Проснись и пой!

— That’s why I love… Nestle crunch! ©

Кранчи-кранчи-кранчи. Надя уже поняла, что это такая ловушка: ты закрываешь проект, испытываешь отзвук сатисфакции, ведь на полноценную сатисфакцию тебя уже не хватает, потом доползаешь до дома и отсыпаешься, чтобы на следующее же утро получить следующий проект. Ты вглядываешься в глаза менеджера, в котором управленец уже давно сожрал человека («Надя, опять о жратве… Ну сколько можно, о душе надо думать!»), а в его глазах нет ничего, кроме мотивационных лозунгов. Вот что показательно, Сергей ругался на таких как мог, но никуда эти (д)эффективные не девались: как устроились, так и ходят, скалят акульи зубы. На десятом часу работы Надя начинала видеть в этом конспирологию и злилась на начальство. На четырнадцатом часу ей уже было откровенно пофиг на всё, кроме синтаксиса в дурацком коде. «Я это делаю ради ребят», — твердила она себе. Ей хотелось плакать… На одной из тысячи линий кода потерялось двоеточие. Да блин, где-е-е-е?! Она третий раз прошлась по коду, но так ничего и не нашла. В голове туман. Туман, в котором роятся маленькие синтаксические пчёлки, которые зажалят её до смерти, если она подлетит ближе. Точно… Она летит в тумане. Она пробила головой потолок, несколько этажей и крышу (ай, больно задело обломком) и летит, сквозь чёрные питерские тучи. Там внизу остался поиск друзей по интересам, код для поиска ключевых слов на страничке, код анализа подписок с поправкой на то, что ты, нерд-хентайщик, дружи, конечно, с такими же нердами-хентайщиками, но вот тебе в рекомендациях Боттичелли. Да зачем, зачем дрочерам на хентай Ренессанс?! Во тьме бескрайнего космоса вспыхнула звезда. Под райский горн звезда вспорола лучами пространство вокруг Нади, и за космической обёрткой из тысячи звёзд обнаружились золотые райские врата в окружении розово-золотых облаков. Как на церковной открытке. — А зате-ем, На-аденька, — прогремел божественный глас, и врата распахнулись, — что Ренессанс, особенно Боттичелли, есть альфа и омега, начало и конец всего искусства, что есть на земле и что когда-либо бу-удет, и са-амый последний «нерд-хентайщик», — это прозвучало максимально издевательски, — должен это прочу-увствовать от макушки своих немытых до кончиков немытых пят. Вниз по ступеням поплыл сияющий нимбом Разумовский, облачённый в золотую тогу. Его голос гремел, усиленный абсолютно точно фильтром. Надя даже не спрашивала. Просто приняла это как данность. «У тебя не выдержало сердце, и ты попала в загробный мир, где Разум до скончания веков будет тебе полоскать мозги Боттичелли. Ну что, помогла ребятам? А тебе кто теперь поможет?» — Я умерла? — спросила она устало. — Да я вот думаю, прибить тебя сейчас или на глазах у всех, показательно, — язвительно протянул богоподобный Разумовский своим привычным ехидным тоном, только уже без фильтров. Надя моргнула и полетела вниз, будто утяжелённая в тысячу крат. Летела, летела, а потом ка-а-а-ак грохнулась на пол со стула! «Моя бедная голова, у меня кажется разлетелись мозги», — подумала она, беспомощно барахтаясь на полу. — А говорят, хорошие сотрудники где попало не валяются, — донёсся сверху голос Разумовского. За его головой светила лампа. Очень походило на нимб. Надя залилась краской. Её лицо сделалось похожим на банку кока-колы с белыми полосками прядей волос. Это что, сказка такая? Сейчас она реально лежит на полу, а Разумовский протягивает ей руку, как в какой-нибудь романтической комедии? Разумовский раздраженно закатил глаза и тряхнул рукой. — Надежда, при всём уважении, резче, — простонал он, и Надя вцепилась в его руку. Разумовский резким движением поставил её на ноги. Хватка у него была необычайно сильной, да и неудивительно: выглядел босс спортивно. Интересно, каким спортом он занимается? Греблей? Язвительный голос, похожий на голос Агнии, насмешливо прошипел ей последнее слово без первых двух букв. Краснеть уже было некуда. — У-у-у-у, Наденька, а не свозить ли мне тебя в больничку? — насмешливо предложил Разумовский. Оно и понятно, как это выглядит со стороны: как внутричерепное давление. — Переработала, устала, оформим тебе больничный и производственную травму. Просидишь дней семь-восемь на больничном, будешь знать, как перерабатывать. — Н-не надо, — пробормотала она с ужасом. Во-первых, она почти закончила. Знаете, «и вот когда вы в двух шагах от груды сказочных богатств, он говорит вам: Бог подаст. Хитрый шанс!» Надя даже ненадолго забыла про то, что кранчи — как космос, не имеют конца, пока звезда по имени Сергей не порвёт их своими лучами. Во-вторых, в пятницу обещали соревнование по поеданию пельменей устроить. Вообще изначально предлагалось соревнование по поеданию хот-догов, но потом решили, что это неправославно и метафаллич… метафорически отсылает к преклонении перед Западом, а они тут строят светлое российское будущее. Перебрали варианты, в итоге остановились на пельменях. «Это уже преклонение перед Востоком», сказал Адам, но его уже никто не слушал. Надя поклялась не участвовать, только смотреть, а то от сидячего образа жизни уже появился дряблый животик, который очень нервировал Надю и заставлял её, глупенькую, избегать зеркал. А посмотреть можно. Ну съесть пару пельмешков. Короче, пельмени и сдачу проекта пропускать ой как не хотелось. А ещё было стыдно. Вот она, такая всклокоченная, поедет куда-то с Разумовским. Он будет с важным видом кивать докторше, а она будет краснеть на кушетке, а дальше её уложат в томограф и… Нет-нет, у неё клаустрафобия, врачефобия, Сергеефобия и… и… И вообще, их увидят! — Не надо? Хм. Но наказать тебя я как-то должен, — протянул Сергей и кругом обошел провинившуюся. Полукругом точнее: стол мешал завершить хищный манёвр, пришлось пойти обратно и наклониться, вывернув шею так, чтобы заглянуть в завешенное светлыми всклокоченными волосами лицо Нади. — Есть идеи, Наденька? Ну не пороть же тебя… Надя аж пискнула. Вот это новости! По-хорошему, за такие шуточки хлопнуть бы его по роже, назвать нехорошим словом и уйти, ведь она гордая! Гордая ведь?.. Правда? Ну… Он же сказал «не пороть же», значит, не собирался, а просто… Он так пошутил! Главное сейчас не сказать ничего глупого. Надя, собери разлетевшиеся мозги в кучу и постарайся не опозориться, будь лапочкой. — Да хоть так, только не в больницу… — пробубнила она, закрываясь прядями волос как Принцесса из Бременских Музыкантов. Не хватало хвостиков, конечно. Брови Сергея взметнулись вверх. Ах ты вот ты какая, Наденька Как-Там-Тебя-По-Фамилии. — Так-так-так, Наденька, — расплылся в улыбке Сергей. — Какие интересные черти водятся в этом тихом омуте… К тому моменту «Пятьдесят оттенков серого» не то что не были написаны, но даже не были в планах. Ещё года три как такая фигня будет. Поэтому никакого «ах, я прям как Анастейша», не случилось. Случилось «у него такие холодные пальцы, или это у меня лицо пылает… А глаза, его глаза…» А вот Сумерки уже отгремели. Надя поначалу старалась избегать взлетевшего фильма, ведь как это так — пойти на то, что смотрят все? А как же побубнить на упадок нравов? А как же лайкнуть пару постов, заявляющих, что Гарри Поттер лучше? А как же сходить в кино потом, чтобы никто не видел, просечь тему и теперь издавать тихие стоны от мысли, что Сергей сейчас напоминает голодного вампира? А она, стало быть… — И Наденька.ехе хэз стоппт воркинь, — хихикнул Разумовский и отстранился. — Иди за мной… Куда? Ты работу сохранила? Компьютер выключила? Надя спохватилась и быстро кликнула на иконку с дискетой. Её тупое детище с потерянным двоеточием потеряло звёздочку у названия и закрылось. Надя добросовестно разлогинилась и выключила компьютер под довольным взглядом Разумовского. — Во-от, — довольно протянул Сергей. — Но на тренинг по безопасности данных во вторник всё равно пойдёшь. А теперь за мной ножками топ-топ-топ! Его хлопки в ладоши зазвучали особенно гулко в пустом коворкинге. Господи, как хорошо, что все разошлись и не видели её позора… Позора… А куда он её, собственно, приглашает? Он же не поведёт её на порку, ну… Взаправду? Наденька обмерла. Воображение нарисовало БДСМ-подвал в лучших традициях книжек в мягкой обложке из маминой коллекции, которые маленькой Наде строго-настрого запрещалось вынимать из большой картонной коробки. Ей, в общем-то, не было интересно до тех пор, пока она однажды не зарылась в эти коробки в поисках парика. У мамы имелся парик, и Наденька была невероятно взбудоражена этим фактом, а потому долго-долго выжидала момента, когда мама уйдёт на достаточно долгий срок, чтобы без проблем порыться в коробках под её кроватью и отыскать это сокровище. Как говорится, искала медь, а нашла золото… Тогда Надя ещё не знала, что такое порнография, тем более, чем качественная отличается от постыдного guilty pleasure, но вот про подвалы с каменной кладкой, факелами и кнутами там было. Были ещё кандалы и прочие увлекательные вещи. Надю аж повело… В коридоре, совсем рядом с Веником, их безмолвной вендинговой машиной, Разумовский её остановил. — Я глубоко сомневаюсь, что ваш отдел умеет пользоваться часами, раз вы регулярно пролюбливаете время идти домой, но в тебя я верю. Значит так: когда во-он те часики покажут ровно двадцать три ноль-ноль, ты зайдёшь в лифт и приложишь свой пропуск к панели. И поедет он… А впрочем, сама увидишь. Войдёшь раньше или позже — лифт взорвётся. Кабу-ум, — он изобразил пальцами взрыв. — Или не взорвётся, но проверять не рискуй. Ну, увидимся. Он скрылся в лифте. По лифту нельзя было понять, едет он вверх или вниз, а может, там открывается секретный ход в логово с цепями и кнутами. Надя прикусила губу и кинула взгляд на Веника, невольного свидетеля их разговора. — Что смотришь? — прошипела Надя шепотом, как будто ждала от Веника какой-то реакции. И с воплем отскочила, когда из автомата наконец с грохотом упала та застрявшая банка, которую Адам пытался выбить. — Фу, дурак!!! Сердце колотилось как бешеное. Надя прижала ладонь к груди. Сквозь мягкую ткань свитера сердцебиение ощущалось хуже, но даже этого хватало, чтобы понять: стучит будь здоров. Часы показывали 22:51. Надя знала, что это ожидание — часть наказания. Это было, с одной стороны, унизительно, а с другой… «Надюш, привет, это Надя. Ты сейчас собираешься дать своему начальству тебя выпороть, а может даже просто собираешься дать. Мы с твоей совестью по-другому договаривались. Учти, если ты это сделаешь, в зеркало смотреть не сможешь. Ты это понимаешь?» Да всё она понимала. Как и то, что ей этого, честно признаться, очень хочется. Это сказка, только не для детей, а для взрослых. И всем иногда хочется верить в сказки. Так что, когда часы показали ровно одиннадцать, она шагнула в лифт и хлопнула пропуском по прямоугольной панели. С тихим шелестом двери закрылись. Лифт тронулся с места. В какой-то момент Надю посетила страшная мысль: а если лифт сейчас остановится у гардероба, и на этом всё закончится? Да хорошо б если закончилось: вдруг на следующий день Сергей лично обклеит её сонной мордой все компы, а ещё хуже, разошлёт всем эмейлы с красноречивой подписью: вот она уснула на рабочем месте, напускала слюней на стол, а потом умоляла меня, чтобы я её отшлёпал! А-ха-ха, что за дура?! От обиды на воображаемого Серёгу на глазах выступили слёзы. Лифт стал удушливым, она заметалась в нём, желая вырваться уже хоть куда-нибудь, когда двери с тем же шелестом открылись… Это был не гардероб. И не пыточная с каменными стенами. Это был офис Сергея. Вернее, небольшой коридор, ведущий к лестнице, над которой раскинулась стеклянная дверь. — Ну входи, входи. Если тебя прихлопнет лифтом, будет грустно, — раздался откуда-то из динамиков голос Сергея. — Успокойся, единственный, кто смотрит это место по камерам — я. И пускай так оно и остаётся… Она быстро промокнула глаза, постаравшись сделать это незаметно, и, точно загипнотизированная, прошла вперёд, к стеклянным дверям. Не слишком уверенно толкнула их и сунула голову в кабинет, озираясь. Кабинет Разумовского выглядел… Не сказать, чтобы обычно, но до боли соответствовал ожиданиям. Вообще ни разу не каменная пыточная. Модерн, белое плюс серое, абстракция на стене. — Мне тоже не нравится этот уродливый ремонт, — раздалось над ухом. — Слишком корпоративно. Безлико и скучно. Она вжалась в стеклянную поверхность. Разумовский прятался где-то в потайной комнате слева или справа от дверей, иначе объяснить его перемещения было нельзя. На её плечо легла рука. — Как думаешь, чего здесь не хватает? — вкрадчиво спросил Сергей. — Тёмного дерева, — выпалила Надя быстрее, чем успела сообразить. О Господи. О-о-о-о Господи! Это происходит, Надя, дыши, носиком дыши!!! — М-м-м, чего ещё? — выдохнул Разумовский ей на ухо, принимаясь массировать затёкшие от долгой работы плечи Нади сквозь белый свитер. За мягкой тканью от него не спрячешься. Надя уже едва соображала. Даже не понимала, что называла. Когда добралась до шкуры медведя на полу, Разумовский и вовсе расхохотался. — Девочка моя, какая пошлость! — всхлипнул он. — Господи, какая же ты… забавная. Наде не нравилось быть забавной. Расслабленные плечи моментально напряглись. «Придурок вы, Сергей, — подумала она, но в этот раз обошлось без слёз. Только щёки опять заалели. — Сами вы… сам ты… пошлость!» — Всё, всё, не злись на меня, — весело пробормотал Сергей и открыл перед ней дверь пошире. — Проходи. Сейчас буду смущать тебя по-настоящему. Не испугаешься? Вот теперь она из принципа войдёт! А внутренняя Надя, которая орёт, что она-они поступают как дурочка из провинции, пусть в жопу идёт. Надя настоящая вошла в кабинет с настолько гордым видом, насколько могла в её состоянии: с сеновалом на голове, красными щеками и влажными глазами. Для виду пригладила волосы. — Ванная вон там, твой халатик — зелёный, — мурлыкнул Сергей. Сам он снял линзы и теперь избегал показывать глаза. Надя знала — потому что глаза у него красные и уставшие. Это неожиданно придало ей уверенности: не одна она… потрёпанная. В ванной она постаралась не задерживаться. Ей любезно оставили резиночку для волос с запиской «возьми меня». Видимо, Сергей потратил время для подготовки на эту маленькую записочку, написанную старательно и красиво, с милыми завитушками. Надя даже подумала о том, чтобы простить нахала, но одумалась. В таких ситуациях сохрани хотя бы видимость контроля над ситуацией. И потеряй даже это, когда окажется, что халат идеально подходит тебе по размеру. Он специально для неё подбирал?! Как давно?! Разумовский дожидался её на диване неподалёку от рабочего стола. Серый на сером, с книжкою в руках и с этими невозможными очками на носу, которые заставляли Надю плавиться. Чёрный бадлон и тёмные брюки неясного цвета ужасно походили на то, что он носил обычно. Этакий рабочий вариант. Маска. Я надену тот образ, который тебе понравился, дам то, что хочешь, но внутрь себя не пропущу. Даже моей уходки в ванной не увидишь. Всё, чтобы ты наутро думала, что видела красивый сон, но не придумывала лишнего. Она принимала правила игры. — С лёгким паром, Наденька, — сказал он и посмотрел на неё поверх очков так, будто он не заигравшийся в эксцентричного босса молодой человек, а умудрённый годами отец непослушной девицы. От такого сравнения Наде сделалось жарко, но не ушам и щекам, а в других местах. Отринь стеснение, пошлая дева, и так уже занимаешься сомнительными вещами с начальством, не надо усугублять ненужными тревогами. — Ну-с, приступим, — вздохнул Сергей, отложил книжку и похлопал себя по коленям. «Ты вообще не помогаешь!» — мысленно застонала Надя и, вдохнув, как перед нырком, забралась коленями на диван. Жесткая ткань неприятно затёрла колени. Сергей откинулся на спинку дивана и даже подал руку, помогая Наде улечься. Её собственные движения казались Наде дико неуклюжими, за них было стыдно, но Сергею хватало такта не дразнить её. Он устроил её на коленях и пригладил поясницу. — Хорошая девочка. Так… Он плавно провёл кончиками пальцев по шёлковой ткани от поясницы до ягодиц. Надя шумно сглотнула. Сегодня на ней были такие дурацкие трусы, совсем не вяжущиеся с ситуацией, поэтому она оставила их в ванной, стыдливо прикрыв джинсами и свитером. — Не перестаёшь меня радовать. — По голосу было ясно, что он улыбался. Одним движением он откинул халат достаточно, чтобы подтвердить свою догадку. — Какая ты умница, всё правильно поняла. Видит же, как Надя млеет от похвалы. Не сказать, что вместо зарплаты её можно было целовать в лобик и говорить, что она умница. Но вместо двух процентов — вполне. Полутора, вот. — Ты же понимаешь, что веселье весельем, но наказание тебе всё-таки не должно нравиться? — проурчал Сергей. — Ну так вот… Щелкнул крышечкой какого-то тюбика и выдавил что-то себе на ладонь. — Забавный факт! Шлепки ладонью, да ещё и в такой позе — это баловство. Единственный вред, который можно причинить — шлёпнуть по пояснице и повредить почки. Или копчик. Я не собираюсь калечить мою… лучшую… сотрудницу. И как же быть? Менять тебе позу я не хочу, вряд ли ты будешь готова смотреть мне в глаза. Ремень оставляет некрасивые следы, да и подходящего со мной нет. Надя притянула к себе диванную подушку и стиснула её. Ничего себе у него познания! Говорит так, будто каждый день лупит непослушных девиц. Эта мысль отозвалась в голове Наденьки иррациональной ревностью. Её всё ещё влажной кожи коснулась прохладная рука с чем-то холодным и маслянистым. — Что это? — сипло спросила Надя и поразилась тому, как изменился её голос. Сергей ухмыльнулся. — А это, Наденька, масло для кожи. Сохраняет влагу. Я дам тебе сравнить ощущения. Не отказав себе в удовольствии жмякнуть её левую половинку, он растёр по ней масло. Пальцы скользили так плавно и в то же время уверенно, что Надя окончательно решила для себя, что её ягодица далеко не первая, что подверглась такой сладкой пытке. Она нервно выдохнула и зарылась носом в подушку. — Вот так… А теперь… — АЙ! Сперва прилетело по половинке без масла. Резко, со свистом, с оттяжкой, одним движением вбивая в Надину задницу мысль о том, что это и правда наказание, а не увлекательная прелюдия. Господи, если от удара по половинке без масла у неё искры из глаз, то что же будет от удара по другой?! Надя заскулила и заёрзала, на что Сергей лишь мягко посмеялся и вернул её на место. — А, а, а, милочка, куда же ты? — весело осведомился он. — Это и должно быть больно. Следом прилетело по второй. Она аж дёрнулась! Кожу моментально обожгло, как от укуса пчелы. Больно-больно-больно! Не прям больно, чтобы подорваться и сбежать, но… но, блин!.. А Разумовский уже намазывал её вторую ягодицу. Холод масла немного заглушал боль, но Надя уже поняла, что влажная кожа реагирует на удары куда сильнее. — Нгх… — коротко застонала Надя, стискивая подушку ещё сильнее. В какой-то момент цепкие пальцы сильно стиснули её ягодицу. — Будешь ещё кранчить?! — рявкнул Разумовский и влепил ладонью сразу по обеим ягодицам. — Ай!!! — только и смогла выдать Надя, жмурясь. Какая-то часть Нади, иррациональная и бунтарская, которая включила ревнушку, хотела выкрикнуть «Буду, конечно!» Желание буквально отбило, когда ей прилетело снова, ещё сильнее, с оттягом. — Я спросил, будешь ещё кранчить?! — прогремел Сергей ещё суровее и шлёпнул ещё разок, чтоб уж наверняка. — Отвечай, упрямая девчонка! — Н-не буду! — пропищала Надя, чувствуя, как задница горит огнём. Разумеется, на этом Сергей не планировал оставаться. — Если! Я! Сказал! Свалить! В шесть! Вы! Берёте! И! СВАЛИВАЕТЕ!!! На каждый выкрик Разумовского приходилось несколько жалящих шлепков, уже не таких крепких, но весьма доходчивых. На каждый выкрик Разумовского приходилось по жалящему шлепку, уже не такому крепкому, но весьма доходчивому. Хлестал он больно, не забывая при чувствительное между ягодицами и бёдрами, чтобы Наденька уж точно не засиживалась допоздна. В какой-то момент рука Сергея сжалась у Надежды на шее. Впрочем, дыхание у неё перехватило только когда Сергей прошипел ей в ухо: — Завтра я весь день буду наблюдать за тем, как ты пытаешься пристроить свою полыхающую задничку на стуле и работать. Это будет такое увлекательное зрелище… — Он хрипло выдохнул и как будто случайно задел кончиком носа её пылающее ухо. — О-о-о-о, ты прекрасно знаешь… Ты ведь этого и ждёшь, правда? Поднимись. С шеи цепкая рука соскользнула на щёки. Он болезненно стиснул её пухлые щёчки и развернул её личико к себе. Наде казалось, её страх и смущение умерли, смылись в душевой слив с потом и усталостью. Она заглянула прямо в его глаза, натыкаясь на преграду в виде очков. Она не знала наверняка, но представила, как выглядит со стороны: разгорячённая, зрачки зелёных глаз расширились, и теперь кажутся чёрными. А он… Его усталые от линз глаза… В них что-то нечеловеческое. Как у хищника, который наконец дорвался до мяса. Уголки его рта подёргиваются в оскале, как будто он забыл, как улыбаются люди. Он жадно всматривается в её лицо, чтобы в какой-то момент подтащить Надю к себе и впиться поцелуем в её губы. Точно очнувшись ото сна, она оседлала его колени и попыталась обнять за шею, но в один момент её нижнюю губу обожгло болью. Сергей её укусил. — Я разрешал тебе?! Животный ужас, минующий сознание, прошил Надю. Кажется, она забыла, что играет с огнём. Впрочем, вспышка ярости мигом прошла. Сергей зацокал языком и преувеличенно ласково провёл большим пальцем по Надиной укушенной губке. — Ах бедная моя девочка… Я не хотел делать тебе больно… так. Ни слова извинения. Только ласковый утешающий шепот и прикосновение к губе, даже не кровоточащей. — Больше никогда не пытайся так сделать, Наденька, а то можешь серьёзно об этом пожалеть, поняла меня, девочка? — предельно ласково, почти елейно попросил он и ласково тронул кончик её носа. — По глазам вижу, что поняла, ласточка. А теперь позволь мне компенсировать свою грубость. Он подгрёб подушки — льняные, оттого невероятно жесткие и противные — на край дивана, чтобы ей было на удобнее (сомнительно!) и уложил на спину, бережно, как фарфоровую куколку. Надя коротко зашипела, когда покрасневшая задничка коснулась жесткой льняной поверхности. Да уж, если бы у фарфоровых куколок было то, к чему Разумовский, облизнувшись, прильнул ртом, вырывая у Нади новый шумный всхлип… Очки слегка давили на лобок. Почему он их не снимет? Неудобно же… Ах. Вот тебе, Наденька, эмоциональные качели: сперва он чуть не отгрыз тебе губу, а потом скользит языком так хорошо и так… правильно… «Он подарит мне лучший секс, а потом убьёт», — подумала она с гораздо меньшим страхом, чем следовало бы. Он и так был достаточно убедителен, когда велел не прикасаться к нему руками (она ведь правильно поняла его вспышку гнева? Или он имел в виду лишь объятия? Прикосновения к шее? Что-что-что, скажи мне, чтобы я не лишилась рук!), а ласки и вовсе заставили Надю ощущать руки по-другому, как будто они ей и не принадлежали. Она заставила себя взглянуть на Сергея и тут же пожалела об этом: он посмотрел на неё исподлобья так, что её пробрало дрожью. В его взгляде было что-то неестественное. Ваня при других обстоятельствах так вообще говорил (шепотом, естественно), что у него при взгляде на Разумовского ощущение зловещей долины. Надя сама долго пыталась понять, как относиться к этому чувству. Выбрала — с трепетом. В какой-то момент он широко лизнул её щёлочку и поднял лицо с влажным подбородком. — У тебя уже был мальчик, не так ли? — спросил он проницательно. — Тем лучше… Кстати, это твой последний шанс уйти. Не бойся, не убью. Я же должен насладиться завтрашним шоу. Даже если бы Надя хотела уйти, она не могла. Просто не могла. Тело отказывалось её слушаться, будто бы все ночи без отдыха, все кранчи вылились в её текущее бессилие. — Не уйду, — выдохнула Надя. — Можно?.. Она подалась вперёд, повинуясь порыву, но Сергей с отвращением отстранился. — Ты же знаешь, где были эти губы, — кривя рот, сказал он, но вовремя убрал с лица неприятное выражение. — Я знаю, Наденька, тебе тоже хочется показать мне свою страсть. Ты так долго держала это в себе… Подожди немного. Он вскочил, дёрнув плечами, что сделало его невероятно похожим на взлетающую хищную птицу. Надю аж встряхнуло от этого. Она прекрасно понимала, что он будет делать дальше. Её босая ступня нащупала ковровое покрытие и сжала пальцами ног ворс. В голове вспыхнула мысль, что, слишком раскрытая, она только отвратит его от себя. Поэтому она стыдливо свела колени. — Разведи коленочки, Наденька. И снова этот бархатный голос. Гипноз. Неуместные уменьшительно-ласкательные. Люди так не говорят. «Ты змей, я это вижу… И язык у тебя длинный, как у змеи», — подумала Надя с трепетом. Вот он, вот он, такой опасный, вцепился свежевымытой рукой в её колено, готовый ворваться в неё. Бадлон всё ещё на нём, но вот штаны… Надя не удержалась, посмотрела вниз. Успела заметить только полоску рыжих волос. Он даже там… — Смотри мне в глаза, а не непонятно куда, — рыкнул Разумовский и приподнял её личико за подбородок. Теперь очков на нём не было. Не было и линз. Последний барьер пал. Надя заскулила, захныкала. Пальцы рук заскребли ногтями серую обивку, а пальцы ног сжались в воздухе. Сергей толкался медленно, но не собирался останавливаться. Он уже озвучил условие, кому не нравится могли уйти. Сейчас уже поздно. — Наденька… — выдохнул он, оказавшись внутри. — Не надо напрягаться. Я же ничего плохого не делаю. Лишь исполняю твои желания. Ну давай, глядя мне в глаза скажи, что не мечтала о таком. Об этом все-е-е мечтают. «Как же он себя любит… — думала Надя почти беззлобно. — Но, наверное, он может себе это позволить». Когда хорошие девочки встречают плохих мальчиков, они делают то, чему их учили ещë в школе: пытаются их исправить. Разве не за этим отличницу сажают к двоечнику? Вот только тут двоечница — она. Не по оценкам, просто Сергей — гений, его пятёрки пятёрестее её пятёрок, это точно. Гений. Звезда. Чтобы быть рядом с такой звездой, надо не бояться обжечься. «Надя, это Надя. Ты себя слышишь вообще?» — Что такое? — Сергей остановился. — Больно? Если он и изображает беспокойство, то уж очень достоверно. Так трепетно касается еë щеки своей ладонью, так заглядывает ей в глаза… Надя постаралась выкинуть из головы все свои сомнения. Он хороший, он волнуется! Идеальных людей не существует, пора бы запомнить. А вот он ещë и бережёт еë. От нежных мыслей Надя расплылась в улыбке, и напрягшийся Разумовский расслабился вслед за ней. — До чего красивая улыбка, — прокомментировал он, цементируя эффект. В какой-то момент он навалился на неë ещё сильнее и стиснул еë запястья в своих руках. Он бормотал ей на ухо что-то неразборчивое, дежурное. Похожее шептали всяким Мишель и Генриеттам, а потому Надю всё более чем устраивало. Она честно пыталась разобрать его бормотание, но едва ли могла. Тело плавилось, мозг плавился, сознание расплывалось. Он засаживал крепко, грубо, что совершенно не вязалось с его бормотанием, как будто языком и членом управляли два разных человека. Такой контраст сводил Надю с ума, выбивал из груди стоны один за другим: то хриплые, то жалобные, похожие на скулёж. Она где-то слышала, что в настоящем сексе не стонут. Да как же не стонут? Вот она, лежит, а каждый её выдох сопровождается тихим жалобным звуком. Всё как надо. Его толчки сделались резкими, и Надя понимала, что это значит. Ей самой совсем немного не хватало до оргазма, но она надеялась, что Сергей не оставит еë без помощи. А потом Разумовский на ней обмяк. Наде грешным делом показалось, что он отрубился. Но нет, над ухом раздался шумный вдох. — Я подарю тебе другие духи. Это прозвучало почти разочарованно, а оттого пробрало Надю, сворачиваясь чем-то неприятным внизу живота. Разумовский поднялся и дежурно распустил волосы и стянул их заново. Вышло ещё хуже. — Наденька, любезно уступаю тебе душ, — сухо сказал Разумовский, даже не глядя на неё. Ни о какой помощи и не могло идти речи, но Надя ни на что и не рассчитывала. Он устал, конечно. Мужчины же в принципе такие после оргазма, да? «Надюша, ну ты ж у нас эксперт после двух мужиков, правда?» — язвительно поддел внутренний голос, но уже в который раз за вечер Надя проигнорировала этот голос. Уже под струями душа она поймала себя на мысли, что тугой узел в животе всё никак не развязывается, а её начинает подташнивать. «Ага, он гений, конечно, но обрюхатить аж до токсикоза за один раз… Он же не божество какое-то…» Шутка как-то не зашла даже ей самой. Должно быть, сказывается усталость. *** Наутро ебучий код заработал без всяких проблем. Надя была этому чрезвычайно рада. Ещё бы, у неё сегодня и без того проблем хватает: как ни устройся в мягком офисном кресле, всё равно задница даёт о себе знать. Ей казалось, что все смотрят на неё. Все знают, где она была и что делала. Несмотря на то, что дома Надя провела ещё как минимум час стоя под душем, она всё ещё ощущала свою кожу грязной. Она щёлкнула на «сохранить» и потёрла красные глаза. На фоне кто-то шумел, стараясь привлечь её внимание. — А? — откликнулась Надя, поднимая голову. — Зайка, я говорю, ты на пельменный день как, участвовать будешь или смотреть? Ну, на тебя два мешка пельменей или десять? — спросила Женя, но тут же посерьёзнела. — Эй, ты как, нормально? Надя ощутила подступающую к горлу тошноту. — Да я дедлайн закрыла. Хорошо, что сегодня можно будет уйти вовремя. Надя кинула быстрый взгляд на камеру, пауком притаившуюся в уголке коворкинга. Она была уверена, что Разумовский прямо сейчас смотрит на неё.