Thirst

Яркий свет холодильника освещает лицо Чонсоба и быстро гаснет с закрытием дверцы, оставив юношу в ночном полумраке. Лишь тусклая лампочка вытяжки позволяет видеть на кухне хоть что-то. Холодная вода приятно обволакивает внутри. Пить хотелось так сильно, что жадные глотки заполнили все помещение. Бутылка быстро опустошается, и он с некоторым облегчением откидывается на спинку стула, когда позади вдруг слышатся тихие, шаркающие по полу шаги. Чонсобу не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто это. Он знал об этом еще тогда, когда покинул свою комнату. — Не поздно для перекуса, Джиун? Тихий смешок. Он знает, что тот довольно улыбается. — Жажда мучает, — звук льющейся воды слишком громкий для, уже привыкшего к тишине, слуху, — Разве ты здесь не по этой же причине? Пустая бутылка Кима остается на столе, пока Джиун делает пару мелких глотков из стакана, совсем не таких, что делал до этого младший. — Или я ошибаюсь? Старший совершенно невинно глядит на парня, который поднимается из стола и наконец поворачивается к нему. Их взгляды встречаются, но Джиун отводит глаза первым. Как обычно. Чонсоб движется лениво, медленно, также, как и всегда, но только Джиун знает, что это фасад, причем такой заметный, будто тот специально издевается над ним, над его «невнимательностью», которой так любил дразнить сам Джиун. Он едва заметно вздрагивает, как только щеки касается жар чужого дыхания. Воздух вокруг становится до невозможного плотным, что делать вдохи становится невероятно трудно. — Да, ошибаешься, — слова приходятся ровно в ухо, такой же ленивый, почти хриплый шепот, — Ведь ты пришел далеко не по этой причине. И мне она прекрасно известна. Также, как и тебе. Джиун сглатывает, чувствуя, как в горле снова пересыхает, когда чужие руки оказываются по обе стороны от него самого. Он не чувствует тела напротив физически, зато отлично ощущает его влияние, его давление. — Ты пришел сюда, потому что знал, что тут буду я, — в его голосе чувствуется самодовольная издевка, и это раздражает Джиуна. Частично из-за того, что тот абсолютно прав. — Или ты хочешь, чтобы это было так. — Упрямишься до последнего. Не надоело, хен? — Чонсоб провоцирует, отвечает, парируя любые попытки сместить рычаг контроля, однако границы не переходит, не касается, не становится ближе. Лишь подогревает словесно и ждет ответа старшего, — Опять убежишь, как обычно это делаешь? Джиун молчит, что кажется даже странным. Можно было ожидать как минимум очередной дерзкий комментарий. Так ведь было всегда. Лицо кажется более напряженным или даже задумчивым, только вот содержание его великих дум раскрывают розоватые кончики ушей. В какой-то момент тишина затягивается, и Чонсоб уже отстраняется, собираясь покинуть кухню, чтобы не показать разочарование и по-детски невинную обиду. Он тоже человек, у него тоже есть чувства. И границы терпения. Только уйти ему не позволяют. Губы старшего оказываются сравнимы с прохладной водой. И оказываются очень нежными, как он и представлял. Кажется, кто-то уделяет много времени уходу за ними. Возможно, в другой ситуации это стало бы причиной шуток, но не сейчас. Они целуются осторожно, почти бережно, словно это самое ценное, что у них есть на данный момент. Влажное дыхание соскальзывает по щеке младшего, и он чувствует, как горячее прикосновение ладони ложится на его грудь — не толчок, не отстранение, а утверждение. Джиун не отталкивает. Не отказывается. И не убегает. Впервые. Пусть и не смотрит сейчас на него своими лисьими глазами. Какой очаровательный. Чонсоб усмехается, и в этом звуке, на самом деле, столько облегчения. Его ладони обвивают Джиуна за талию, прижимая чуть ближе. Он дразнит даже сейчас — мягко, терпеливо, как тот самый свежий воздух за окном, что медленно обволакивает, прежде чем наполнить окончательно. — Хен, посмотри на меня. Голос Чонсоба разрывает хрупкую тишину. И старший поднимает взгляд. Медленно, неуверенно, но без привычной попытки скрыться. Их глаза встречаются, и в этом коротком касании взглядов — куда больше, чем в десятке слов. Лицо Джиуна окутано пеленой смущения, но губы приоткрыты, дыхание сбито. Кончики его пальцев сжимаются на ткани у груди младшего, будто он ищет за что уцепиться. Это выводит почву из-под ног Чонсоба. Он склоняется, убирая последние миллиметры между ними. Их губы вновь встречаются — на этот раз глубже, увереннее. Поцелуй становится более насыщенным, в нем уже нет прежней аккуратности, лишь жажда восполнить потерянное время. Джиун быстро вливается, руками обвивает чужую шею, чтобы зарыться пальцами в мягкие волосы макнэ, отдается моменту полностью. А Чонсоб просто потерялся. В моменте, в этих чертовски соблазнительных губах, в Джиуне. Тела незаметно оказываются вплотную, жарко до безумия, однако так необходимо. Их дыхание спутано, почти едино и с каждым мгновением становится горячее. Кухня быстро наполнилась тихими вздохами и немыми словами о чувствах. Чонсоб проводит губами по скуле старшего, ниже, к шее, и чувствует, как под его прикосновением учащается чужой пульс. Джиун отзывчиво запрокидывает голову, предоставляя доступ, без слов давая согласие. Его тело охватывает мелкая дрожь только от того, что язык юноши скользит по чувствительной коже, оставляя за собой влажный след. Тонкие пальцы Кима находят край растянутой футболки, которую хотелось снять с самого появления вокалиста на кухне. Медленно проникают под нее, исследуя напряженный живот, проходясь по чуть выпирающим ребрам, и касаются груди. А Джиуна плавит с этого, как эскимо под июльским солнцем. Он щурится немного забавно и все губы свои кусает, а Чонсоб не позволяет и снова упивается им: сам кусает хеновские губы, облизывает, целует, не оставляя шанса на пощаду. Младшему ведь голову кружит от того, какой Джиун покладистый, как отдается ему, какие звуки издает от удовольствия, которое ему он приносит. Его наконец не избегают. Он хочет его. Прямо здесь, в тени тусклой лампы, среди тишины, наполненной дыханием и мягким гудением старого холодильника. Джиун крепче вжимается в Чонсоба, будто стремясь раствориться в нем, потому что хочет ровно того же. Пальцы теряются под тканью, губы раз за разом находят друг друга, уже без всякой осторожности.       Щелчок. Свет на кухне почти ослепляет. Они отскакивают друг от друга за считанные секунды, когда в дверном проеме появляется чья-то высокая фигура. — О, вы тоже не спите? — сонный растрепанный Интак моргает, на мгновение замирая в дверях. — Жажда мучает, да? — и после окидывает обоих взглядом. Джиун, все также стоящий у стойки, смотрит куда-то в сторону, явно избегая встречи с чужими глазами, и улыбается растерянно. — Да, жаркая ночь, — Чонсоб решает ответить зашедшему, пока в его руках вертится пустая бутылка, схваченная в спешке со стола. Более никто ничего не говорит. Интак наливает себе воду под взглядом двух пар глаз, выпивает залпом и также быстро покидает кухню, как в ней и появился, напоследок кинув негромкое «Спокойной ночи». — Как думаешь, он что-нибудь понял? — спустя некоторое мгновенье, как только молчаливое осмысление проходит, Джиун подает голос. — Не думаю, — коротко хмыкает Чонсоб. Они решают разойтись по комнатам, так и не узнав, что опухшие покусанные губы Чонсоба и красные щеки Джиуна слишком быстро бросились в глаза бедного Интака. И кто знает, когда проклятая жажда потревожит их вновь.