Жалость

      Дом. Родная Итака виднеется вдалеке, заставляя забыть об ужасном голоде и боли во всем теле. Одиссей позволил отдохнуть себе на минуту, положив самодельное весло на небольшой плот под собой, который служил все это время кораблем без команды. Мысли о потерянной команде никогда не дадут покоя, их голоса будут преследовать, кричать о помощи и винить мужчину в своей смерти. Возможно, он сможет отбросить все это, оказавшись дома в объятиях своей жены и сына, а может будет до конца своей жизни кричать ночью от кошмаров. Сейчас, видя родные земли почти что рядом на ладони, стоит только подплыть ближе, прикоснуться, он мысленно просит прощения перед всеми, кто пал, кто не оказался дома. Он чувствует свою вину, она будет душить. Одиссей даже не может обвинить Еврилоха, который открыл мешок, приведя к Посейдону, и разгневал Зевса. Даже здесь он будет винить себя. Не досмотрел, выбрал свою жизнь, вместо команды. Но он не мог иначе поступить. Когда речь идет о Пенелопе, мужчина готов бросить все, готов пожертвовать всем, продать этот мир, даже убить Бога, лишь бы снова услышать нежный голос, снова почувствовать прикосновения мягких рук на своем лице. Даже спустя двадцать лет он не смог отпустить свою любовь, не смог променять на кого-то другого. Его чувства пылают, словно он все еще молодой мальчишка, словно не было разлуки. Ему остается надеяться, что его ждут и любят также. Может быть, если бы не эта безграничная любовь, он бы умер еще намного раньше вместе со своей командой. И как же он скучает по сыну. Телемах плод его с Пенелопой любви. Одиссею стыдно перед ним и жаль, что он не видел каждую стадию взросления своего ребенка. Столько мыслей о том, каким он вырос, похож ли на кого-то из своих родителей. Но кем бы Телемах не вырос, мужчина гордится им и будет готов убить каждого, кто его тронет. То же он сделает с теми, кто тронет его жену. Сейчас Одиссей даже начал понимать Посейдона. Разгневанный отец, готовый отомстить всем за своего ребенка. И неважно на причину, боль и утраты этих «вредителей». Но если бы Одиссей убил Циклопа еще на острове, то морской Бог бы не узнал о виновнике этого, лишь гневался, срываясь на других мореходцев. А теперь он выжидает момента, ищет и каждый день представляет смерть обычного воина. Одиссей потянулся за веслом. Нужно было как можно скорее доплыть до острова. Ждать было нечего. Двадцать лет он был вдали, в холоде, голоде и без любви. И больше не будет. Он залечит свое сердце, избавится от вины и отпустит прошлое. Он сделает все возможное для воспитания сына, для процветания Итаки и будет заботиться о своей жене. Эти двадцать лет останутся самым темным моментом его жизни, но это в прошлом. Впереди ему светит яркие лучи солнца. Крепкий плот застрясся, словно что-то огромное проплыло под ним в толще воды. Одиссей напрягся, всматриваясь и готовясь атаковать. Он не был готов сейчас ни к чему, разнеженный мыслями о доме и семье, которые были так близко к нему. Ведь разве не всех монстров он победил, о которых говорил Гермес? Разве это испытание не закончилось? Мужчина устало вздохнул. Силы уже покидали его. Он давно не спал нормально, давно не ел, не пил. Сможет ли он сразиться снова? Новый толчок ударил по плоту, чуть не опрокинув его. Одиссей крепче схватился за деревяшку. У него даже не было оружия, кроме весел и мешка со штормом, который ни в коем случае нельзя открывать. Тогда он точно никогда не вернется. Позади послышался всплеск воды и сердце упало в пятки. Мужчина не хотел поворачиваться. Хотелось поверить, что это был лишь сон, что сейчас он снова откроет глаза и мелкие волны продолжат толкать его плот к берегу. — Вот мы снова встретились, Одиссей. Игра в прятки закончилась, — этот голос он вспомнит даже спустя столько лет. Посейдон. Бог морей, который был пропитан местью и ненавистью за своего сына. Хотя складывалось ощущение, что совсем не месть его интересовала. Словно ему просто хотелось показать, кто тут главный, кого нужно бояться. Но кто бы узнал о его гневе, о его «правосудии», кто бы его так сильно боялся, если бы эту историю никто не поведал людям, ведь шестьсот людей погибло под его волнами? Знали бы только Боги. Может именно им он хотел показать свое величие? Да, Посейдон хотел этого. Он грезил о силе, о уважении в его сторону. Но это уходило на второй, не менее важный, план. Все же сын для него был тоже не пустым местом, который сидел в заточении на острове, не видя больше света, своих овец, морского бриза. Он был уязвим. Это было худшим наказанием. Для Посейдона смерть казалась в этом случае благословением. Ему было тяжело смотреть на страдания Полифема. Уставшие глаза Одиссея встретились с глазами Бога морей. С решительными, полными злости. В них не было милосердия. Но как бы мужчина не был слаб в данный момент из-за недосыпа, голода и жажды, он был готов бороться. Особенно, когда он так близко к дому. Итака для него светилась, словно крича, что нужно бороться, что его ждут. — Неужели тебе не надоело? Почему бы тебе просто не отпустить обиды? Я ведь тоже потерял стольких дорогих мне людей, я тоже испытываю эту боль и вину за их смерть от твоей руки. Разве этого недостаточно? Ты уже отомстил мне, нанес огромную рану, — он надеялся, что все же сможет достучаться до Бога, ведь у того было огромное преимущество: он был бессмертен и Одиссей сейчас находился в его владениях. Он не сможет его никак победить, лишь сбежать или уговорить. — Ты хочешь, чтобы я просто отпустил тебя? Чтобы я смотрел на своего слепого сына и знал, что где-то там на острове живет этот вредитель? Чтобы все узнали о моей слабости? Посейдон кружился вокруг маленького плота с хитрой улыбкой. Он смотрел, словно хищник на свою жертву, хотя именно так это и было. Одиссей был лишь маленьким зайцем в зубах волка. Шустрый, хитрый заяц, способный увернуться, сбежать, но сейчас он был в ловушке. Сможет ли один человек без команды, которая была бы опорой и помощью, на маленьком плоту, который не выдержит даже одной сильной волны, уйти от Бога морей, окружившего его. Но Одиссей верил, что сможет. Ведь сбегал ранее, ведь столько преодолел. Это его финальное испытание. И, бросив взгляд на виднеющийся остров, он словно набрался сил. Она бурлила в его крови, заставляя думать активнее, придумывая план. — Я понимаю твою боль. Я тоже являюсь отцом, но моя жизнь слишком коротка, нежели твоя. Ты могущественный, бессмертный. Ты всегда можешь прийти и утешить своего сына Полифема, сможешь дать ему опору и поддержку, — Одиссей смотрел решительно в глаза Посейдона, — а я своего не видел двадцать лет. Помню малюткой в своих руках. И не знаю, сколько мне осталось. Я хочу увидеть его, уберечь от бед, — он посмотрел на свои ладони и сердце наполнилось теплом из-за воспоминаний младенца на этих руках, — и моя жена… Пенелопа. Я знаю, что тебе известны такие чувства, как любовь. Я знаю, что твое сердце не жестоко, твоя ненависть мне понятна. Но я всего-то защищался, пытаясь вернуться к своей семье. Ты бы сделал точно также, будь на моем месте. Не я первый развязал эту войну. Позволь мне увидеть их. Двадцать лет я только и мечтал об этом. Мое сердце и так настрадалось. Я сломлен. И прошу прощения. Одиссей встал на колени перед Посейдоном. Если эта речь не тронет сердце Бога, если он не захочет услышать, понять, то мужчина готов бороться. Он не умрет здесь. Не умрет, пока не увидит свою семью. — Нет, — чуть помедлив, дал ответ Посейдон. Он показал свои острые зубы, ухмыляясь. Морской Бог не хотел слышать, не хотел понимать. Его сердце черство. Он не помнит любви к женщинам, не помнит сочувствия. Он сам сделал эту «идеальную» картинку из себя. Посейдон не будет милосердлив, он будет убивать, топить, пока остальные не поймут, что нужно соблюдать порядок, что нельзя его злить. Он чувствует каждый корабль в море, чувствует каждых людей, чувствует грязь. Ему нравится смотреть, как его просят о пощаде. И ему нравится, как красиво стоит Одиссей на коленях. Как-будто именно там ему место. В ногах с дрожащим голосом. Все же приятнее гоняться за жертвой, чем убивать ее сразу. Убив его сразу, Посейдон бы не чувствовал себя сейчас таким превосходным. Тогда Одиссей был силен духом, слишком добрым, слишком приторным. Сейчас же он сломан и одинок. И это приятно. Хотелось бы смотреть на это вечно, чувствовать это отчаяние именно от него, слышать его мольбы. Но возникло ощущение, что этого недостаточно. Недостаточно ненависти к себе, недостаточно отчаяния. Нужно больше. Губа Одиссея дрогнула. Холодное «нет» заставило желудок сжаться, как и сердце. По коже прошелся холод. Да, он был готов драться. Но выиграет ли он эту битву? Вернется ли? Это лишь надежды. Он это понимает. Пытается верить в хорошее, верить в себя. Надеется, что призраки его друзей будут рядом, помогут, подержат его тело, когда оно будет падать. А любовь к Пенелопе даст силу, чтобы ударить. — Хотя… — улыбка Бога стала шире, но это дало маленькую надежду для Одиссея, — твоя любовь к Пенелопе мне нравится, — мокрые пальцы, которые ощущались как поток воды, коснулись щеки мужчины, — ты ведь так сильно верен был ей все эти двадцать лет, ни разу не изменял. До меня дошла эта информация. Очень мило и благородно. Одиссей не знал, к чему клонит Посейдон. Ему было одновременно страшно, но при этом легко, словно сейчас это все разрешится и он вернется, договорится. Его чуйка говорила, что плата для него будет большой, но он снова окажется в ласковых объятиях. — К чему ты клонишь, — он не двигался, даже не уклонялся от мокрых пальцев, боясь, что Бог морей передумает. Он готов был вести себя сейчас как послушная марионетка. — Всего-то одно маленькое унижение, — вода начала подниматься тонкой полоской по ноге выше, а Посейдон оказался ближе. Его голос был громче ветра, громче птиц и моря, — раздевайся. Посейдон чувствовал эту собачью верность жене. Чувствовал отвращение даже от прикосновения других женщин. Любовь Одиссея действительно была сильна. Наверное никто так не любил, Бог морей никогда не слышал ничего более смазливое. Безусловно очень приятная история, заставляющая верить в искреннюю любовь, верить в хороших молодцев. Но Посейдон не молодая девчонка, тающая от дешевых фразочек и от сердечных дел. Женщины лишь материал, используемый по надобности. А лучшее наказание все же не смерть. Смерть это милость. Одиссей умрет и больше не будет страдать. А этого нельзя допустить. Можно было бы отправить его далеко от Итаки и каждый раз, когда он будет возвращаться обратно, закидывать еще дальше, пока он не умрет. Но нет. Это слишком скучное развлечение. Захочет ли Одиссей находиться рядом со своей любимой Пенелопой, зная, что он ей изменил? Как он будет чувствовать себя, зная, что совершил этот поступок, даже не по своей воле. Он будет мучиться сильнее. Это будет тревожить сильнее, чем смерть всей его команды. Ведь Пенелопа так сильно ждала его, не подпускала никого к себе близко, смотря в окошко на синие воды в ожидании корабля. Посейдон уже чувствовал наслаждение от этого всего. Ведь он будет рядом, будет наблюдать за этими страданиями. — Что? — голос Одиссея дрогнул, он сразу сообразил, что морской Бог собрался делать, — нет, — лучше сразиться, умереть, но не доходить до такого. Мужчина встал с колен, соображая, что делать дальше, но вода связала его руки сильнее, чем самая тугая веревка. Он не сможет дать отпор, он полностью в руках Бога. Оставалось только попытаться вырваться. Нужно было схватить мешок со штормом, выпустить его. Пусть он будет дальше от дома, пусть придется искать другой способ, но только не то, что задумал Посейдон. — Мне очень нравится твоя дерзость, — Бог приблизился к лицу Одиссея, — но даже не знаю, что тебе посоветовать: не дергаться, чтобы тебе понравилась наша с тобой игра, или наоборот. Чем больше боли ты почувствуешь, тем больше я буду доволен, — вода начала забираться под хитон, вызывая дрожь, — но сколько же боли ты почувствуешь потом, когда осознаешь, что тебе это понравилось. — Лучше убей. — Сильное заявление, — Посейдон хмыкнул, — значит я выбрал отличное наказание. Вода забилась в рот Одиссею, не позволяя ему сказать больше и слова. Струйки воды полностью очерчивали его крепкое тело. Даже без тренировок, которые были раньше каждый день, без еды и воды, исхудавшее, оно все еще было хорошим. Сильная воля и крепкий дух растил его не только душевно. Одиссей выглядел как герой, как воин, даже на хлипком плоте без команды и оружия. Такого жалко просто сразу убить. Жалко его не попробовать на вкус, не почувствовать его страх и боль. И Посейдон сейчас доволен картиной, доволен своим решением и тем, что не убил его еще тогда. Он водил взглядом по телу, напрявляя воду в интересующие его места, смотрел на отчаявшийся взгляд, полный страха. Удивительно, что Одиссей не так сильно боялся смерти, как измены своей жене. Это забавляет и возбуждает. — Возможно, мне стоит сменить температуру, — Бог морей коснулся своим трезубцем хитона на мужчине и разрезал его. Тряпка упала на деревянный плот, полностью оголяя, загоревшее от вечного солнца, тело. Одиссей пытался вырваться, пытался хоть что-то сказать. Он надеялся, что это лишь какая-то шутка. Он хотел надавить на эго, что Боги до такого не опускаются. Но разве они были когда-то милосердны? Разве что Гермес, который помогал, а не пытался затопить, как другие. Пускай для него это тоже было забавой. У обычного человека не было ничего против Бога. Он мог только молить о пощаде, развлекая этим. Одиссею даже нечего было отдать взамен, учитывая, что он перешел дорогу, ранив Полифема. Он мог только подчиняться, прогибаться. Но он не хочет. Он воин, он готов быть монстром, его воля сильна. Но против Посейдона это не поможет. — Как же ты возмущен, — рука Бога морей провела по плечу Одиссея и спустилась ниже. Сразу после этого вода стала теплее, — мне нравится твое выражение лица. Такая беспомощность. Но за каждый проступок своя плата. После этого ты будешь прекрасно знать, чего делать нельзя. Посейдон обошел мужчину, оказавшись за его спиной. Вода гуляла по голому телу, задевая чувствительные места. Но это не доставляло никакого удовольствия, лишь отвращение. — Позволь показать мне, какие чувства еще может испытывать человек, — это было сказано про все. И про негативные чувства после измены и про то, что будет происходить сейчас. Руки Посейдона коснулись крепкой груди, пальцами очерчивая каждый шрам, спускаясь к соскам, что вызвало дрожь со стороны Одиссея. Бог морей улыбнулся. Он чувствовал страх, поэтому не желал медлить, пропитываясь полностью этими эмоциями. Руки стали спускаться ниже, чувствуя, как сжимается чужой живот, как напрягаются мышцы, все еще в попытке сбежать. Но Посейдон не позволит. Только после того, как закончит. Мокрая теплая рука обхватила невозбужденную плоть. Но реакции человека предсказуемы. Мозг не может приказать телу полностью не реагировать на укус, порез, прикосновение и на возбуждение. Все равно это будет чувствоваться. Поэтому хватило всего лишь правильного движения, правильной температуры и плоть в руке затвердела. Как же Посейдон был доволен сейчас. Он чувствует ненависть, слышит всхлип. Этого достаточно, чтобы полностью завестись. Но мало, чтобы закончить. Довести Одиссея до оргазма одной лишь рукой на его члене слишком скучно. Нужно было унизить сильнее. Нужно было вырвать из его груди стон сильного наслаждения. Нужно было заставить его плакать. И не только от моральной боли в этот момент, но и от желания кончить. В этом деле Посейдон будет милостлив. Вода прошлась вниз по позвоночнику и остановилась возле входа, кружась вокруг. Бог морей почувствовал, как сильнее забилось сердце смертного, как сильнее сжались его пальцы, как сильнее напряглись мышцы. И он надавил на спину, заставляя нагнуться. Его свободная рука схватила за волосы, чувствуя полное превосходство, пока вода делала нужное дело, подготавливая Одиссея внутри. Мычание снизу было сладкой мелодией. Даже крики из потопленных кораблей так сильно не будоражили, как это. Ни одна девушка так сильно не возбуждала. Посейдон готов был кончить только от этого вида, от страданий Одиссея. — Признайся, тебе нравится, — снизу снова послышалось мычание и морской Бог рассмеялся, — если расслабишься, то тебе точно понравится, — но эти слова плохо подействовали на мужчину, — и я отпущу тебя в Итаку к своей семье. Посейдон довольно оголил клыки, когда почувствовал, как после этих слов Одиссей действительно расслабился. Его рука скользнула по ноге, подбираясь выше к раскрывшемуся колечку мышц, которое принимало в себя воду и выпускало ее. Скоро мужчина будет принимать не только ее. Посейдон разделся, аккуратно положив свое одеяние на волну, и вернулся к исходному положению. Ему нетерпелось полностью вкусить это тело. Испортить его. Но он растягивал удовольствие, наблюдал голодно, наслаждался этой картиной. Он точно запомнит этот момент на долгие тысячелетия, прокручивая снова и снова это в голове. Жаль он не сможет запечатлеть это на чем-то, кроме своих мыслей. Картина в голове будет со временем смываться, что будет сильно мучить. Бог морей провел своим членом между ягодиц, чувствуя, как дрожит тело под ним. Он чувствует, как Одиссей хочет сжаться, закрыться, но мысль о доме не дает это сделать. Какой храбрый мужчина. Который роет сам себе могилу год за годом. И в Итаке его уже ждет разрытая земля. Не в море, так в земле. Не от чужих рук, так от своих. Долго ли он продержится после всего этого? Посейдон надеется хотя бы на пять лет. Ведь после его смерти наблюдать будет не за чем. Тонущие корабли будут слишком скучными. Он вошел резко и на всю длину. Ему хотелось услышать крик, прорывающийся сквозь воду во рту. И он услышал. Это заставило его с шумом вобрать воздух в легкие. Это было хорошо, слишком хорошо, чуть ли не до стона. Дрожащее тело врага, его крик, его теплота и узкость. Нужно будет держать себя в руках, чтобы не кончить от пары толчков. Посейдон начал двигаться почти сразу. Он больше не хочет терпеть, когда полностью завладел этим телом. Ему нужно больше. И он это получает. Двигается внутри, толкается грубо, сжимая крепкие бедра. Эйфория полностью накрывает его с головой из-за чего он забывает про свой статус, свое величие. Он лишь тихо постанывает каждый раз, когда полностью входит в Одиссея, оставляя синяки на его теле. Он приходит в себя после оглушительного оргазма. Дыхание тяжелое, ноги дрожат. Это все ощущалось словно в первый раз. Кажется, что за всю жизнь он не получал такого сладкого и пьянящего ощущения. Посейдон посмотрел на Одиссея под собой с широченной улыбкой. Он чувствовал влажность на своей руке, которая все это время держала член. Мужчина тоже кончил. Позорно. Отвратительно. И морской Бог чувствовал, как тому плохо, как он мучается, как пропадает его желание возвращаться, чтобы не смотреть в глаза своей жене и своему сыну. Посейдон быстро приводит себя в порядок и отпускает Одиссея, освобождая от натиска воды. Он довольно смотрит на мужчину, который, кажется, потерял какой-либо смысл, опускаясь на колени и прикрываясь тряпкой, которая когда то была одеянием. — Если еще хоть раз увижу тебя в море, милости моей больше не будет. Затоплю сразу без лишних разговоров, — кажется Посейдон понял по взгляду мужчины, что тот вернется, чтобы наткнуться на эту судьбу, — сыночку твоему тоже тут делать нечего, — после этих слов Бог морей скрылся, оставляя Одиссея совсем одного с тяжелым грузом на сердце.