В тени сосен (Ваганыч, Лёха Никонов)

Война кончилась. Мобилизация канула в прошлое, и мир, холодный, как осенний лёд, вернулся в жизнь. Холодная осень накрыла Питер и его окрестности сырым туманом. Игорь Власьев вернулся из Литвы в свою старую хибару под Питером. Дом прятался среди голых сосен, а рядом тускло блестело озеро. В Литве Ваганыч скучал по Питеру — по его сырости, мостам и ночным разговорам, которые нигде больше не звучат так же. Здесь он когда-то начал ремонт, но жизнь завертелась, и стены так и остались недокрашенными. Теперь он решил зафигачить всё по-новому. Он возился в гостиной, махая кистью, когда услышал хруст гравия. Ваганыч глянул в окно — Лёха Никонов, в потёртой кожанке, с рюкзаком через плечо, шёл от остановки, куда его привезла электричка. Лёха заметил Ваганыча, ухмыльнулся и махнул рукой, игнорируя промозглый ветер. — Власьев, чертяка, живой! — рявкнул Лёха, шагая к крыльцу. Его хриплый голос разрезал тишину. — А ты думал, я в Литве сгину? Ваганыч вышел на крыльцо, вытирая руки о драные джинсы. Они обнялись — крепко, по-мужски, но Лёха сжал его плечи так, что Ваганыч почувствовал, как по коже пробежал ток. Лёха ввалился в дом, окинув взглядом бардак: банки с краской, стремянку, гитару в углу.  — Ну ты даёшь, Ваганыч. Вернулся и сразу ремонт решил зафигачить? Песни новые небось не родил? — Лёха бросил рюкзак на диван, скрестив руки. — Пишу, Лёх, пишу. Но тут, — Ваганыч кивнул на стены, — душа просит сделать что-то годное. Питер, блин, в крови, соскучился по нему в Литве. А ты чего на электричке припёрся? Соскучился или занесло? — Ваганыч хмыкнул, но Лёха только прищурился, и от его взгляда у Ваганыча пересохло во рту. — Соскучился, — Лёха сказал это с такой силой, что Ваганыч невольно замер. — Война кончилась, ты вернулся, а я не собираюсь торчать в Питере, когда ты тут сидишь. Ваганыч хохотнул, пытаясь разрядить напряжение, и потянулся к холодильнику.  — Ну, раз припёрся, держи пивасик, — он кинул Лёхе бутылку. — По кайфу, что заехал. Рассказывай, как там Питер, концерты, всё дела. Лёха поймал бутылку, но не спешил открывать. Он прислонился к косяку, глядя на Ваганыча с лёгкой насмешкой.  — Питер стоит, как стоял. Концерты — огонь, народ орёт, но без тебя в Ионотеке как-то пусто. А ты тут, значит, хату красишь? — Лёха кивнул на стены, его тон был спокойным, но с подначкой. — Ага, — Ваганыч отмахнулся, открывая своё пиво. — В Литве тоска, без Невы и наших движух. Вернулся, думаю, зафигачу тут всё, песни допишу. А ты, видать, не просто так приехал, да? Чё на уме? Лёха хмыкнул, наконец открыв бутылку, но его взгляд стал тяжелее.  — На уме? — переспросил он, сделав шаг ближе. — А ты попробуй пойми, Ваганыч. Или разучился угадывать? Ваганыч почувствовал, как воздух сгустился. Он хотел отшутиться, но Лёха уже смотрел так, будто видел его насквозь.  — Ладно, хватит болтать, — сказал Ваганыч, отводя взгляд. — Похер, садись, вон, у камина погреемся. Осень, блин, ледяная. Они перебрались к камину, где Ваганыч разжёг огонь. За окном выл осенний ветер, сдирая последние листья, а в комнате пахло краской и пивом. Лёха сидел ближе к огню, его кожанка блестела в отсветах пламени, а Ваганыч, подбрасывая поленья, чувствовал, как Лёхин взгляд жжёт затылок. — Лёх, — сказал Ваганыч, глядя в пламя. — Помнишь, как мы в Питере ночью по набережной шатались? Пьяные, орали твои стихи… «Весна опять наебала; Вместо тепла — холод. / Моя авторучка застыла, меня окружает город»… Ты тогда сказал, что жизнь — это момент, и надо брать его за яйца. А сейчас осень, холодрыга, но с тобой тут… как-то, блин, имба. Лёха поставил бутылку пива на стол с громким стуком. Его глаза сузились, и он шагнул к Ваганычу, нависая над ним.  — Помню, — прорычал Лёха. — «Птицы, что вчера надрывались, ополоумев, / Все как одна заткнулись, как будто их просто не стало»… Хватит трепаться, Ваганыч. Я не за этим приехал. Ваганыч открыл рот, но Лёха не дал ему ответить. Он схватил Ваганыча за ворот куртки, рванул к себе, и их лица оказались в паре сантиметров. Лёха дышал тяжело, его пальцы впились в плечи Ваганыча, почти до боли. — Я в Литве думал, — выдавил Ваганыч, голос дрожал от напряжения. — О тебе. Без тебя всё не по кайфу, Лёх. Лёха усмехнулся, но в его улыбке не было тепла, только голод.  — Дурак ты, Ваганыч, — сказал он, голос низкий, почти угрожающий. — Столько лет молчал. А я больше ждать не буду. Он толкнул Ваганыча вниз, и тот рухнул на пол у камина, спиной ударившись о тёплые, шершавые доски, которые скрипнули под весом. Лёха опустился сверху, его колени прижали бёдра Ваганыча к полу, а руки сжали запястья, фиксируя их над головой. Пламя камина отбрасывало красноватые отблески на лицо Лёхи, подчёркивая резкие скулы и тёмные глаза, в которых горело что-то необузданное. Его губы накрыли рот Ваганыча с жадной, почти грубой силой, зубы слегка задели кожу, оставляя лёгкий привкус крови. Ваганыч, задыхаясь, ответил, его пальцы судорожно впились в кожаную куртку Лёхи, цепляясь за грубую ткань, пока их языки боролись в яростном ритме. Лёха отстранился на секунду, его дыхание было горячим, прерывистым. Он сорвал с Ваганыча куртку, рванув её так, что швы затрещали, и отбросил в сторону. Футболка последовала за ней — Лёха разорвал её по центру, обнажив грудь Ваганыча, покрытую лёгкой щетиной и старым шрамом от слэма на концерте в тесном питерском клубе. Его руки, грубые и горячие, скользнули по коже, надавливая на рёбра, оставляя красноватые следы. Ваганыч стиснул зубы, тело напряглось от резкого ощущения, но он не отстранился, его дыхание стало чаще, когда Лёха, не церемонясь, расстегнул его ремень, одним движением стянув джинсы вместе с бельём до колен. Холодный воздух комнаты контрастировал с жаром камина, и Ваганыч сжал кулаки, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Лёха поднялся на колени, стягивая собственную кожанку, которая упала на пол с тяжёлым шлепком. Его футболка и джинсы последовали за ней, обнажая тело, слегка блестевшее от пота в свете огня. Лёха наклонился, его ладони надавили на грудь Ваганыча, прижимая его к полу, и он сместился, чтобы их тела оказались ближе, без лишних движений задавая властный ритм. Ваганыч дёрнулся, но Лёха только сильнее сжал его запястья, его взгляд был тяжёлым, почти хищным. — Полегче, Лёх, — пробормотал Игорь, голос тихий, пропитанный желанием. Лёха наклонился ниже, его губы прошлись по шее Ваганыча, оставляя влажный след, а затем зубы слегка впились в кожу над ключицей, вызвав резкий выдох. Ваганыч стиснул зубы, но тело предало его, откликаясь на каждое движение Лёхи, на его грубую силу. Лёха отпустил одно запястье Ваганыча, чтобы провести рукой по его телу, от груди до бёдер, его пальцы сжали кожу, оставляя лёгкие синяки. Ваганыч, освободив руку, попытался схватить Лёху за плечо, но тот перехватил его запястье и снова прижал к полу, наклонившись так близко, что их лбы почти соприкасались. Их тела сплелись, кожа к коже, пот смешивался с жаром камина, а ритм, который задавал Лёха, был яростным, почти неумолимым. Его движения были резкими, властными, каждый толчок отзывался в теле Ваганыча смесью боли и удовольствия, заставляя его стонать сквозь сжатые зубы. Доски под ними скрипели, камин потрескивал, а ветер за окном заглушал всё, кроме их тяжёлого дыхания и редких сдавленных звуков. Ваганыч вцепился в спину Лёхи, его ногти оставили красные полосы на коже, но Лёха только ускорил темп, его руки сжимали бёдра Ваганыча, направляя каждое движение. Это было не про нежность — это было про голод, про годы сдерживаемого желания, которые вырвались наружу в этой комнате, пропахшей краской и дымом. Когда всё закончилось, они лежали на полу, тяжело дыша, их тела были покрыты потом, а кожа горела от жара камина и друг друга. Пламя догорало, угли тлели красным, а холод осени просачивался в комнату.