Кости лжеца

Джейсу Талису, как человеческой единице, в прошедшем июле исполнилось тридцать три года. Джейсу Талису, как следователю уголовной полиции Дрездена, должно было исполниться пять лет. Не то чтобы это число было по-настоящему внушительным, но радовал сам факт – факт того, что он сумел зацепиться за такую работу. Мама непререкаемо отрезала, что с его характером он обязательно обо что-нибудь убьется – в далеком прошлом, когда Джейс был еще растрепанным, непоседливым подростком. В каком-то смысле она была права – то есть, Джейс был с ней совершенно согласен: по крайней мере, в тот момент, когда, проснувшись, с удивлением обнаружил себя в больничной палате. Смутно знакомые, болезненно желтые стены – когда-то уже был здесь, – сейчас их цвет отдался резью в глазах. Желтые стены, белая простынь и позорное, скользкое пятнышко слюны на подушке – черт, сколько он так провалялся? Джейс не помнил, – серьезно, хоть убей, – как конкретно оказался здесь. Помнил только, что упустил мир, в какой-то момент: он распался, разлетелся на осколки, как пробитое пулей стекло. Джейс увидел фрагмент темного неба, разрезанного дымом, колеблющийся проблеск мокрого асфальта, а дальше – пустота и истеричный звон в ушах. Виной всему была, вероятно, боль – она всегда в приходила неожиданно. Адреналиновый всплеск, Джейс помнил, самый ненадежный и опасный анальгетик. Прострелило четко, точечно: сначала, почему-то, висок. Потом… Если бы Джейс помнил, что произошло потом, жить стало бы значительно проще. Так или иначе, по вине этих невыясненных обстоятельств, теперь он лежал, весь такой красивый и, честно говоря, крайне бестолковый. Со сломанной в двух местах лучевой костью, ожогом гортани и, в довесок, отравлением – много ли возьмешь? Угарный газ, вещь опасная, а оттого совсем неинтересная – если пробовать на себе. Вспышка, как от фотоаппарата, короткая, яркая, оглушающая, и мир, прозрачно-желтый, видный сквозь придуманную призму. К чему это и зачем – вопросы, ответов на которые не находилось в больной, насилу работавшей голове. Интересно было другое – другие. Две вещи, если быть точным. Первое: поймали ли они всех? Джейс был почти уверен, что да, точно, всех. Осталось только выяснить подробности, и дело можно будет смело отправлять пылиться на полку, к остальным завершенным. Это было не очень сложно, – все легко, когда уверен в собственной правоте, – но еще вторая вещь. Вторая, разумеется, не по важности и куда более пугающая, чем предстоящая бумажная волокита: что о его подвигах скажет Мэл? Она не звонила, до сих пор. Джейс, за все четыре с половиной года, что они были вместе, успел уяснить: если не звонит – значит, злится. С одной стороны, он горестно подумал, было за что. У Мэл всегда и на все были причины, у самой серьезной и строгой на свете Мэл. Не то чтобы Джейс ее боялся – скорее, нет, чем да, – но легко признавался себе в том, что слишком часто оказывался перед ней виноват. В последнее время – особенно. Посуду он не мыл практически принципиально, но будь дело только в ней… “Очередное бессмысленное геройство.” – да, пожалуй, звучит похоже, и Джейсу казалось, что он слышит этот ласково-снисходительный тон. Мэл редко повышала голос, так редко, что почти никогда, но время от времени Джейс думал, что лучше бы она него накричала, чем вот так – как с провинившимся школьником. Он знал даже, что ей ответит – как всегда. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, я не хочу, чтобы ты пострадала, персонально. Не обязан был туда лезть, я понимаю, следователь обязан присутствовать на задержании, не более; но, позвольте, как он мог просто стоять и смотреть? Это невозможно, это уму непостижимо, это, в конце концов, попросту, неправильно; особенно, при учете, что для операции подобного масштаба катастрофически не хватало полицейских. Тем более, Джейс ведь знал, что и как. Местность он проверил заранее, за несколько дней до назначенной даты, чтобы быть уверенным – все получится. “А почему в одиночку, Джейс?” Потому что это было спонтанно, только и всего – плохое оправдание, но единственное, которое у Джейса было. Просто почувствовал, здесь, под ребрами, нетерпеливую вибрацию – не через три дня, а сейчас. Нет смысла, если не делаешь сам, Джейс свято в это верил. Уже пару лет, с тех пор, как он получил в руководство следственную группу, в отделении ходила шутка, мол, Джейс – самое безопасное, что есть в КРИПО, потому что все пули он предпочитает ловить лично. Вряд ли Мэл, как комиссар их регулярного полицейского отряда, оценила бы ее по достоинству, но лично Джейс не был чужд самоиронии. Интересно, что говорят сейчас. В следственных действиях Джейс, разумеется, разумеется, участвовать пока не мог, но это не отменяло того, что он помнил: не далее, как день назад, они положили конец сети подпольных (каких же, черт дери еще?) амфетаминовых лабораторий. Не только, впрочем, амфетаминовых: в том ангаре, еще до взрыва, Джейс успел запечатлеть непереработанные, светло-коричневые кристаллы метадона, зип-лок с разноцветными, крошечными таблетками экстази, энное количество “чеков” знакомого по прошлым делам белого порошка и ампулу с сине-фиолетовой, смутно понятной жидкостью – разведенный “гравий”, надо понимать. Видимо, работали… универсалы? Странная история, но Джейс уже успел привыкнуть – практически ко всему. Жаль, очень жаль, что большинство бесценных доказательств сгорело – и смешно, и страшно от такой системы безопасности. Ему помнился запах гари – не такой, какой пахнет дерево или плавящееся железо – живой, кровавой. Смутная картинка, исполосованная пламенем – не мог понять, что. Джейс отмахнулся от этого внезапного укола – почти виновато. Здесь, в Дрездене, подобное было почти в новинку: организованная группа. Они появились, будто ниоткуда, два десятка человек и, хоть неопытность, граничащая с почти трогательной наивностью, в конечном итоге не оставила им ни единого шанса, за два месяца они успели расползтись по всему городу – всего Джейс обнаружил пять точек. Не то чтобы его поразил масштаб: если подумать, все выглядело достаточно… Тривиально. Единственная сложность, сложностью на деле даже не являвшаяся: организовать рейд на все одновременно – скорее, необходимый нюанс. Один гараж в Котте, один ангар в их родном Штризене, съемная квартира там же, какой-то малопонятный дом в Блазевице и еще подвал нежилого здания в Нойштадте – словом, поездить пришлось порядочно, прежде чем доходчиво выстроить план захвата, но на этом все. Изодранный, опаленный по краю холст мыслей, на нем – красно-черная абстракция. Острые, опасные углы, оскаленные, темнеющие зубы, угли костей. Что это и к чему – не мог вспомнить. Странно было думать о том, что развязку истории Джейс узнает только по документам – скучным протоколам и полумертвым, прерывистым записям. Странно было ощущать, что мир, собравшись, наконец, воедино, четко и твердо, теперь его не касался. Он проплывал за окном, меняя день на вечер, с желтого на розовый. Временно, конечно, так Джейс себя успокаивал, сбивая на подлете мысль об утреннем разговоре – о том, что кость будет срастаться три недели, по самому оптимистичному прогнозу. А ведь сегодня был только, черт возьми, первый день. Пробел – огромный, жирный, в его голове, в его памяти; скользкий, тревожный узел, который он никак не мог распутать, затянулся под ребрами. Он забыл, он что-то явно забыл. Его покрывшийся наледью, обесточенный мозг, хранил в себе нечто – полузаснувшее. Придумал, придумал, придумал – от ничего и для ничего. Мир не рушится, голова работает, и все вокруг – такое настоящее, такое реальное, такое… Живое. Ненормально живое, неправильно живое – как бывает, когда что-то неуловимое оборвалось, умерло, закончилось. Как тогда, три года назад, когда он впервые выстрелил в человека. Джейс привык ко всему – в том числе, к боли. Она бывала разной: приходила тупой, нудной мигренью после двадцатичасового рабочего дня; оборачивалась острой и колкой, как лезвие – после удара; проявлялась тяжело и медленно – от физической усталости. Сейчас, по какой-либо причине, резало ребра. Даже не сами ребра – под ними, как пружинный механизм, сходилось и расходилось тяжелое, удушливое напряжение. Голова трещала по швам, и вдруг захотелось уткнуться загоревшимся лицом в подушку и пролежать так сколько угодно часов, прячась от назойливого вечернего солнца, в котором Джейс замечал крохотные серые пылинки – как ошметки пепла. Он помнил, своим ленивым, полупроснувшимся, бестолковым мозгом помнил: бумаги, какие-то склянки, расколотый монитор ноутбука, черный провал пульсирующего зрачка, звенящий от напряжения голос Кейт, красную вспышку, запах гари и взгляд Мэл – недоуменный, недоверчивый взгляд, такой, будто что-то произошло, что-то непоправимое, и залом морщинки меж ее тонких, темных бровей. Джейса нечасто выбивало из реальности, в самом деле, нечасто – серьезно, настолько редко, что он уже успел забыть, на что это похоже. Может, все дело в том, что он проснулся час назад, насилу дыша? Действительно, казалось, что только половина от втянутого носом воздуха достигает легких, остальное растворяется, исчезает где-то над гортанью – вот, откуда мерзкий комок над верхним небом. Они ведь закрыли дело, а если нет, то закончат с ним в ближайшие дни – в этом Джейс был уверен. Он знал, прекрасно знал – беспокоиться больше не о чем, а самое сложное – оно уже позади. Дальше: только череда допросов, в которой подозреваемым (как же глупо было так их называть!) деваться особенно некуда. Много чего сгорело. Да, Джейс сказал себе почти злобно, да, действительно много – но много чего и осталось. Даже если у них, в Штризене, осталось процентов тридцать всех вещдоков, были ведь еще другие места, другие точки, в которых – он очень надеялся, – работа прошла чище. Очень много чего сгорело. Даже если бы Джейс нарочно запретил себе думать – честно попытался, – то все равно бы не смог. Шестеренки в его голове вертелись со скрежетом, но не могли остановить свой ход. А еще потолок здесь отвратительно белый. Это маленькое понимание он попытался засунуть меж проржавевших зубцов шестеренок, как блок: сконцентрироваться на одной пустяковой мысли. Начинать надо с чего-то простого, только потом уже вспоминать все, как было, иначе ведь в любом случае не выходит. Сгорело, сгорело, сгорело. На потолке – тонкая черная трещина, перечеркнутая розовым солнечным лучом. Джейс долго смотрел на нее, вслушиваясь в то, как противно, ровно ноет закованная в тяжелую гипсовую лонгету рука. Месяц, серьезно?... Почти целая жизнь. Он едва не заснул, снова: мир уже потерял четкость, когда Джейса выдернуло в реальность звонком. Потянувшись за телефоном, он в мыслях взмолился – только бы, черт возьми, не мама. Звонила, однако, Мэл, и это было облегчением, как будто свалился огромный груз с плеч – не свалился, получил отсрочку. Тем не менее, жить стало, как будто бы, проще. На ближайшие два-три часа. *** День прошел, как месяц – по его, Джейса, личным ощущениям. Они с Мэл не говорили о деле, нисколько – она позвонила сообщить, что зайдет завтра. То есть, уже сегодня. Собственно, в ожидании Джейс его и провел – этот “день-как-месяц”. Мама, разумеется, разумеется, объявилась тоже. Как бы ни рад был Джейс ее слышать, но в сложившейся ситуации радоваться следовало, скорее, тому, что невозможно, – физически, – убить человека через телефонную трубку… Потому что иначе Джейсу точно пришел бы конец. Вот так вот, вполне себе справедливо и заслуженно, он понимал, тысячу раз понимал. Он не боялся материнского гнева, вовсе нет, из этого возраста вышел лет десять назад, но все одно – отвратительно заскребло под ключицами, когда он услышал ее, ставший вдруг холодным и ровным, голос. “Извини, мам”, – так и сказал, на всякий случай, за все и сразу, и был бесконечно благодарен, когда мама позволила ему сгладить углы вопросом о том, как там, вообще, дома. Дома все было хорошо: очевидно, и в том, который остался в солнечном Виго, – они оба не были там уже много-много лет, но мама каким-то образом умудрялась все знать, – и в дождливом Штутгарте, где Джейс провел большую часть своей юности. В общем-то, в Дрезден он переехал только из-за Мэл – ей предложили здесь место. Щурясь на холодный утренний свет, Джейс наблюдал за тем, как к нему приближаются две фигуры, становясь с каждым шагом все четче. Здесь, на прилегавшей к больнице территории, их сложно было не заметить. Мэл шла первой, за ней, по правое плечо – Кейт. Джейс в очередной раз мимоходом подумал, что сегодня ему точно придет конец, и эта мысль оказалась настолько привычной, что принесла ему неожиданное облегчение. – Привет. – Мэл поздоровалась негромко, и в ее голосе Джейс услышал напряженные, прохладные нотки. Он снова зажмурился, на секунду, даже не от солнца, а от того, насколько Мэл была красивой – за четыре года еще не успел привыкнуть. Даже видя ее каждый день, не переставал удивляться. И только по одному ее взгляду понял – что-то случилось. Мэл не смотрела так, когда просто злилась – что-то больше, что-то несоизмеримо глубже залегло в густой темноте ее глаз. Они действительно на какой-то момент показались Джейсу черными. Кейт приветственно помахала ладонью – обниматься, по понятным причинам, не стали. – Ну, и как все прошло? – Нетерпеливо спросил Джейс, когда они втроем устроились на смешной, кособокой скамейке. Его здоровая рука привычно лежала у Мэл на плече, протянувшись через крепкую, точеную спину – старался не давить полным весом. – Все прошло блестяще, за исключением Блазевица и Штризена. – Кейт торопливо ответила за всех. Кейт, совсем как мама, всегда была в курсе всего, начиная ходом планет во Вселенной и заканчивая временем начала ежемесячного собрания, поэтому Джейс особенно не удивился. Вместо этого обеспокоился: – А что в Блазевице? Мэл все еще молчала, рассеянно склонив голову ему на плечо. Выбившиеся из высокого хвоста пряди черных волос щекотали ему шею, но Джейс, в целом, не жаловался. – Небольшая перестрелка, но все целы. – Кейт пожала плечами так, будто речь шла о вещах совершенно пустяковых, – Всего взяли девятнадцать человек, по-моему, самое крупное задержание за последние года три. Здесь Джейс немного не понял: – Девятнадцать? Речь шла о двадцати. Мэл спросила очень спокойно, очень ровно, не отнимая головы от его плеча: – Ты не помнишь? Кейт, наоборот, смотрела взволнованно, и поэтому Джейс, внутренне сгорая от нехорошего, тревожного предчувствия, счел нужным пояснить: – Очень смутно. Вряд ли к моменту задержания я был полностью адекватен. Он был полностью неадекватен, если говорить совсем уж честно – этого, впрочем, делать не стал. Мэл вздохнула очень тяжело, но совершенно бесцветно, и Джейс окончательно уверился – что-то произошло. Что-то, что сейчас нещадно грызло ему ребра, то пространство под ними, где ютилось сердце – беспокойное, совершенно беспомощное и совершенно дурацкое сердце. – Двадцатый мертв, Джейс. – Кейт, самая смелая на свете Кейт, разорвала молчание. – Там же был взрыв, это ты должен помнить. Ветер не тревожил листьев. Яркая, светлая весна – такой она обещала быть, уже в самом начале марта. Солнце прорывалось через нежные после сна кроны полуобнаженных деревьев, протягивало сквозь них лучи, как сквозь решетку. Джейс заметил, что на одной из влажных, разбухших веток ютилась растрепанная, сердитая серая птица. Такая яркая будущая весна, и такой яркий огонь, вдруг всполохом возникший у него в голове. Теплая сырость утреннего воздуха совсем не вязалась с черным, удушливым дымом, который осел по стенкам легких, а в занимающемся новом дне совсем не было красных оттенков – белый, голубой и зеленый. На щеке Мэл плясал желтый блик, такой же прятался в волосах Кейт – в едва отросших темно-русых корнях. За кислотно-синим Джейс уже успел забыть, какой он – ее естественный цвет. – Я думаю, это можно будет квалифицировать, как самоубийство. – Кейт осторожно начала. – Он же сам туда кинулся. – Да, – Джейс откликнулся рассеянно, смазано, откинулся на спинку скамейки, – да, можно. Ужасно, ненормально тихий день. Небо врезалось ему в глаза – небо и перистые пятна дымных облаков. – Мы физически не смогли бы его вытащить, Джейс. “Даже не попытались”, – Джейс хотел оборвать, но вовремя прикусил язык. В конце концов, в чем-то Кейт была права – во всем, как и всегда. Рациональной своей частью он это понимал – едва ли можно всегда обходиться без жертв, – но ведь была и другая. “Квалифицировать, как самоубийство” – да, наверное, так будет проще всего, ведь никто теперь не проверит. Никто не проверит, что было в голове у человека, который предпочел умереть, лишь бы не сдаваться полиции. На вид ему было не больше двадцати, теперь Джейс вспомнил – как разрядом тока прошлась эта мысль от загривка к основанию плеч. Вероятно, он вдруг подумал, даже меньше: наркоманы часто выглядят старше своих лет, вечно изможденные и уставшие – он видел много таких. Не то чтобы он жалел – вовсе нет, просто… Они действительно, действительно должны были попытаться, но не стали. Не сделали, не смогли – Джейс не смог, лично, персонально. Так или иначе, по какой-то причине или без нее, но эта смерть была на его совести, на его плечах лежал груз чьей-то прервавшейся жизни. Пускай он даже не представлял, какой она была, эта жизнь. – Десятки жизней против одной, – Мэл вклинилась в бессвязный поток его мыслей, – по-моему, достаточно серьезный аргумент. Джейс кивнул, больше для проформы. Какая угодно смерть была бы милосерднее, чем сгореть заживо. Конечно, конечно, тысячу раз возможно, что его оглушило ударной волной раньше, чем лопнула кожа и вытекли глаза. Может, он успел умереть раньше, чем почувствовать боль? Кости и зубы, Джейс помнил – пламя оставляет от человека только кости и зубы. Ему самому хватило пяти минут в удушливой катастрофе только начавшегося пожара, чтобы мысленно попросить у всех прощения, а ведь взрывпакет в ангаре оказался действительно крайне бестолковым. Тот, который сработал в полузаброшенной квартире, был не в пример качественнее. Молчание затягивалось. Джейсу вдруг показалось, что оно никогда не закончится, что они навечно останутся вот так – как пауки, застывшие в янтаре. Тишины было две: та, что у него в голове, гулкая, какая-то очень промерзшая; и та, которая окружила их снаружи, всех троих – больше причин, но меньше смысла. Как беспощадно натянутая струна, она подрагивала – перед глазами, и самой молчаливой в этой тишине была Мэл – как квинтэссенция, средоточие ее, как начало, продолжение и финал, а Джейс все не мог понять, к чему оно. Он сам себе вдруг показался невозможным дураком, маленьким чернильным пятнышком на огромной карте Вселенной, затерянным где-то на полях, на помятом ее углу. – Мне нужно отойти. – На этот раз Кейт не разорвала тишину, а лишь дополнила ее. – Извини. Потому что сейчас ее голос прозвучал чужеродно – тихо и блекло, несмело. Кейт и “несмело” – противоположные понятия. Джейс смотрел в ее удаляющуюся, тонкую спину, смотрел на то, как неестественно прямо она ее держала и как набирала цифры в телефоне настолько сосредоточенно, что Джейсу вдруг все, от начала и до конца, показалось плохо срежиссированной акцией – в смысле, явно что-то не то. Не имея больше морального права корить себя, он в очередной раз перевел взгляд на Мэл, и в очередной раз ему что-то категорически не понравилось в выражении ее лица, ставшего вдруг непривычно незнакомым. До этой секунды сам себе мог бы легко поклясться, что знает про Мэл примерно все – успел выучить за те четыре года, что был с ней вместе. Он помнил удивительно ясно, как впервые ее увидел: в университете, где проходил переквалификацию. Мэл показалась ему абсолютным совершенством, девушка с позолоченной нитью в волосах. Ещё кучу времени ходил вокруг да около – Мэл представлялась жутко серьезной и жутко занятой. Невыносимое облегчение испытал лишь тогда, когда услышал, как она смеется, о чем-то своем, в кругу абсолютно незнакомых Джейсу людей – значит, он себе не придумал. Ни Мэл, ни нить в ее волосах, ни то солнце, которое тонким росчерком осветило контур ее лица. Сейчас освещало тоже, но это было… Совершенно не романтично, честно говоря. Острый, как стрела, луч протянулся от аккуратного лба к подбородку, и от него сама Мэл вдруг стала острее. Джейс решил начать издалека: – Тот ноутбук, который мы прихватили… В нем нашлось что-то полезное? Мэл натянуто улыбнулась: – В том, который ты забрал?... Да, пожалуй. – Она прервалась на долю секунды, – Я не знаю, кем надо быть, чтобы, занимаясь наркотиками, хотя бы не удалять переписки. – Серьезно? – Джейс недоуменно вскинул бровь. Это дело нравилось ему все меньше и меньше – на каком-то подсознательном уровне. За пять лет они видели много случаев, разных в степени своего абсурда, но этот – нечто выдающееся. Он был нелогичен, пугающе глуп от начала и до конца. С другой стороны, сказал Джейс себе, не нужно, наверное, ждать гениальных схем от людей, пораженных амфетаминовым психозом. – Абсолютно. – Подтвердила Мэл. – А в записях, которые ты отдал Кейт… Какая-то неразбериха. Про ту кипу бумаг Джейс по-скаутски честно забыл, но сейчас вдруг всплыл в памяти опаленный по краю фрагмент формулы. – А химики что говорят? – Говорят, что какой-то бессвязный бред. – Мэл повела плечом и опять намертво, железно замолчала. Она смотрела куда-то внутрь себя. Некоторое время Джейс собирался с мыслями, но бездействовать дольше было невыносимо, до противного зуда в запястьях: – Ничего не случилось? – Поинтересовался втрое осторожнее, чем мог бы. Теперь медлила Мэл: – Не знаю, как с тобой говорить. – Она ответила без тени растерянности, просто констатировала факт. – Я неплохо понимаю по-испански, но лучше на немецком. – Джейс беспомощно улыбнулся. Нет, серьезно. Он предполагал, само собой, что разговор предстоит не из приятных; из тех, какие у них случались не один раз и не два – потому что Джейс абсолютно не умел думать о последствиях. “Если закрывать дела ценой собственного здоровья и психической стабильности, так лучше вообще их не закрывать, как по мне.” – Однажды, в сердцах, сказала ему Кейт. Едва ли это было искренне, но Мэл зачастую говорила то же самое. Правда, в несколько иных формулировках, нередко растягивавшихся на часы. – Джейс, я не шучу. Джейс пожал здоровым плечом: – Я тоже. Скажи хоть что-нибудь. Что угодно, правда. – Он помолчал, подбирая слова. – Я понимаю, ты злишься, но я ведь уже извинился?... – И что от этого поменялось? – На лице Мэл на мгновение проскользнула та улыбка, которая была Джейсу знакома. – Ты все равно останешься таким же… – Непроходимым идиотом. – Джейс деланно-сокрушенно закончил, – Я знаю, но… Мэл, дело ведь не только в этом? Даже я способен понять, и… Да черт, я же не слепой. Что-то происходит. Он потянулся было прижаться щекой к ее виску, как делал всегда, но Мэл неожиданно отстранилась, а потом и вовсе решительно вынырнула из-под его руки. Джейс опешил, но ничего не сказал. В нем рождалось гадкое, тревожное подозрение – в костяшках пальцев. Он молча наблюдал, щурясь на свет, как Мэл медленно встала со скамейки, как скрестила руки на груди, и как в золотой нити в ее волосах, – такой же, которая была тогда, много лет назад, – отразился солнечный луч. – Мэл. – Джейс, наконец, позвал. – Да. – Она отозвалась коротко. – Да, ты прав, нам нужно поговорить. – Хоть в чем-то прав. – На этот раз Джейс улыбнулся не беспомощно – обезоруженно. Мэл отвернулась и какое-то время – очень долго, правда, – смотрела за ограду больницы, разделившую горизонт на равные сегменты. Джейс покорно молчал, но подозрение росло и множилось в нем неумолимой предтечей чего-то большего – этот солнечный, солнечный, невыносимо солнечный день оборачивался будто бы началом конца. Он никогда бы не бросил Мэл в беде, чего бы у нее ни случилось – будь то проблемы на ее неспокойной родине, или банальный конфликт на работе, из-за которого она бы, конечно, не стала переживать. Все ее невзгоды – их общее дело, так было четыре года назад и, Джейс надеялся, что будет всегда. – Ты не идиот. – Мэл, обернувшись через плечо, сказала совсем не то, что он ожидал, – Ты просто… Не такой, как я. – Ну, все мы разные. И на что это сейчас влияет? Мэл выдохнула тяжело и встревоженно, а потом оборвала одним махом все его подозрения: – Я подаю в отставку, Джейс. И уезжаю. Тишина вновь закралась в уши, на секунду помешав словам Мэл достичь его, Джейса, сознания: – Надолго? – Он только и спросил, ужасно глупо. – Навсегда, я думаю. Ее голос – самый светлый, самый чистый голос, – звучал так пугающе ровно. Осколки рушащегося мира не клеились. – Что у тебя случилось? – Джейс попытался еще раз, в действительности чувствуя себя непроходимым идиотом. – Ничего. – Мэл говорила, судя по выражению ее лица, правду. – Ничего конкретного, но… Я много думала в последнее время. Здесь все не то, понимаешь? Я живу как-то не так. Я нужна не здесь. Сам подумай, к чему это? Всю жизнь гоняться за детьми? Я еду к себе. Джейс встал слишком резко, чтобы плечо не дернулось от пронзившей боли. Он посмотрел на раскроенный балками горизонт, будто силясь увидеть там то же, что видела Мэл: – Я могу поехать с тобой, если ты позволишь. Восстановление займет меньше месяца, если подумать, то это не так уж и… Куда угодно и зачем угодно – Аравийский полуостров недалеко, если смотреть в космических масштабах. – Нет. – Перебила Мэл тихо, но решительно, повернулась к нему лицом. В ее глазах Джейс не нашел ничего, кроме уверенности, да и еще собственного отражения – совсем крошечного, странно изломанного. “Нет” отозвалось мерзлой, липкой пустотой. Она началась в загривке и медленно распространялась теперь по всему его недоумевающему телу: – Почему? Мэл покачала головой, и теперь в ее взгляде Джейс вдруг заметил жалостливый проблеск: – Я думаю, что нам лучше расстаться сейчас. Джейс промолчал, оглушенный. Слова падали на него сверху, больно ударяясь о сведенные в напряжении плечи. – …Дело не в тебе и не во мне, я серьезно, не нужно надумывать. Объективно, у нас нет никакого будущего – разве что, по раздельности. Тебе нужно одно, мне – совсем другое… Мэл звучала так, будто заучила свою речь наизусть, звуки мерно отскакивали от зубов. И, Дьявол, дело ведь было совсем не в этом – не в том, что говорилось вслух. Джейс смотрел недоверчиво, совершенно растерявшись. Мысли то возникали, то исчезали, под языком затаилась тревожная, неприятная горечь. В конце концов, четыре года – это правда много. Четыре года всего, чего можно: мечт, планов и прочих разных неважных вещей. “Конечно, не в тебе и не во мне”, – Джейс подумал едва ли не обиженно. Потому что всегда, видимо, в нем. Не то чтобы это не было несправедливым. Глупая, вечная история – в том, что он способен вывести из строя что угодно и даже не заметить. Или заметить слишком поздно, когда ткнут носом в собственную ошибку, хотя бы просто в факт ее наличия – понять бы еще, что конкретно. Джейс вдруг подумал, воодушевленно, что, если он сейчас, сейчас поймет, то все может обернуться не так плохо. Серьезно, чего не надумаешь, – по себе знал, – в сердцах, от обиды, от злости? Мэл сказала, что им нужно только поговорить – вдвоем, но по сути, беспощадно поставила его перед фактом. И что это, черт возьми, был за факт?... – Это… – Он начал, насилу вырывая слова из собственного горла, так, чтобы они звучали ровно, – Я могу это как-то исправить? Снова тишина – холодная и вечная. Джейс задушил в себе желание зажмуриться. Как в детстве: если ты не видишь разбитой чашки, то ее как будто бы и нет. – Едва ли. Ты ни в чем не виноват. – Голос Мэл тоже был, как чашка: он разлетался на острые осколки. Возможно, просто Джейс так решил, ведь в ее лице по-прежнему не было ничего беспокойного, ничего, что дало бы ему шанс: ни в морщинке на лбу, ни в складках на уголках губ. – Никто не виноват. Так просто бывает. – Она продолжила, как Кейт: тоже очень убедительно. Джейс откликнулся эхом: – Бывает, да. Первая мысль, сбитая им же самим на подлете: не дать ей уйти. Сбитая другой, куда более здоровой: он не имеет права. Совершенно, абсолютно, никакого. Теперь Джейс избегал взгляда, отвернулся сам. В глазницах было очень сухо, а, повернув голову, он почувствовал, как трутся друг об друга шейные позвонки. Полуосознанно, он искал птицу – взъерошенную серую птицу, из тех бесстрашных, которые уже в марте заводили стрекот. Она улетела, видимо; ветка была пустой, и Джейсу все в то мгновение показалось безжизненным. Солнце было ярким, но холодным – как всегда ранней весной. Он почувствовал неожиданно теплое прикосновение – ладонью к собственному здоровому плечу. Почему-то, сейчас, оно жгло. – Я все еще считаю тебя своим другом. – Почти-участливо, почти-тепло. Джейс поднял было руку, чтобы накрыть ладонь, лежащую на его плече, своей, но тут же опустил: – Ты тоже мой друг, очевидно. – Он сам удивился тому, как ровно, почти равнодушно прозвучал его ответ. Все слова были сказаны – теперь они просто решали некоторые формальности. Мэл определила сама для себя, без него – ей никогда не требовалось чужого мнения. Независимая, сильная, отлитая из самой прочной стали, она, наверное, теперь даже не воспринимала его всерьез, все его глупые переживания. – Но… Если это возможно, то скажи мне причину. Тепло исчезло с его плеча, и Джейс подавил отчаянное стремление его поймать. Эта ладонь забрала из него огромный, пускай и невидимый кусок, вырвала его с корнем. Вероятно, не существовало в мире такого клея, которым можно было бы залатать целый мир, которым можно было бы приладить на место то, что исчезло вместе с прикосновением ее пальцев. Дурацкая мысль, детская. – Потому что… – Мэл на секунду запнулась, – Потому что ты ребенок, Джейс. Ты хороший следователь, но в остальном… – Совершенно невыносим, да? Лица Мэл он больше не видел – заставлял себя не оборачиваться, не смотреть. Такие вещи не проясняются с восходом, и их не развеивает ветер. Час назад он стал повинным в человеческой смерти, а теперь его и вовсе как будто бы не существовало. Пятно на карте Вселенной, случайность. На мгновение Джейс подумал, что еще немножко, и его разорвет на части – по той лишь причине, что впервые за несколько лет он абсолютно не представлял, что делать. В конце концов, Мэл часто говорила, что скучает по родине, и что ей бесконечно жаль, что не только ее маленькую, почти безымянную страну, разрывают в клочья – еще несколько соседних. Она злилась от собственного бессилия, и мог ли теперь Джейс, имел ли право ее удерживать? Если Мэл верила, что окажется полезной, что справится – значит, так и будет. Она никогда не принимала невзвешенных решений, за это в их паре отвечал, привычно, Джейс. Джейс, который уже две минуты как отвратительно свободный человек. Такой бред, что ему не верилось – может, это несерьёзно? Может, ему снится? – Я никогда не ждала, что ты вырастешь. Вначале, может быть, не замечала, но чем дальше… Нам нечего делать друг с другом. Я говорила, тебе нужно одно, а мне… Наверное, сейчас мне никто не нужен. В моей стране уже пятьдесят лет происходят жуткие вещи, как я могу оставаться в стороне? Как могла все это время?... Знаешь, наверное, это последнее дело действительно много поменяло. Заниматься таким бредом… – Но… – Джейс попробовал было, но Мэл вновь его оборвала: – Тебе там нечего делать. Это только мое. Личное, понимаешь? Джейс кивнул, хотя на самом деле понимал очень смутно. Какие-то очень хорошие, очень светлые побуждения, в которых ему больше не было места – только и всего. Он почувствовал себя неизлечимо, насквозь больным: в нем прямо сейчас что-то одновременно и гноилось, и горело. Какая-то грязная погань, злая, застарелая язва, которой не должно было быть никогда – в его теле, в его сознании. Он чувствовал, почти физически, как вдребезги разбиваются костяшки пальцев – в нем не было ни одной кости, не сожженной знанием. Глаза, руки, волосы – Джейс запомнил все. Точно, как на фотографии. Так, как не имел права. Мэл говорила еще, но он уже не слышал, как будто его снова оглушило взрывом. Что-то про то, что она уезжает через неделю, и что провожать ее не надо, и что вещи из их съемной квартиры она заберет сама – решала, в общем, формальности. Он кивал, отвечал вслух, кажется. Наверное, самому себе не веря. Или веря, но не до конца. Еще не успела, пока, заняться обида или злость, мысль просто не умещалась в голове – Джейс, в общем-то, и не пытался туда ее уложить. Четыре года, в конце концов – ничто в масштабах Вселенной. Его насилу работавший, растревоженный мозг, не к месту и не ко времени подкинул очередное воспоминание: черный скат крыши в квадрате окна, и режуще яркую фигуру на нем. Она промелькнула быстро, как разряд молнии, и исчезла. Просто мимолетная случайность, какой-нибудь безбашенный подросток, наверняка это было так. А, возможно, воспаленному от жара глазу просто привиделось – бывает ведь. – Ты меня слушаешь? – Я… – Джейс прочистил горло. – Да, конечно. Мэл едва слышно фыркнула – знала, что не слушал: – Я сказала, что мне пора идти. Джейс вдохнул через нос, выдохнул – через полуоткрытый, высохший рот. Шею изнутри покалывала бьющаяся о кожу, нервная жилка – тоже одно из придуманных ощущений, ведь на деле наверняка… Что-то другое. Слишком много их становится, никак не соответствующих реальности – всегда появлялись в самый неожиданный момент. Он не знал, что ей сказать, абсолютно не представлял, что ответить. На язык рвалось беспомощное, отчаянное: “не уходи”, но он ведь уже знал ответ, заранее – чеканное, уверенное “нет”. Какой бы законченной сволочью он был, попытайся еще раз. Очень хотелось, честно, искренне, абсолютно нездорово, удушающе – перехватить за запястье, удержать, физически, пускай даже насильно, до того момента, пока он не нашел бы в своей голове те слова, которые звучали бы достаточно, достаточно убедительно. Это сработало бы в каком-нибудь романтическом фильме, а потом наверняка пошел бы дождь, но в реальности, в жизни… В жизни Джейс иногда сам себя пугал. Если он в самом деле схватит Мэл за руку, с той силой, которая к ним прилила обжигающим жаром, то наверняка сделает больно – это во-первых. Во-вторых – банально не имел на это права. Он сделает больно, он сделает хуже. “В конце концов”, – наверняка сказала бы ему Кейт, – “не надо быть тряпкой.” “Не уходи, пожалуйста,” – взять за руку, сомкнув пальцы над знакомым выступом запястной косточки, – “Давай решим по-другому, мы ведь можем это решить. Я могу это решить.” Ничего из этого Джейс не сказал и не сделал, в реальности он улыбнулся, – мышцы болезненно свело, – стараясь казаться как можно более естественным: – Тогда, хотя бы… Пиши? В отделе без тебя будет невероятно грустно, мы с Кейт просто умрем от тоски. За Кейт, Джейс с меланхоличной иронией подумал, он не ручался; в себе же был уверен. Неправильные, неправильные, неправильные слова. Неправильные, потому что пустые; Джейс абсолютно не видел в них смысла – просто набор звуков, пропущенный через стиснутые зубы. – Не думаю, что у вас будет на это время. – Мэл тоже улыбнулась, неестественно естественно. – Ты слишком хорошо о нас думаешь. До недавней шумихи мы всем Дрезденом два месяца плесневели без работы. Мэл покачала головой, и на изящном изгибе ее шеи появилась тонкая, полупрозрачная тень: – Наверное, теперь будет поинтереснее. Джейс недоуменно поднял брови, однако возражать не стал, потому что совершенно не понял смысла. Прощаться не стали – оба не поняли, как нужно. Было неловко и пусто. Джейс смотрел, опять, Мэл в спину, наблюдал за тем, как свет переливался в позолоченной цепочке и, кажется, медленно, но верно сходил с ума. Как в тот день, четыре года назад – такой же свет. Он так долго держался в стороне, правда, наблюдал, как сейчас – издалека. Еще дальше, чем сейчас, но, парадоксально, тогда она казалась несоизмеримо ближе. Сейчас: всего несколько шагов. Всего несколько шагов и под сотню слов, сказанных и нет, под тысячу задушенных мыслей. В такт неровному биению пульса в его виске, неугомонного и бесполезного, Джейс сделал несколько шагов – за Мэл, как прикованный. Он был слишком навязчив. Как ребенок, она права. – Мэл. – Джейс позвал прежде, чем понял, что конкретно хочет ей сказать. Необычно тихий день и необычно тихая Мэл. Она стояла против света, и поэтому казалась из него же сотканной – из золотого, яркого, весеннего солнца. Блик на ее щеке был острым, угловатым. – Да? – Мэл повернулась через плечо, больше не пыталась улыбаться. – Я люблю тебя. Он сказал это, – то есть, поступил как законченная скотина, – так, как никогда не говорил раньше. Естественно, знакомо и привычно было говорить, а в ответ слышать то же самое про себя. Теперь, Джейс прекрасно понимал, что не услышит, и эта мысль отозвалась под горлом уколом вины. Мэл развернулась к нему лицом, и Джейс почувствовал, как будто что-то надламывается – не в нем и не в ней, а между ними. На какую-то секунду он стал вдруг ни в чем не уверен. Промельк тепла в черных глазах напротив ему, скорее всего, лишь почудился и, возможно, поэтому засел в нем так глубоко, у кости. Она смотрела на него так раньше – в самом начале, только тепло это было тогда любопытным и несмелым. Оно придавало ему сил, придавало уверенности. В воздухе слышался треск – скорее всего, только Джейсу. – Это пройдет. Мягкий, безукоризненно вежливый упрек – лучше бы послала к черту. *** Джейс стоял, щурясь на небо, и в голове у него не было ни единой здравой мысли. Какие-то картинки, образы, очень светлые, разбитые красной нитью, но теперь совершенно неправдоподобные. Мэл ушла, как и обещала – три или четыре минуты назад. Им было больше не о чем говорить – да, пожалуй, так. Еще несколько дней назад всегда было, о чем. Все началось с окна – его квадратной прорези. С переплета улиц возле университета, с дрезденского дождя, колючего и холодного даже летом. В его, Джейса, куртке, Мэл тогда почти утонула, а он сам мужественно и героически промок до нитки. Он так старался шутить, что горели уши и украдкой, через плечо, заглядывал в разворот ее альбома – на тяжелых кольцах, с шероховатыми плотными листами. Не помнил конкретно, сейчас, что там видел, помнил, что ему нравилось – впрочем, честно, Джейс ничерта не понимал в живописи. Интересно, Мэл заберет свой цветок с подоконника или придется выбросить? В диктатуре Джейса не выживали даже кактусы, что уж говорить о настоящих цветах. У него даже искусственные покрывались пылью – из детства помнил пластиковый куст лаванды в фальшивом горшке, мохнатый, густого серого цвета. Когда они приехали в Дрезден, небо было такого же цвета. Старое, пыльное небо, и, глядя в него, Джейс очень переживал о том, что там будет, на новом месте. Зря, как оказалось: неожиданно, как снег на голову, свалилась Кейт – их самый первый и самый верный друг в этом городе. – Все живы?... И самый неслышный. Она подкралась со спины, и Джейс вздрогнул, выныривая из беспорядочной лавины собственных мыслей. – Можно квалифицировать, как смерть по естественным причинам. – Сейчас ему не пришлось заставлять себя улыбаться, – Никакого криминала. Кейт неумолимо встала перед ним, проскользнув по правое плечо, независимо скрестила руки на груди: – Уголовная полиция все никак не начнет работать, я погляжу. – Она недовольно сморщила нос. – С такими кадрами я до вахмистра никогда не дослужусь. Джейс невесело усмехнулся, собираясь ответить, но Кейт вдруг посерьезнела: – Нет, правда. Как прошло? – А ты в курсе, да? Кейт поджала губы в тонкую линию: – Конечно. Я пыталась с ней поговорить, но… Ты же знаешь ее в десять раз лучше меня. Если Мэл что-то решила, то лучшие психологи мира вместе взятые будут бесполезны. – Не говори так. – Мягко одернул Джейс. – Если подумать, она права. Сколько можно меня терпеть? – Да уж. Может, медаль за выслугу лет ей отольешь? – Фыркнула Кейт. – Обязательно. Кейт была чем-то очень недовольна. Она едва размыкала зубы, когда говорила, а меж подкрашенных синим карандашом бровей залегла маленькая темная складка. Джейс как-то раз спросил, почему именно синий, однако не получил вразумительного ответа. Ему были интересны подобные вещи: цвет волос, значение татуировки, украшения, нашивки, значки. Он даже немножко расстраивался, когда слышал ответы вроде “ просто нравится” – а ведь их было большинство. Для Кейт цвета были втрое не так важны, как для Мэл. – Ты только сильно не расстраивайся. – Кейт вежливо подтолкнула Джейса плечом. – Да я, честно говоря, вообще не… – Джейс прервал сам себя и покачал головой. – Она сказала, что ей здесь не место. Он думал о том, как будет возвращаться домой – в умершую бетонную коробку. Кейт кивнула: – Да, я знаю. Мне она тоже говорила что-то такое. Он думал о том, как будет возвращаться на работу, к своему почти завершенному делу. Девятнадцать человек, а должно быть двадцать – один мертв, можно квалифицировать, как суицид. В целом, ничего особенного. Только грызло что-то изнутри, что-то стылое и застарелое – будто бы теперь в нем действительно не хватало куска, какой-то части тела, безымянной, но очень важной. – Эй. – Кейт требовательно щелкнула пальцами в нескольких дюймах от его лица. – Брось умирать, сейчас что-нибудь повеселее придумаем. Джейс заставил себя улыбнуться. Кейт ведь действительно старалась. – Девятнадцать наркоманов и пять лабораторий, что может быть веселее? – Бесцветно сыронизировал он. – Ага. Криминалисты и технический отдел в истерике. Работы на месяц вперед. Ты виноват, между прочим. – Ну, должны же они хоть иногда работать. Джейс никогда бы не рассказал Мэл – о какой-то привидевшейся тени. Она сочла бы это не стоящей внимания глупостью. – Мне кажется, мы поймали не всех. Кейт пожала плечами: – Не знаю, Джейс, я не следователь. – Я к тому, что… Кто-то же стрелял из окна. Нигде ведь не нашли оружия? – Это тебе надо у криминалистов спросить. Как раз, когда отсюда выйдешь, они перестанут плакать и будут несказанно рады переложить на тебя всю свою работу. Очень расстроятся, когда узнают… Через сколько, кстати? Джейс свел брови, пытаясь вспомнить. Таким далеким казалось утро, почти выдуманным: – Самое большее – неделя. И еще какое-то время, очевидно, буду скучать дома. Как раз к результатам экспертиз выйду. – Нормально. – В противовес собственным словам, Кейт скривилась. – Непонятно только, как все успеть. – Успеть что? – Осторожно уточнил Джейс. – Примерно все. До отъезда, я имею ввиду. Тебе еще не присылали постановление? Джейс устало выдохнул. Никакие новости уже не вызывали у него удивления: – Не знаю, никуда не заходил сегодня. А что там? Не только сегодня, если быть точным. Когда рядом была Кейт, необходимость держать руку на пульсе отпадала сама собой – исключительно ответственная, Кейт всегда была в курсе, помимо того: считала своим святым долгом ставить в известность других. Других – это конкретно Джейса, потому что у Мэл никогда не возникало проблем в проверкой рабочей почты, Джейс же своей пользовался только тогда, когда было нужно для дела, – отчеты, протоколы, результаты, судебные постановления – частенько, но невольно минуя организационные письма. Что уж говорить про последние дни, если и в серых буднях он порой бывал катастрофически беспорядочным? Эта его дурацкая, неискоренимая черта до сих пор оставалась незамеченной, кажется, только благодаря Кейт. Той Кейт, которая отчего-то улыбнулась: – Есть такой город, называется Лейпциг. Наверняка же помнишь. Джейс внутренне напрягся. Где находится Лейпциг, он, разумеется, знал, мог бы даже показать на карте. Но он должен был что-то о нем помнить, и вот это уже казалось странным. На несколько секунд Джейс погрузился в раздумья. Сначала в голову пришел, почему-то, знаменитый Лейпцигский университет, потом Шиллер с его “Историей Тридцатилетней войны” (чуть не умер от скуки), но, очевидно, не в них было дело. – Там, кажется, кого-то убили? – Когда Кейт это сказала, Джейс понял сразу две вещи. Первая – Кейт сама силилась вспомнить. Вторая – Джейс действительно сообразил, о чем она. – Да. Женщина, месяца два назад. До нее еще один. Явные признаки насильственной смерти. И передозировка. Им присылали ориентировку на предполагаемого убийцу, Джейс ее видел, но не смог, увы, ничем помочь. Инспектор из Лейпцига, – если верно запомнил, некая Грейсон, – в постановлении о розыске написала, мол, согласно полученным данным, подозреваемому удалось покинуть пределы города и, вполне вероятно, он может сейчас находиться в Дрездене. Каких-то семьдесят миль – всего час езды, Джейс тогда наскоро прикинул. Вполне справедливо, ближайшая точка, но нет, ничего. Молодой светловолосый мужчина, рост около пяти футов. Неправильно сросшийся нос, зеленые глаза, неизвестно ни имя, ни род деятельности. Лицо с ориентировки Джейс помнил смутно, зато хорошо помнил собственное недоумение – от качества изображения. На той планерке все, едва ли не хором, всхлипнули, кто в рукав, кто просто отвернувшись, настолько смехотворно плохим вышел фоторобот. И, кажется, да, что-то такое он слышал – про то, что для Лейпцига собирают следственную группу, но был слишком занят собственным делом, чтобы вникать в подробности. Удивления, все одно, не вызывало – начальство редко спрашивало мнение подчиненных перед тем, как сформировать выездную команду. Есть запрос – есть отклик. Опять-таки, еще и Кейт взялась пояснить, окончательно развеяв все робкие сомнения Джейса: – Из тех материалов, что прислали лично мне, так особенно и не понять, но, по-моему, эти смерти в итоге связали в серию. Я знаю, что в Лейпциге сейчас очень не хватает сотрудников, плюс их старший следователь из наркоотдела ушел в отставку… Помнишь, смешной такой дед с усами, Сесил, кажется? Ну, оно и понятно, ему лет сколько… Все триста, по-моему. Джейс вежливо усмехнулся, потому что Сесила с усами он не только не помнил, но и, собственно говоря, знал о его существовании лишь по тем редким делам, которые из Лейпцига передавались в Дрезден – иногда подобное случалось. Начало серии на какой-то конкретной земле почти всегда означало, что на ноги будут подняты все окрестные отделения, но Джейсу не довелось участвовать ни в одном таком расследовании. Наверное, он не должен был, не имел права чувствовать то, что чувствовал: робкая, неуверенная, липкая радость поднялась к ямочке ключиц и заскреблась. Он знал из учебников, из коротких обрывков чужого опыта, из свидетельств разных стран, что серия – это сложно. Трудоемкие, многоступенчатые дела, которые собираются, как паутина, днями и месяцами, и рассыпаются, стоит лишь потянуть за ненадежную нить. В студенчестве Джейс зачитывался маиериалами о практике Джерри Томпсона, Дейва Тоши, Клайда Уилсона – всем, до чего мог дотянуться. Разумеется, его собственная реальность зачастую оказывалась гораздо скучнее. В каком-то смысле она была полезна, конечно – его реальность, его работа. Так говорила Мэл, так считала Кейт, да и Джейс сам, наверное, тоже. Его преследовали оглушительно простые дела. Оглушительно простые дела и оглушительно глупые смерти. Та радость, которая скреблась под горлом, тут же разорвалась – лопнула, как шарик с водой. Джейс знал, конечно, само собой, и видел собственными глазами до этого – люди иногда умирают. Иногда, но никогда – по его вине. Но что он, в сути, мог? Кейт права, и если дело теперь придется иметь со смертями настоящими, то Джейс обязан быть готов. Его уже не вернешь, того парня, его ни о чем не спросишь – пламя оставляет от человека только кости и зубы. – Лейпциг, так Лейпциг. – Заключил Джейс больше в ответ своим мыслям, чем Кейт. – Когда выдвигаемся? Кейт наморщила лоб, будто пытаясь вспомнить: – Через месяц, вроде бы. Что врачи говорят, рука успеет зажить? – Думаю, что да. На мне все, как на собаке. Меня беспокоит только, что за это время дело успеет разрастись до космических масштабов. – Хмыкнул Джейс, но, если говорить по существу, то срок был вполне нормальным. Не по своей сути, просто привычным. Две недели, месяц – никогда не раньше. Оформить все бумаги, закрыть прошлое дело, изучить новое, все его материалы и приложения, быть полностью готовым. Кейт немного помолчала, и ее лицо выглядело подозрительно мечтательным: – Знаешь, – она сказала наконец, легко и на выдохе, – я даже рада, что так все вышло. – Не хочешь всю жизнь ловить детей? – Спросил Джейс, вдруг вспомнив и больно уколовшись об это воспоминание. – Это тебе Мэл сказала? Брось, она не со зла. У меня просто… Личное дело. Джейс побоялся спрашивать подробнее – у Кейт всегда и везде были личные дела. У него, например, их больше не было. Может, оно и хорошо, будет время, будет возможность полностью сосредоточиться. Может, оно и хорошо. Слишком много сгорело. Будто огонь все еще был там, в нем – будто пожар потушили, но Джейс успел впустить его в себя, его осколки, его пепельную пыль, его удушающий жар. Он на мгновение увидел горизонт будто бы через его ломкую, ярко-красную призму. Вокруг него придумано рушился мир.