В последнее время не спится

Вера до чёртиков боится трёх вещей: темноты, звуков в темноте и остаться одним живым существом со звуками в темноте. Вера в панике, в страхе. В таком, что даже сердце перестает биться, желая забраться ещё глубже в тело хозяйки, лишь бы быть в безопасности. В таком, что дыхание перехватывает и лёгкие двигают сердце в попытке завоевать самое укромное местечко в организме. В таком, что Вера цепенеет от ужаса, вытаращив глаза в темноту и надеясь не услышать и не увидеть ничего. Надеясь услышать только тишину, закутаться в одеяло и уснуть, чувствуя безопасность. Но Вера уже неделю не может спать нормально, как и чувствовать себя в безопасности. Актриса хватает сон кусочками, урывками, да и те только при свете дня, но как только Солнце насмехающейся скрывается за горизонтальной полоской, Вера не смыкает глаз. Вера прекрасно помнит, когда это началось. В ту злополучную ночь перед испытанием в Михайловском селе. Чёртовы шаги по номеру, шорохи и шкрябания. А Вера всегда была до костей мнительной. Всегда боялась, всегда верила всему. Она же Вера. Она не знает, сколько ещё сможет продержаться, сколько ещё сменить отелей в попытке найти долгожданную безопасность, сколько ещё сможет спать днём, наплевав на собственный организм и его биологические часы, но одно знает точно — она больше не сможет без чужой помощи. И помощь находит ее сама. В лице Ангелины. — Да сколько можно ж уже? — Ведущая раздражается не на шутку, когда визажист раз в двадцатый, по ее личным ощущениям, втаптывает тональник смоченным спонжиком в периорбитальную область. Глаза слезятся, а кожа просит пощады. И Сотниковой плевать, что в ее круги под глазами можно сложить все колдовские принадлежности Изосимовой, а места останется ещё для пары-тройки камер, с которыми так носятся операторы. Нервозность Веры замечают все. Ее испуганный взгляд, когда на испытаниях начинает темнеть, тоже. Но, кажется, все так заняты проблемами вокруг, что никто не замечает, как отчаянно женщине нужна помощь, как сильно ей хочется хотя бы раз уснуть спокойно и проснуться от лучей солнышка, а не от шорохов в собственной квартире или от скрипа пола в номере отеля. — Мне нужен перерыв, — Вера слезает с гримерного стула и, хватая со столика телефон, покидает помещение. Нужен воздух, свет и тот, кто поможет и заметит ее состояние. — Сонно и страшно тебе, разласка моя! — Ангелина появляется за ее спиной так неожиданно и тихо, что Вера вздрагивает, ухватывая телефон сильнее. Будь она чуть пободрее, заслышала бы издалека втягивающую воздух колдовку, да рукой его перебирающую. Изосимова думает вывалить всё наружу, расспросить да в душу залезть. Вот только не ожидает увидеть в медовых глазах напротив не искрящуюся невинностью любовь к жизни, а липкий страх, что как в поговорке «ложка дегтя в банке с медом». Только у Веры уже не ложка. У Веры уже все ёмкости. И все страхом заполнены доверху. — Верочка, — Ангелина поджимает губы и хмурит брови, заглядывая в глаза повнимательнее. А Сотникова держаться больше не может. — Случилось что-то. — Колдовка не спрашивает, не подмечает, она знает. Видит, что помощь нужна, и что женщина напротив терпеть больше не в силах. — Ну их всех в пекло, пойдем со мной! — И Ангелина вот так просто хватает сейчас ведущую за руку, наплевав на незаконченные съемки, открывает дверь автомобиля перед ней и вспоминает, что оставила все вещи, выскользнув из гримёрки вслед за вылетевшей и ошпаренной, раздражённой и нервной Сотниковой. — Жди! — Она не объясняет, не предлагает пойти вместе, лишь захлопывает дверцу и мчится обратно. Она только заберёт вещи, шепнет на ушко Владику причину своего отъезда и поедет туда, где действительно нужна, будет с той, кому действительно нужна и кто действительно нужен ей.

***

Когда колдовка открывает перед ведущей дверь своей квартиры, та нерешительно, но всё же переступает порог. Впечатывает взгляд в обычный, почти человеческий интерьер, дотрагивается руками до стен, будто убеждаясь, что из них не вылезет потустороннее нечто, желающее больше всего свести ее с ума. — А у тебя светло и уютно! — Удивлённо подмечает Вера и, помыв руки, проходит на кухню, где Ангелина уже вовсю орудует. И удивительно, что не серпом и свечами. — А ты ожидала увидеть избушку на курьих ножках? — Ангелина смеётся, так привычно и заливисто, от части ведьменски, что у Веры перехватывает дыхание. Но не как по ночам, а от благоговения перед женщиной у плиты, перед ней всей целиком. Такой стойкой, непоколебимой, гордой, уверенной и острой на язык, и заваривающей сейчас чай для ведущей. — Нет-нет, простите, Ангелина! Я… — Вера приподнимается со стула, наверное, думая, что ее упрекнули, а не пошутили. Да, звукам и темноте однозначно удается подвести ее к краю прощания с разумом. — Верочка, ну, вы чего? Это была шутка! — Изосимова не на шутку пугается. Старается снять с языка неуместные сейчас свои русские и колдовские обращения, повесить на вешалку у входа образ ведьмы и просто помочь. Может быть, даже по-человечески. — Простите, — Вера садится обратно после мягкой просьбы хозяйки квартиры и греет руки о теплую огромную кружку, доверху наполненную ароматным травяным чаем. — А мы так и будем с вами с «вы» на «ты» и обратно? — Ангелина снова улыбается, но беспокойство уже пробирается в голову, душит своими мускулистыми руками, потому что, очевидно, Сотникова шуток сегодня не понимает. — Верочка, расскажите мне, пожалуйста! — И Геля готова поклясться, что видит мелькнувшую в глазах благодарность за то, что колдовка не лезет в голову актрисы, не принюхивается, не мнет рукой воздух, не жгет свечи и не старается разведать всё сама, потому что в жизни Веры за последнюю неделю потустороннего с двойным излишком. — Я такая трусиха, Ангелин, — Вера горько усмехается и делает глоток чая, кажется, вместе с разливающейся теплотой приходит спокойствие и желание поспать, и Вера с удивлением осознает, что в компании колдовки ей засыпать не так страшно. Вернее — вовсе не страшно. — Помните то испытание с домом, где покойные родные были рассержены запустением своего дома? — Геля не перебивает. Только уверенно кивает головой. — В ночь перед испытанием я тоже слышала в своем номере какие-то шорохи. Тогда было просто страшно, но я подумала, что это волнение, что в огромном отеле, полном людей, никто не причинит мне вреда и не запугает. — Вера понимает, что плачет, только когда пара слёз плюхается в чашку, заставляя колдовку протянуть коробку с сухими салфетками. — Любите соленый чай? Я учту! — Ангелина посмеивается. Старается разрядить обстановку и снять напряжение с женщины напротив, и на ее изумление Сотникова вымученно улыбается. — А потом, когда я вернулась домой после испытания, как раз был вечер, быстро стемнело и я легла спать. Думала, конечно, много по этому поводу, но задремала. А потом… — Вера лишь сильнее сжимает кружку, опасно поглядывая на мрачноватый коридор позади Изосимовой. — Потом начались какие-то шорохи, Геля, постукивания, как будто бы деревом об окно. Но рядом нет деревьев, Гелечка, нет! — Вера вытаскивает ещё одну салфетку, позволяя слезам течь ручьем, и размазывает тушь по щекам. Снова страшно. Снова беззащитно. — Затем скрип пола, а я же ведь, когда хожу, ничего не скрипит! — Колдовка уже давно замечает, что Веру почти трясет, в глазах стынет животный ужас и страх сцепляет ее в свои тиски. Она однозначно завтра поедет к ней, поможет разобраться, а сегодня даст долгожданное спокойствие, безопасность и сон. Она ведь сможет? Она верит. — Мне страшно, Ангелин, мне очень страшно… — Вера заходится в новом потоке слез и промакивает очередной салфеткой влажную кожу. — Ну, тише, душа моя, тише, ты же здесь. А я помогу! — Ангелина не выдерживает, поднимаясь изо стола и присаживаясь на корточки перед ведущей, забирая ее похолодевшие руки в плен надёжных своих. — У меня в квартире точно шорохов нет и скрипов, только если я не пойду ночью картошки жареной поесть. — Геля осторожно касается прохладной щеки и вытирает последнюю катящуюся слезу. Она надеется, что эта слеза будет последней от горя в целом. И с гармонией в душе наблюдает, как Сотникова посмеивается в ответ на шутку, похоже, действительно решаясь довериться колдовке. — Оставайся у меня, а завтра поедем разбираться. Но я бы на тебе что-то негодное точно бы унюхала, не переживай, разласка моя! — Ангелина поднимается на ноги, крепко целуя Веру в макушку и поглаживая пару раз по голове.

***

Когда за окном темнеет и Ангелина, оставив Вере пару домашних вещей на выбор и застелив постельное в гостевой комнате, отправляется в ванную, ведущая чувствует скользящий по спине страх. Не такой сильный и парализующий, как в собственной квартире, но от этого Вере не легче. Ей только хочется сейчас выйти из комнаты и зайти в соседнюю, сесть на уголок хозяйской кровати, провести ладошками по прохладному покрывалу и лечь, вдыхая запах колдовки с травами, тяжёлыми духами и участливостью в жизни Веры. И Сотникова поддается этому порыву. Гостевая кажется до жути неуютной, словно отдельной от квартиры. И Вера не может находиться в ней больше трёх минут. Она считает. Когда Ангелина выходит из душа, промакивая чуть влажные от воды кончики волос и расправляя пальцами пряди, сразу замечает, что Веры в комнате нет. Она чует едва уловимый шлейф беспокойства, а когда оказывается у дверей своей спальни, то ощущает уже и сам запах Веры. Он сейчас такой беспокойный, с примесью тревоги, желанием защиты и ласки и с ее неизменными сладковатыми духами, порой даже приторными. Но для чувствительного нюха колдовки они всегда казались чем-то потрясным, чем-то спасительным, чем-то своим и родным. — Верочка, всё хорошо? — Геля подходит ближе, небрежно бросая на кресло рядом крем для рук, дотрагивается осторожно до чуть оголенного бедра и ждёт. Но Вера не отвечает, похоже, моментально отдаваясь царству Морфея в колыбели колдовки. Но ведь они не могут так спать: Вера клубочком у изножья кровати на покрывале, а Ангелина рядом, и не укрывшись тоже. — Верочка, мне нужно расправить постель, — Ангелина легонько касается пряди волос, отодвигая их с щеки ведущей. И ей так хочется сейчас присесть на колени у края кровати, попросить ночь не заканчиваться и наблюдать за женщиной, потеряв навсегда значение времени, но просьба не доходит и Вера, чуть поморщившись, открывает глаза, испуганно глядя на хозяйку квартиры. — Ой, простите меня, Ангелин, — Вера моментально садится на кровати, хватаясь рукой за голову. Кажется, она уснула. И, похоже, ночные происшествия взяли передышку. — Я сейчас уйду, извините, — Сотникова спешит подняться с постели, одергивая шёлковую ночнушку, приятно стягивающую бедра. Надеется, что Изосимова учует шлейф страха, исходящий от Веры, надеется, что позволит остаться, надеется, что позволит прижаться поближе в темноте ночи и мирно засопеть ей в шею. И Ангелина позволяет. — Верочка, не нужно никуда уходить, кровать большая, а вам там страшно! — Колдовка осторожно запястья ее касается, прося остановиться. «А мне за тебя страшно, душа моя!». — А здесь вы под моей защитой, — Геля убеждается, что Вера не сбежит, и стягивает покрывало с заправленной кровати, расправляет одеяло и взбивает пуховые подушки. — Вы с какой стороны спать хотите? — Вера ступорится в замешательстве. Они снова на «вы». И она, и ее уставший разум не поспевают за этими изменениями. — С левой, — Ангелина лишь сдержанно кивает и садится в постели с правого края. — А почему мы снова на «вы»? — Вера садится тоже, забираясь на кровать и укладываясь на подушку под пристальным взглядом колдовки. — Да это я никак привыкнуть не могу, душа моя! — Ангелина гасит прикроватную лампу и телесно чувствует, как напрягается рядом Вера, двигаясь ближе к ней. — Хочешь, чтобы я включенным его оставила? — Она уже собирается потянуться обратно, как ее останавливает чуть прохладная рука ведущей. — Нет, просто хочу хотя бы ночь провести в спокойствии, безопасности и заботе. — Вера почти готова заплакать, когда колдовка сгребает ее в объятия, укладывая ее голову себе на грудь и поглаживая волосы мягкими движениями, чуть царапая кожу острыми ноготками. И Веру всё устраивает, кроме одного: она хочет засыпать так каждую ночь. — Закрывайте глаза, Верочка. Обещаю беречь и охранять ваш сон! — Ангелина сдерживает порыв поцеловать ведущую в макушку, прижать ее посильнее, да так, чтоб аж возмущение услышать. Лишь поглаживает ее по мягким огненным волосам, стараясь навсегда сохранить в себе этот аромат. — Ангелин, спасибо вам большое! — Вера приподнимается на локте и старается увидеть блестящие в темноте глаза колдовки, старается увидеть в них хоть каплю нежности, обращенную к ней, а находит целый океан. Ведь это всё ради нее. Пропущенный готический зал. Сбитые и сорванные планы. Ощущение чужого человека в своем доме. Но для ведьмы Вера совсем не чужая. Для ведьмы Вера родная и самая желанная. Ведущая, гостья, любимая. — Вы не представляете, как я вам благодарна! — Сотникова всхлипывает, снова не справляясь с эмоциями. Вот она. Эта женщина, которая помогла, выслушала, поддержала, принесла спокойствие. Единственная. — Полно вам, Верочка! Я вам всегда только добра желаю, закрывайте глаза, утро вечера мудренее! — Ангелина хочет поскорее прекратить зрительный контакт, потому как эти безобидные, полные наивности и надежды глаза напротив сводят ее с ума. И если Вера прямо сейчас не опустит взгляд, Изосимова сдержаться не сможет. Прижмёт поближе, руку на щеку положит, поглаживая прохладную кожу, да поцелует в надежде и Вере, что та не отвергнет. — Спасибо, Гелечка, спасибо! — Вера наспех утирает катящуюся слезу и оставляет на щеке колдовки робкий поцелуй, слушается просьбы и прикрывает глаза, располагаясь на груди Ангелины, ощущая, как часто вдруг бьётся ее сердце. Вера вопрос задать не решается и сдается в плен сну, тихонько посапывая и обдавая кожу ведьмы теплым дыханием, да поближе к ней прижимаясь и за талию рукой обхватывая. И ночь впервые за последнее время полна сна. Спокойного, безопасного и полного Ангелининой заботы и нежности.