Тайны сапфировых глаз

— Ирина Викторовна, — голос Ольги прозвучал нарочито строго и официально, Москвина подошла к столу бессменного секретаря ректората, женщины с добрыми глазами и неизменной прической «одуванчик», которая знала об университете, кажется, больше, чем сам ректор. — А Вы случайно не видели Вадима Юрьевича? Мне нужно… обсудить с ним один срочный вопрос. Ирина Викторовна, едва заметно улыбнувшись, оторвалась от монитора. — Ой, Ольга Сергеевна, добрый день. Вадим Юрьевич? Да, он только что к Вере Павловне пошел, в 305-й кабинет. Сказал, на чай заскочит. Минут десять как, наверное. Вы его ждете? Как увижу — сразу передам, что вы его искали. Может, записку оставите? Чай? Какой к черту чай! Москвина почувствовала, как её губы непроизвольно сжались в тонкую полоску. Ей вдруг вспомнилось, как именно вот такие невинные «чаепития» начинались у её бывшего мужа. И к чему они привели… Успокойся, Москвина! — Нет-нет, не нужно записки, — Ольга почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Просто… хотелось оперативно решить. Спасибо, Ирина Викторовна, —женщина развернулась на каблуках и направилась к своему кабинету, ощущая, как ноги становятся ватными.

***

Наконец, она тихонько вошла к себе, захлопнув дверь с едва слышным щелчком. Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, делая глубокий, рваный вдох. Не помогло. Только усилило неприятный, металлический привкус горечи во рту. Этот привкус, она помнила его слишком хорошо… привкус предательства? Прекрати себя накручивать! Внутри Ольги бушевала не просто буря — разверзся настоящий адский котёл. Как, черт возьми, сохранять спокойствие, рассудок, хоть каплю здравого смысла, когда однажды жизнь уже нанесла такой сокрушительный удар, что шрамы, казалось, прожгли саму ее суть? Может быть, эта боль обречена преследовать ее до конца жизни, отравляя каждую радость, превращая каждое проявление любви в потенциальную угрозу? А всё эта… комедия. Комедия, разыгранная её мужчиной и этой… новоиспечённой «коллегой»… От одного этого слова у Ольги начинало неконтролируемо дёргаться веко. И как она смела так нагло, так бесцеремонно отбирать у неё хотя бы толику его драгоценного внимания?! Теперь этот проклятый чай. Чай! Звучит так невинно, так по-дружески. Но только не после её смеха над каждой шуткой Вадима, после всех её брошенных взглядов на него, которые Ольга замечала, даже не желая этого… Почему он вообще согласился? Почему не отрезал сразу: «Извините, я занят,» или, что ещё лучше, «У меня планы, я пью чай только с…»? И тут же, словно нож в рану, врезалась мысль: Ах, да. Мы же скрываем отношения. Прячемся как школьники. И чей это был гениальный план? Твоя инициатива, Ольга Сергеевна. Горький сарказм обжёг горло. Сама загнала себя в эту клетку, а теперь корчится в муках ревности. Какая ирония! Ольга оттолкнулась от двери и подошла к окну. Вид на университетский двор, обычно успокаивающий, сегодня совсем не успокаивал. Москвина сжала кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Ногти вонзились в ладони, оставляя глубокие, пылающие красные отметины. Физическая боль была ничтожна по сравнению с той, что разрывала её душу. Она не знала, куда себя деть. Куда бежать от этой пытки? Как унять этот огонь? Ни один вариант не подходил. Все они были одинаково нелепы, абсурдны и, главное, унизительны. Слишком громко, слишком явно, слишком непрофессионально. Её сжигало изнутри, сердце колотилось, а каждый вдох давался с трудом, словно в лёгких вместо воздуха — пепел и горький дым. Это была не просто ревность. Это была невыносимая агония собственничества, смешанная со страхом потери, с ощущением, что её лишают чего-то самого дорогого, самого сокровенного. Женщина тяжело и прерывисто вздохнула, вновь силясь вытолкнуть из груди хоть часть этой невыносимой боли. С трудом заставив себя выпрямиться, расправила плечи, собирая по крупицам остатки самообладания, что еще теплились на дне опустошенной души. И наконец, отойдя от окна, села в кресло, рывком доставая сумку. Нет, она больше не могла позволить себе предаваться слабости. Нужно хотя бы попытаться успокоиться, спрятать этот хаос внутри под маской безразличия. Ольга поспешно достала из сумки зеркало и внимательно изучила свое отражение. Фиолетовые тени проступали даже сквозь оправу очков, а в глазах плясал нездоровый огонь. Одним движением руки одернула блузку, пригладила растрепавшиеся пряди. Почти идеально. Маска, кажется, готова. Но она понимала — нет, она точно знала, что при нем эта маска не сможет продержаться и минуты. Слишком много чувств бурлило внутри. Слишком много ярости. Слишком много боли. И он, как никто другой, чувствовал каждую трещинку в её броне. Всегда.

***

Спустя 15 минут.

Ольга тяжело вздохнула, стараясь унять клубок раздражения и обжигающего, почти праведного гнева, когда увидела, как Казанцев входит в её кабинет. Мужчина прикрыл дверь, аккуратно, почти демонстративно, защелкивая ее на замок. Звук щелчка, раздавшийся в напряжённой тишине, заставил Москвину непроизвольно вздрогнуть и резко подняться с кресла. — Ольга Сергеевна, мне тут птичка напела, что ты меня искала, — с этой своей фирменной, самоуверенной улыбкой, Вадим медленно приближался к её застывшей фигуре. — Казанцев! — Слушаю внимательно… — абсолютно спокойным, обволакивающим бархатным тоном почти прошептал мужчина, сокращая расстояние до критической отметки. Хоть и ощущал исходящую от неё волну негатива, почти осязаемое марево раздражения и обиды, но все равно не отступал. Он ведь знал этот её темперамент, эти внезапные вспышки. И у него был свой, многократно проверенный и безотказно работающий метод усмирения. — Сколько можно во время рабочего дня шляться по всяким кабинетам? Где тебя носит, я уже… — негодование душило её, но не успела она закончить фразу, не успела выплеснуть и десятой доли того, что кипело внутри, как Вадим, отбросив все колебания, решительно притянул женщину к себе. Руки обхватили тонкую талию и его тело прижалось к её, лишая возможности отстраниться, а губы накрыли её губы в жадном, требующем поцелуе, призванном сбить с толку, утопить гнев в страсти, как он обычно делал, когда она злилась на его рабочие «шалости» или просто была не в духе. Его язык, уверенно и настойчиво, проник в её рот, ища привычного ответа, ожидая, что её возмущение растворится в сладостной неге их близости. Мужчина привык усмирять её гнев лаской, и главное, почти всегда это работало безотказно. Но вместо привычного, ожидаемого ответа — приглушенного стона, обмякшего тела, или хотя бы ответного объятия, — Вадим почувствовал лишь напряжение в её теле и, внезапно, резкий, обжигающий шлепок по щеке. Звук удара разнёсся в тишине кабинета. Он удивленно отпрянул, его руки инстинктивно разжались, не понимая, что только что произошло. Щека горела огнем, в ушах звенело. Вадим поднял глаза на Ольгу — в её взгляде плескалась ярость, такая сильная, какой он, пожалуй, еще не видел, смешанная с… чем-то еще? Болью? Глубокой, скрытой обидой? — Вот сейчас не понял… Ты чего? — Я? — Ольга едва хотела повторить этот жест, вся дрожа от сдерживаемой ярости, чувствуя как горькая, соленая влага собирается в глазах, жжет веки, но мужчина, оправившись от шока, мгновенно схватил ее за запястье, крепко, но не больно, утягивая на кожаный диван, не давая сбежать. — Что случилось? — усаживая женщину к себе на колени, обнимая осторожно, будто боясь сломать, ласково прошептал мужчина, параллельно с этим снимая ее очки и бережно кладя их на подлокотник. — Ничего… — пробормотала она сквозь стиснутые зубы. — Ты никогда так не реагировала, когда я тебя целовал…даже, когда ты злилась на меня, что-то явно ведь произошло за то время пока я отлучился к Вере Павловне, – Вадим провел рукой по ее щеке, пытаясь заставить поднять взгляд, но женщина отчаянно прятала глаза, пытаясь подавить всхлип, услышав ненавистное имя. — Оля, ты что плачешь? — Отпусти… — вырвалось из нее сдавленным, почти неразличимым шепотом. Горячие, обжигающие слезы яростно, неудержимо прокладывали дорожки по щекам, и она судорожно, отчаянно, до боли в висках, пыталась их остановить, стереть это унизительное свидетельство своей слабости, упрямо не показаться полной, жалкой дурой в его глазах, да и в своих собственных. Но они лились и лились, предательски, нещадно выдавая всю ту бурю отчаяния, ревности и боли, что бушевала в ее душе, разрывая ее на части. — Я… я говорю, отпусти! — голос предательски дрогнул, сорвался на тихий всхлип, и в нем не было ни капли прежней силы или властности, лишь отчаянная, почти детская мольба, обращенная больше к самой себе, к своей гордости, чем к нему. И тут же, словно ее собственное тело восстало против ее воли, против разума, отрицая каждое вырвавшееся слово, она вжалась в него еще сильнее, всем существом ища опору, судорожно цепляясь за ткань его рубашки, будто за последнюю соломинку, — утыкалась лицом в знакомый, такой родной и сейчас невыносимо мучительный изгиб его шеи. Вдыхала его запах — такой успокаивающий и одновременно терзающий, разрывающий душу на части, ища в этом отчаянном прикосновении хоть каплю утешения, хоть крошечную искорку надежды, способную осветить этот внезапно наступивший мрак, эту темноту ревности, поглотившую ее. Вадима обдало жаром внезапного осознания. Боже, это был не просто мимолетный гнев, нет. Имя коллеги — словно искра в сухой траве — вспыхнуло в ней пламенем. И её реакция… красноречиво подтверждала его догадку. Она… ревновала? — Любимая, ты что…ревнуешь? В ответ по кабинету прокатился судорожный всхлип. Он ведь попал в самое сердце! Прямо в зияющую рану Ольгиной души. Женщина подняла на него лицо, щеки алели от слез, а вокруг покрасневших глаз пролегли тени. Нижняя губа предательски дрожала, выдавая внутреннюю борьбу, уголки рта опустились. — Ну, что ты… — Вадим нежно коснулся ее щеки тыльной стороной ладони, стирая влажные дорожки кончиком большого пальца. — Поговори со мной. — Ты… ты ходил к ней пить чай! — слова вылетали сбивчиво, переплетаясь со всхлипами. — Туда, в ее кабинет, хотя обычно пьешь чай только со мной… в своём кабинете! Ты что не видишь, как она на тебя смотрит, Вадим? Эти её взгляды, этот смех над каждой твоей шуткой, она ведь всеми силами пытается привлечь твоё внимание! Господи, Вадим, неужели ты не видишь?! — Оля, солнце моё, да я и не пытался увидеть! — мужчина попытался перевести всё в шутку, как он часто делал, чтобы разрядить обстановку. Он даже улыбнулся, пытаясь заставить её улыбнуться в ответ. — Знаешь, как в том анекдоте: «Доктор, меня все игнорируют!». — «Следующий!» Ну серьёзно, любимая, она смотрит? Ну пусть смотрит. На мои часы, может, позавидовала. Или на галстук. У меня их много, могу поделиться. — Вадим! — Ольга всхлипнула, задыхаясь от возмущения. — Это совершенно не смешно, — прошептала она, силясь вырваться из объятий, встать с его колен и восстановить хоть подобие дистанции. Но Вадим не отпускал. Крепкая хватка его рук, таких родных и знакомых, удерживала на месте, не позволяя ускользнуть из плена близости. — Не пущу! Оленька, ну что же ты, что ты себе напридумывала, глупенькая, — Вадим мягко погладил ее по растрепавшимся волосам, нежно целуя карамельную макушку и чувствуя, как напряжение в ее теле медленно начинает спадать от его прикосновений. — Я правда просто сходил попить чай в соседний кабинет. Из вежливости, ты же знаешь эту Веру Павловну, прицепилась как банный лист. Чтобы у моих «акул» потом не было проблем с зачетом, но это абсолютно ничего не значит для меня. Формальность, да и только. — Но она… — женщина опустила голову, в попытке скрыть свой страх. — Она так на тебя смотрит! Я видела, Вадим, как она смотрит! Это не просто рабочий интерес! Вадим взял ее лицо в свои ладони, тёплые и надёжные, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Послушай меня, — мягко сказал мужчина, голос звучал глубоко и успокаивающе, проникая прямо в душу. — Вера Павловна может смотреть, как угодно, хоть на меня, хоть на пролетающую мимо ворону, это ее право. Я не могу запретить людям смотреть. Но так, как смотрю я на тебя, — его взгляд стал ещё более глубоким, наполненным всеми теми чувствами, которые он испытывал к ней, — с восхищением твоим умом и силой, с любовью, которая с каждым днем только крепнет, с желанием, которое сводит меня с ума, — я не смотрю ни на кого другого, и никогда не буду смотреть. Знаешь, Оль, я бы сказал, что у меня аллергия на всех остальных, кроме тебя. — Аллергия? — Ольга слабо улыбнулась сквозь слезы. — Ну да. Высыпает тоской и одиночеством, — подмигнул он. — Я не хочу тебя ни с кем делить, Вадим, — прошептала она, прижимаясь к нему еще ближе. — Я знаю, что это глупо, что я собственница, но… я ничего не могу с собой поделать. — Это не глупо, милая. Это признак того, что тебе не все равно. И потом, я сам, если честно, тот еще собственник, — коснулся губами ее виска, вдыхая аромат волос. — Просто я это пока хорошо скрываю. — Ты же мой, — ее голос дрожал, был каким-то непохожим на ее привычный тон, но в нем уже слышались властные, собственнические нотки, требующие подтверждения. — Скажи мне… — Ольга обхватила его лицо ладонями, горячими и влажными, заглядывая глубоко в глаза, словно пытаясь прочесть там истину, недосказанное. — Только мой, — прошептала она с почти мольбой. И лихорадочно, с дикой потребностью, отчаянно принялась осыпать его лицо, губы, быстрыми, голодными поцелуями, словно пытаясь стереть следы чужого присутствия, отметить его собой, утвердить свои права на него, на каждую частичку его, здесь и сейчас. Вадим задержал дыхание от такого ее взрыва эмоций, такого прорыва, который снес все барьеры, — чувствовал жар ее ладоней на своем лице, лихорадочные касания губ и понимал — это не просто ревность — это боль и страх, идущие из глубины, боль от старых ран, которую он только что услышал в ее дрожащем голосе. Ее потребность в нем сейчас была настолько острой, настолько отчаянной, что он почувствовал, как внутри него самого что-то сдвинулось. Он выдохнул, словно только сейчас вспомнив о воздухе, и прижал ее к себе с такой силой, что она ощутила каждый его мускул, тепло его тела, стук его сердца, бьющегося для нее. — Конечно, конечно твой, — с чувством ответил Казанцев, прижимая к себе, целуя ее в мокрые от слез щеки, вбирая в себя ее боль. — Я люблю тебя, Москвина, — прошептал он прямо в сапфировые глаза, видя в них отражение собственной души и ее тайных страхов. Ольга еще крепче вжалась в него, целуя мужчину в уголок губ. — Прости меня… — голос все еще дрожал, сдавленный непролитыми слезами, которые всё ещё стояли в глазах, и мучительным стыдом за свою несдержанность, за потерянный контроль. Лёгкими, нежными касаниями она гладила его щеку, всё ещё алевшую от её порыва, словно вымаливая прощение за свою внезапную жестокость— Я не знаю, что на меня нашло… я просто как представлю… как представлю, ну, ты понимаешь… — она терлась своим мокрым от слез носом о его щеку, затем о его нос, ища физический контакт, — У меня внутри все гореть начинает адским пламенем, все сжимается от страха. Это как дежавю… Как будто я смотрю фильм, зная чем он закончится. Я так боюсь тебя потерять. Боюсь, что снова… — Ну-ну, успокойся, прошу, — мягко прервал ее, водя ладонью по дрожащей спине. Вадим нутром чуял: ревность — лишь верхушка айсберга. Ему, человеку, явно повидавшему жизнь, не давала покоя мысль, что тени прошлого могут преследовать их, омрачая счастье отголосками чужих ошибок. И сердце его сжималось от желания защитить ее от этих теней, выслушать, объяснить, залечить каждую рану, нанесенную прошлым. — Просто… знаешь, тогда… тоже всё начиналось так невинно. Чай, какие-то разговоры о работе… смех! Я, дура, верила. Каждому чертовому слову верила! А потом… — голос сорвался, стал совсем тихим, почти шепотом. — А потом оказалось, что за этими улыбками, за этим чаем скрывалась грязь. Измена. И не то чтобы меня этот человек сейчас хоть как-то волновал! Плевать на него! Но теперь… теперь любое такое совпадение, любой намек на это… меня просто… разрывает изнутри. Да, это было сто лет назад, выкинула из головы всю эту историю, но… Я же тебя так люблю, Вадим. Безумно люблю! И мне просто до дрожи страшно, что этот кошмар может повториться. Хоть на секунду… — Я знаю. Знаю, милая. И мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Знаю, как это больно — предательство близкого человека. Но я не он, Оль. Слышишь? Я — это я. И между нами… совсем другая история. Никаких тайн за чашкой чая, — мужчина аккуратно вытер слезы с ее щеки. — Посмотри на меня. Снова легонько приподнял ее лицо, чтобы она посмотрела на него. Его глаза были полны нежности, понимания и твердой, нерушимой решимости. — Ты не потеряешь меня. Никогда, — слова звучали не просто как утешение, а как обещание. — Слышишь? Тот чай… это была просто формальность. Вежливость, которая мне стоила дороже, чем я думал, раз так тебя расстроила и вернула ту боль. — Прости, что мы вообще поднимаем эту тему, я просто… — Извиняться? Не смей, — он резко, но нежно прикрыл ее рот пальцем. — Боль от прошлых… скажем так, неудачных опытов — это как шрам. Он, конечно, напоминает, что ты сильная. Но я не позволю, чтобы этот шрам продолжал болеть. Ни одной секунды. Я буду твоим личным отрядом скорой эмоциональной помощи. Круглосуточно, без выходных. Готов залечивать каждую твою рану. Что скажешь? — Скажу, что я люблю тебя, Казанцев. Очень-очень, — женский шепот будто знаменовал, страхи прошлого отступают. — Тогда, скрепите ваши уста крепким поцелуем. Официально закрепляем наше соглашение. Напряжение, похожее на тугой узел, наконец-то развязалось, и женщина щедро одарила мир звонким, искренним смехом, а когда на ее щеках проступили эти дьявольски очаровательные ямочки, Вадим ощутил, как внутри него просыпается вихрь. Что-то неведомое и сильное закружилось в его душе, подвластное лишь этой улыбке, этой женщине, сидящей у него на коленях. Ей-богу, он был готов поклясться чем угодно, жизнью, честью, всем, что у него есть и чего у него нет, лишь бы снова и снова видеть эту улыбку, этот лучезарный свет, который, казалось, озарял не только ее лицо, но и весь кабинет, всю его жизнь. Абсолютно точно, — готов был на все, лишь бы этот свет не покидал ее больше никогда. Ведь в нем, в этом свете, он видел отражение своей собственной души, обретенной и исцеленной. Его души, которая теперь безраздельно принадлежала ей, и ни за что на свете он не отдал бы эту принадлежность обратно. — Вадим, мы же не в ЗАГСе, — усмехнулась Ольга, продолжая нежно поглаживать его щетину, ощущая тепло его бедра под собой. — Да уж, мой досадный недочет, — Вадим прищурился, глядя на нее с хитрым огоньком, пляшущим в глубине голубых глаз. — Надо срочно исправлять этот пробел. Доработаю, так сказать, особо важный пункт договора, — он понизил голос до шепота, который, казалось, проникал под кожу, заставляя каждый волосок на теле Ольги встать дыбом, наклонился ближе, да так близко, что жар его дыхания опалил ее губы, заставляя их невольно приоткрыться — взгляд задержался на них, вызывая дрожь и ощущение покалывания в кончиках пальцев — предвкушение долгожданного прикосновения родных губ. — Оля? — Да? — голос дрогнул, звучал как обжигающе-сладкий шепот, потонувший в близости его губ. — Мне нужна только ты. Ты одна. Запомни это, как «Отче наш». Никогда, слышишь, никогда не сомневайся в моей верности. В моем сердце есть место только для тебя. И это… это не подлежит никаким обсуждениям. Женщина ничего не смогла ответить, ком подступил к горлу, душил, не давая вымолвить ни слова. Лишь безмолвный ответ сорвался с ее губ — трепетный, отчаянный поцелуй, и вся её суть растворялась в этой бездонной нежности, что обещала забвение боли. И казалось, исчезнуть в этом омуте — единственное верное решение, последнее возможное пристанище уставшей души. Она отдавала ему без остатка эту драгоценную ношу, — каждый свой шрам, каждую зарубку на израненном сердце, каждую бессонную ночь, сотканную из кошмаров и отчаяния. Вопреки логике, вопреки сомнениям, в ней жила безоглядная вера: он — тот единственный, кто сумеет сберечь её прошлое не как трофей, а как бесценное сокровище, как частицу её самой, которую он никогда не предаст. Верила, что он укутает её раны в шелк своей любви, согреет теплом своей души, и больше никогда не позволит им кровоточить. Верила. — Знаешь, что самое смешное? — отстранившись лишь на дюйм, прошептал он ей на ухо, чувствуя, как она вздрагивает под его лаской. — Вера Павловна, наверное, думает, что ты у меня просто коллега. Она даже не подозревает, какое сокровище рядом со мной каждый день. Какое сокровище я могу обнимать, целовать… любить. Ольга тихонько хмыкнула, уткнувшись лицом ему в плечо, но Вадим почувствовал, как уголки ее губ дрогнули в улыбке. Ее волосы щекотали его шею, и он невольно прижался к ней еще ближе. — Не смешно… — пробормотала она, но в ее голосе уже не было прежней обиды. — Всё-всё, молчу-молчу, — нежно провел пальцами по ее спине, — но в ЗАГС я тебя точно затащу. Мне нужна официальная печать для отказа от чаепитий. — Дурак! И как я тебя терплю? — Ольга приподняла голову, посмотрела на него снизу вверх, лукаво прищурив глаза. — Потому что я единственный, кто может тебя так бесить, а потом одним поцелуем возвращать в состояние блаженства. Это же талант! И в конце концов… я ведь твой дурак, разве нет? Женщина засмеялась и снова уткнулась в его плечо. — Мой. И только мой.

***

Спустя два дня.

— Да что ты? — Ольга едва сдерживала смех, идя плечом к плечом с Казанцевым.  Коридор университета, хоть и был пустым, но не позволял проявлять излишней, привычной для них тактильности. — Правда-правда. — О, Вадим Юрьевич, твоя любительница чайных церемоний идет, — Москвина ткнула головой в сторону приближающейся фигуры, стараясь сделать это как можно незаметнее, лишь слегка наклонив голову. – Держись, Казанова. — Чего? — Вадим в непонимании оторвал свой взгляд от любимой женщины и посмотрел в указанном направлении.  Ольга лишь хмыкнула, украдкой бросив взгляд на его профиль. Ревность вновь неприятно кольнула в груди. — Ольга Сергеевна, добрый день. Ой, Вадим Юрьевич, здравствуйте. Какая встреча! Вы знаете, у меня тут прямо-таки выкроились целых пятнадцать минут, не хотите заглянуть на чай? Буду рада разделить с вами этот драгоценный отрезок времени, — Вера Павловна одарила их улыбкой, настолько приторной, что у Ольги невольно скривилось лицо. Её тонкие губы сложились в гримасу, выдавая истинное отношение к этой фальшивой любезности. Драгоценное время, значит… Ольга взглянула на Вадима, молящим взглядом, а затем, сжавшись, опустила глаза, стараясь не выдать своих чувств. Сейчас он наверняка пойдет с этой…Верой Павловной, а она вновь останется одна. Формальность, черт бы ее побрал. Вадим слегка ухмыльнулся, вспоминая всплеск эмоций, который выдала его женщина два дня назад во время их жаркого спора и их интимного диалога. И не хотел играть на ее реакции, на ее ревности, на ее чувствах, слишком уж глубоко занозился в сердце отзвук её боли, оброненный в пылу спора. Ему наоборот — хотелось развеять последние тени сомнений, доказать не словами, но поступками, что прошлое не властно над их настоящим. Он приподнял бровь, изображая задумчивость. — Знаете, Вера Павловна, — Вадим выдержал небольшую паузу, словно обдумывая свои слова, — с недавних пор у меня появилась одна очаровательная традиция. Пить чай исключительно в компании любимой женщины. Никак не могу ее нарушить. Ольга резко подняла голову и самодовольно улыбнулась, почувствовав, как тепло разливается по ее телу. Какое блаженство — быть услышанной, чувствовать, как в памяти бережно хранят то, что тревожит душу, и знать, что твое счастье ставят превыше всего. Она едва заметно прижалась плечом к его плечу. — О, да, что ж, я понимаю. Такие традиции нужно чтить, — процедила Вера Павловна, стараясь сохранить видимость дружелюбия, но в её голосе сквозило явное разочарование. — Всего доброго. — И Вам того же, — добавил с легкой иронией, наблюдая, как Вера Павловна стремительно удаляется. Ольга же, не в силах противиться внезапному порыву, молниеносно перехватила запястье Вадима, впиваясь пальцами в кожу. — Вадим. Он нежно коснулся ее руки, большим пальцем аккуратно очерчивая линии на ее запястье. — Да? — Спасибо. — Ольга Сергеевна, ну Вы даете, я же сказал правду, за что спасибо-то? — Ты же знаешь за что, —многозначительно прошептала женщина. — Я люблю тебя, — внезапно для этих стен, сорвалось откровение с ее губ. И пусть он слышал эти слова много раз, сейчас они прозвучали как никогда искренне, словно впервые. — Ого! Вот это поворот! — Вадим театрально схватился за сердце. — Даже так? Не боишься произносить такие слова в коридоре? Вдруг кто-то услышит и подумает, что мы с тобой не просто коллеги, что у нас тут что-то личное, романтическое, а? — А я больше не хочу, чтобы кто-то думал, что мы коллеги, — твердо заявила она, её глаза сияли каким-то неподкупным светом. — Хватит нам играть в прятки. На секунду на лице Вадима мелькнуло искреннее удивление, но затем оно сменилось каким-то торжествующим, почти детским выражением радости. — Неужели… дождался. Мужчина нежно поднял их сцепленные руки, поднёс запястье Ольги к своим губам и задержал этот поцелуй, прикрыв глаза, наслаждаясь моментом. Чувствовать, как её пульс учащается под его губами, как тело откликается на его нежность — его самая главная награда. Вадим оторвался от её руки и посмотрел ей в глаза. — Это я тебя люблю, Ольга, — лукаво произнёс он, проводя большим пальцем по её скуле, — и это, знаешь ли, серьёзное заявление, требующее немедленного празднования. Предлагаю, официально отметить это дело чашечкой чая в моем кабинете. Как Вы любите, Ольга Сергеевна. — С удовольствием. На секунду она замерла, словно осознавая всю важность происходящего, а затем… Её плечи обвил надежный оплот мужской руки, и тьма страха, клубившаяся в душе, наконец-то, рассеялась. И ведь точно, никакие страхи не властны над душой, когда она согрета настоящей, всепоглощающей любовью. Когда рядом есть тот, кто готов разделить не только радость и печаль каждого мига, но и принять каждый твой, даже самый абсурдный страх, как часть тебя. Они ушли, но в воздухе еще долго витал тонкий флёр их парфюмов и сладкое послевкусие счастья, которое наконец-то обрело долгожданную свободу. Коридор умолк, потеряв фигуры, но эхо любви продолжало звенеть в нем, так и не стихая, и незримая нить, сотканная из самых нежных чувств, пронзала пространство, столь сильная, что даже самое ледяное и черствое сердце не могло не дрогнуть в ее тепле.

«Давай мы сбережем все чувства и красоту Ты вылечил мой ожог, а я твою пустоту Но если ты вдруг предашь, то знаешь, просто ни дня Я не поверю в любовь больше, слышишь Ведь сейчас я так сильно верю в тебя»