоберфесте. Как-то всё закрутилось: из страстного романа всё перетекло в тихую гавань. Гилберт сам предложил ему остаться в Мюнхене, и Иван, по юношеской глупости, согласился. А теперь он сидит один, в полной тишине и темноте, дожидаясь своего возлюбленного. А возлюбленного ли? Брагинский уже даже не уверен, что Гилберт ему не изменяет. Он уже не уверен, остались ли у немца хоть какие-то чувства. Недавно он подслушал разговор Байльшмидта с братом, где тот назвал его обычным сожителем. И Ваня бы, может, и обиделся, будь это неправдой. Но… они не обнимаются, не целуются и даже не разговаривают. Дверь наконец открывается. Гилберт пьян, смеётся в телефон, куртка пахнет сигаретами и улицей. Ваня, как всегда, встречает его тепло, сквозь внутреннюю боль, — улыбается. — Я ждал тебя. Приготовил твой любимый штрудель. Хочу поговорить о… — Ты опять с этими сценами? Господи, Ваня, я просто с коллегами отдохнул. Что за паранойя? — Гилберт кидает куртку на стул и проходит мимо, даже не посмотрев на него. — Гил, я не злюсь. Просто скучаю. Мне тебя не хватает. — Ты бы лучше чем-нибудь занялся, а не сидел тут с глазами, как у щенка. Он уходит в ванную. Ваня не отвечает. Медленно возвращается на кухню, убирает штрудель, заворачивает в фольгу. Привычное движение. Он даже больше не плачет. Утром Ваня тихо убирается, гладит рубашки, оставляет в холодильнике обед и кофе в термосе — как всегда. Но на холодильнике появляется записка: “Ты можешь не любить меня, но я устал любить за двоих.” Вечером Гилберт приходит домой. В квартире темно, нет еды, нет света и нет Вани. На столе — ключ и ещё одна короткая записка: “Я тебя не обвиняю. Просто ухожу, пока ещё что-то осталось от меня самого.” ⸻ Гилберту понадобилось пару дней на осмысление. На кухонном столе всё ещё лежит тот ключ, обведённый пылью, а записку он положил в ящик. Но он помнит каждое слово, выведенное ваниным почерком. Он ходил по квартире — не по делам, а просто так. Привычка звать Ваню вслух, пусть и раздражённо, всё ещё сидит на языке: — Ты не видел мой шарф? — Ваня, а где мои носки? Но теперь ему никто не ответит. Осознание пришло быстро, почти болезненно. — Господи, я ведь даже не помню, когда в последний раз сказал ему “спасибо”… Он подходит к холодильнику. Там — ничего, кроме бутылки пива и засохшего сыра. Ни контейнеров с аккуратными подписями, ни пирогов, ни штруделя. Гилберт садится на стул и смотрит на чашку, из которой Ваня пил чай с малиной. — Ты всё делал, а я думал, что так и должно быть. — Он не моргает, гипнотизируя взглядом кружку. — Я понял: ты хотел, чтобы я просто был с тобой, а не мимо тебя. Вечером он открывает ноутбук. Находит старую фотографию — их вдвоём, на фоне немецких виноградников. Ваня улыбается, щурится от солнца. Гилберт тогда пил вино и щёлкал кадры — не замечая, как Ваня просто сидел рядом и смотрел на него. С любовью, которую он принял за должное. В голове — только одна мысль: как сильно он всё испортил. Он понял, что потерял не просто сожителя, а частицу себя — вместе с уходом Вани. ⸻ Октябрь. Осень уже не золотая — серая, мокрая. Гилберт сидит в городском парке, на скамейке, где они с Ваней иногда ели пирожки из пакета. Тогда Ваня смеялся, у него были красные пальцы и горячий чай в термосе. Сегодня он один. На коленях — кофе в пластиковом стакане, уже остывший. Любовь — это не фразы из кино. Не цветы. Любовь — это когда тебе пекут пирог, хотя у тебя плохое настроение, и ты даже не просил. Когда кто-то подаёт тебе одеяло, а ты даже не заметил, что зябнешь. Когда тебя ждут — не потому что должны, а потому что хотят быть рядом. Жаль, что он понял это слишком поздно. Он отхлёбывает кофе — горький. Ваня пил чай с мёдом и малиной. Он не любил кофе вообще. — Я всё испортил. Ты был домом, а я жил в тебе, как квартирант. Даже не спросил, как ты себя чувствуешь… Он замечает на другой скамейке влюблённую парочку. Парень укутывает своего спутника в шарф. Тот улыбается, обнимает его. И вдруг — больно. Не от зависти, а потому что теперь он понимает. Он не знал, как это — любить, но теперь знает, как это — потерять. ⸻ Гилберт пишет ему сообщения, но потом понимает — он заблокирован. Ваня вычеркнул его из своей жизни, а немец не может так просто отпустить. Он сам себе напоминает безумного сталкера: созванивается с братом, узнаёт всё. У Вани — его Вани — будет выставка картин в галерее. А Байльшмидт даже не знал, что он умеет рисовать. Становится стыдно. Но сквозь стыд он покупает букет. Подсолнухи — как он любит. И ждёт в галерее. Он смотрит на картины — и восхищается. Рядом с ним всё это время жил такой талантливый человек, а он не видел. Не хотел видеть. И вот он — Ваня. Они встречаются взглядами, и немец делает шаг навстречу. Ваня всё такой же… нет, даже лучше. Красивый, отдохнувший, с румянцем на щеках, в бежевом пальто и мягком свитере. Как же он скучал по нему. Самому Гилберту кажется, что он больше не заслуживает его. Байльшмидт похудел, скинул все хвалёные мышцы, осунулся — но протягивает букет. Ваня принимает. — Я не знал, что ты умеешь так рисовать. Хотя… наверное, я вообще мало что знал о тебе. Ты всегда был рядом, а я не замечал. А теперь… теперь ты далеко. Я скучал по тебе. Прости меня за всё, что тебе пришлось пережить из-за меня. Ваня молчит. Долго смотрит на него. И он впервые в жизни не видит в этом взгляде той прежней теплоты. Теперь в васильковых глазах — только неуверенность и сомнение. — Гилберт, я прощаю тебя. Но ты же понимаешь, что я не смогу жить так дальше? Я не готов быть просто сожителем, не готов постоянно ждать тебя до посинения. Если ты ищешь домработника, подбери другую кандидатуру. Я слишком устал. — Нет-нет-нет, Ванечка, meine Liebe, я не желаю вернуть домработника — я хочу вернуть тебя. Давай начнём всё с чистого листа? Ваня соглашается — и спустя время понимает, что не зря. Теперь они живут в новой квартире. Они обнимаются, дарят друг другу любовь. Гилберт больше не приходит домой поздно. Он бежит с работы пораньше — чтобы быть рядом. Они узнают друг друга заново. И влюбляются — сильнее, чем когда-либо. ⸻ Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.             Михаил Булгаков.

***