Горячая сцена

Комната была натоплена, но в ней всё равно витал лёгкий холод -не от воздуха, а от напряжения, что висело между ними. Есенин, слегка хмельной, развалился на кушетке, рубашка у него была нараспашку, оголяя загорелый торс. Его глаза блестели, словно у мальчишки, готового на шалость, но в этой шалости было что-то большее - что-то опасное и манящее. Владимир Маяковский лежал на кровати, руки его были крепко связаны грубыми льняными верёвками, перебинтованными вокруг запястий и привязанными к изножью кровати. Он был в одном лишь белье -белые трусы плотно облегали тело, выставляя на показ мускулистый живот и мощную грудь. Его взгляд метался, но сопротивления не было - скорее, внутреннее смятение, стыд и скрытое желание. Есенин подошёл к кровати, спокойно и уверенно, его пальцы медленно погладили плечо Владимира. - Хочу с тобой поиграть, -прошептал он с лёгкой улыбкой. -Ты пьян, - прохрипел Маяковский, но голос дрожал. -Вот и славно. А значит, честен. Сергей наклонился и начал осторожно расстёгивать пуговицы на своём пиджаке, отбрасывая его в сторону. Он опустился на колени рядом с кроватью, взгляд не отрывая от лица Владимира. Пальцы Есенина медленно скользнули вниз по животу Маяковского, гладя горячую кожу сквозь лёгкую щетину. Он дотронулся до ремня, которым были связаны руки Владимира, и провёл по нему кончиками пальцев - грубо, но в этом была своя нежность. - Ты думаешь, что эта верёвка держит тебя? - тихо спросил Сергей. -Но на самом деле она держит только твоё тело. А я буду держать всё остальное. Владимир вздохнул глубоко, и сквозь сжатые губы вырвался едва слышный стон. Есенин улыбнулся и провёл губами по животу, начиная чуть ниже груди, опускаясь всё ниже, ощущая, как тело Маяковского отзывается на каждое прикосновение. Стон стал громче, наполненный смесью страха и желания, и теперь уже Владимир не мог скрывать, как сильно дрожит его тело, скованное верёвками, как отчаянно хочется свободы, но и как приятно ощущать власть другого. Есенин ласкал, трогал, знал каждую линию, каждый изгиб -голый живот, напряжённый, который словно жил своей отдельной жизнью, откликаясь на каждый вздох и движение губ Сергея. -Можешь не бояться, - прошептал он, -просто дай себе быть здесь и сейчас. Тело Владимира содрогалось от прикосновений, а его тихие стоны заполняли комнату, смешиваясь с мерным дыханием Есенина. И в этот миг все оковы казались пустыми, а между двумя поэтами осталась только голая, необузданная страсть - плоть, эмоции и правдивость момента. Есенин не спешил. Его пальцы медленно изучали каждый изгиб Владимира — гладили, слегка царапали, будто вырезая на коже стих, который мог прочесть только он. Верёвки на запястьях делали Маяковского уязвимым, беззащитным, но именно это возбуждало Сергея — видеть за стальным фасадом настоящего человека. - Ты дрожишь, Володя, - прошептал он, прикасаясь к животу чуть ниже рёбер. -Я чувствую каждый твой вдох. Маяковский не мог сдержать тихого стона - он вырывался из глубины души, словно волна, которая накатывала на берег. Его глаза были полузакрыты, губы слегка приоткрыты, а тело напрягалось и расслаблялось в унисон с прикосновениями Есенина. -Серёжа... — пробормотал он, голос дрожал и трещал. -Я не знаю, смогу ли... - Можешь, - прервал его Есенин, наклонившись и легонько покусывая кожу на животе. - Просто доверься мне. Он снова провёл ладонью по голому животу Владимира, затем опустил руки ниже, к бедрам, где кожа была ещё нежнее, теплее. Маяковский тихо застонал, и это заставило Есенина улыбнуться —-эта мелодия была для него дороже любых стихов. Пальцы Сергея мягко обвились вокруг одной из верёвок на запястьях Маяковского. Он слегка потянул - не больно, но достаточно, чтобы тот почувствовал, насколько он в его власти. - Ты связан, - прошептал он, — но не пленён. Ты здесь со мной, и это главное. Маяковский попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на Есенина, но тот ловко удержал его, положив ладонь на затылок. -Просто будь, - сказал Сергей, -молчи, стонь, и я буду рядом. Есенин опустился на колени рядом с кроватью, его взгляд горел огнём решимости и страсти. Пальцы осторожно скользнули по голому животу Владимира, ощущая каждый мускул, каждую жилку под тонкой кожей. Он провёл языком по линии живота, медленно, словно читая стих, что писал на теле. Владимир едва сдерживал стоны, его грудь поднималась и опускалась в неровном ритме, тело дрожало от волнения и напряжения связей. Сергей не спешил. Его губы опускались всё ниже, к паху, где тонкая ткань белья не могла скрыть ни одного изгиба. Он провёл языком по паховой складке, потом нежно покусал, и в этот момент в горле у него застрял почти крик -такой сильный, такой настоящий, что казалось, комната вот-вот треснет от наэлектризованного воздуха. Маяковский выгнулся навстречу прикосновениям, глаза закрылись, и тихий, почти беззвучный стон вырвался из груди - будто он наконец позволил себе отпустить все сомнения. Есенин поднял взгляд, встретился с глазами Владимира -там горело то же пламя, что и в его собственных. Они были вместе, и в этот миг весь мир исчез, оставив только их двоих, их тела и бесконечное желание. Маяковский сказал: -Серёжа, не надо, я не могу!-но Серёжа не слушал и добавил: -Такого красавца женщины влюбляются! И пошёл вперёд, несмотря ни на что.