моя единственная звезда.

Ли Минхо — совсем молодой бог любви. Его большие серебряные стрелы, с заострёнными концами и переливающимися хвостиками, пронзали сердца людей, заставляя их сходить с ума от эйфории чувств, обрекая на вечные страдания и даря что-то сравнимое с вознесением к самим небесам. Либо же к свержению в недра ада, порой унося за собой и чужие жизни, и жизни тех, кто был им дорог. И казалось бы, обычное окрыляющее чувство, что в книжках и сказках описывалось чем-то несравненно прекрасным, было способно на то, чего не мог породить ни один из семи людских грехов. Например, спросите себя, что для вас означает это слово? Боль? Счастье? А может и то, и другое? Именно это показывает, что только обыкновенная любовь может значить для стольких существ совсем разное и в то же время абсолютно индентичное. Именно это стало заслугой того, что Минхо потерял смысл своего же главного предназначения. Бог, вселяющий в этот мир самое лучшее, что есть на земле, был обречен видеть всё это лишь гнилью и чушью, ничем не значащей глупостью. Со временем, точнее, чрез долгие века он стал тем, кто понятия не имел, что такое любовь. Жестокость и холод засели глубоко в его душе, пустили ветви и отросли целым лесом ненависти ко всему белому свету. Минхо искренне верил лишь в то, что ни одному созданию во всей галактике нет дела до его души. Наверное, от её пропажи никому не станет ни легче, ни хуже. И вот, Ли Минхо, погружённый в свои мрачные мысли, блуждал по земле. По его лицу ничего не было ясно, он никогда не показывал того, что происходит у него внутри черепушки, внутри его груди. Куда более удивительным было умение Бога тоже знать о чувствах, о том, каково это. Всё было ради того, чтобы Боги могли хоть немного понимать людей, понимать, что такое душевные переживания, страхи и мучения. Однако сделало обладателей высших сил куда жёстче и свирепее. Частым их гостем была обида, чувство несправедливости и печали вперемешку с бесконечным желанием отомстить всем безучастным за свое же несчастье. И только гдаза Минхо, потускневшие от ярости, засевшей в его жилах, выдавали всю ту темноту, что пряталась за фасадом блаженного спокойствия. Внезапно, проходя сквозь огромное почерневшее облако, напоминавшее разбитое сердце, он заметил фигуру, освещённую мягким светом ночного неба. Именно тогда заметил Хан Джисона, сидящего на вершине другого, яркого и белоснежного облачка. Его кудрявые каштановые волосы спадали на трепещущие по какой-то причине ресницы, создавая очаровательный образ. Как всегда выглядит невозмутимо. Минхо невольно замер на месте, словно парализованный, и взглянул туда, где, казалось, собралась вся чистота рая. Он наблюдал за Джисоном, взглядом цепляясь за расслабленные аккуратные плечи и мерцание столь любимых Богу очей. Хан сидел и любовался звёздным небом. В его медовых глазах отражались те самые звёзды, на которые он поглядывал с неким милым восхищением, как ребёнок на красивую игрушку. Лунные лучи окружали Джисона, водили вокруг него хороводы, и так красиво ложились на его золотистые сложенные крылья. Он отражал светящийся золотой отблеск, разукрашивая пухлые щёки. Хан улыбнулся чему-то, смахнув с черных ресниц прядь кудрявых волос. Всё-таки они ему мешают. Ли, резко осознав, что просто продолжительное время тупо пялится на него, как влюбленный подросток, быстро взял себя в руки. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Иронично, что даже у Бога оно могло биться так сильно. Странным безусловно казалось и то, что именно Минхо раздавал остальным советы в отношениях, помогая разобраться в себе и найти свой собственный путь, однако сейчас он не мог объяснить самому себе, почему теперь все мысли улетучились, превращаясь в смущение и искренне любопытство. И всё же, облик ангела вызывал у него невесомое окрыляющее чувство, и даже не имея крыльев, он будто был готов парить и кричать от переизбытка эмоций за столь краткий период. Величественные ноги Минхо двинулись сами по себе, без ведома своего же хозяина, направляясь к облаку Джисона.. Он должен был подойти ближе, должен был понять, дать объяснение своему поведению и улететь куда подальше. Или его просто ведёт желание увидеть его вблизи... Подойдя чуток ближе, очень аккуратно, пытаясь не спугнуть, он не мог не заметить, как ангел слегка поддался вперёд, расслабляя крылья и приспуская их, отчего ослепительное неземное сияние чуть не лишило Бога зрения. Лёгкие стали гореть от недостатка нужного кислорода, хотя он, черт подери, на то и Бог. Теперь он почувствовал, что его всё больше и больше тянет к этому загадочному существу, уже не первое столетие хотя узнать, что скрывается за этой одинокой и таинственной фигурой. Наконец добравшись самого края воздушной подушки, Минхо немного простоял, и набравшись смелости почти невесомо коснулся пальцем расслабленного плеча. Он не являлся поклонником прикосновения и вообще остерегался любого вида тактильности, но что-то в поведении его ангелочка заставило надолго позабыть о привычной сдержанности. Хан сводил его с ума, само его существование сдавливало горло, перекрывая все пути к дыханию. Словно проникая в самое нутро и окутывая чудесным паром божественное сердце. Сначала ничего не происходило, и Минхо уже пожалел о том, что подошел, как вдруг его ушей достиг едва слышный смешок, поражающим сердце Минхо насквозь. Разве может хоть кто-то смеяться так мелодично, что в ушах от одного звучания распускались алые розы? Минхо был настолько очарован этим звуком, что на мгновение позабыл собственное имя. Джисон сидел неподвижно, продолжая смотреть на звёзды и выделяя взглядом каждое созвездие. Казалось, он только и ждал Бога любви. И это пугало... ох уж этот ангел. — Я уж думал не подойдёшь. Неужели я настолько страшный? — Хан сжал губы, пытаясь не сорваться и не засмеяться в голос, и это конечно заметил застывший Минхо. Не дав возможности ответить, Джисон продолжил, — Ну, здравствуй. Ты только вернулся, да? — Да... Да, только что вернулся... — Он упрямо старался говорить спокойно, и казалось у него почти получилось, однако до острых ушей Джисона дошла малюсенькая дрожь, и это лишь больше его развеселило. — Мм, долго стоять будешь? Ты поглазеть на меня пришел? — Нет, конечно... — Тогда присаживайся. — Его мягкий и приятный голос наполнил годову Ли, проникая в самую глубину сердечка и его трепетать. Снова специально сводит с ума... Ангел с милой улыбочкой поворачивает голову. Из всех серафимов Джисон был самым дружелюбным, хорошим собеседником и просто мягкой персоной. Строгость была необходима, и ангелы не были наделены человеческими чувствами. Если Боги имели их, чтобы не ставить себя выше остальных, а демоны только порождали грехи, ангелам было запрещено всё. Но этот другой. Хан, когда-то давным давно являлся человеком, жил среди них и не знал о том, что его ждёт потом. Он умер будучи подростком, ведь изначально не должен был рождаться, так что небеса жестоко забрали его жизнь, заставляя маленького мальчика идти на суд под прицел взглядов тысячи иных существ. И главнейшее божество, впервые за всё это время, пожалело невинную душу, одаривая его потрясающей силой и назначая его ангелом, самым близким к нему самому. Несмотря на жестокую участь, он всё ещё имел несказанную доброту, хоть и должен был быть суровым. Сам он разрывался от собственной обязанности быть таковым, поэтому пользуясь высоким положением, позволял себе вмешиваться в судьбу человечества и быть похожим на них. Минхо с трудом сглотнул накопившийся ком и сел рядом с серафимом. Его сердцебиение все еще было учащенным, и он все еще пытался разобраться в своих чувствах. Но он сохранял самообладание, хотя Джисон будто требовал, чтобы Ли сдался и растопил свой отчужденный холод. — Ты прав. Я пришёл не просто поглазеть на тебя. Он не мог заставить себя встретиться взглядом с Джисоном, поэтому продолжал смотреть на звёзды. Он был единственным, с кем Хо вообще чего-то боялся. Боялся сделать что-то не так, создать непоправимую ошибку, которая потом скажется на них двоих. Необъятность вселенной внезапно показалась ему слишком маленькой. Он находился на неизведанной территории, и это было одновременно волнующе и пугающе. И даже само Божество ощущало себя мелкой крупицей огромного измерения. В воздухе повисло тяжёлое молчание, к которому Минхо не мог подобрать нужных слов. В воздухе висело странное, похожее на электричество напряжение. К сожалению, его испытывал только Минхо. Наконец он собрался с духом и заговорил, его голос был немного тише обычного: — Как... как у тебя это получается? Хан медленно, но редко поворачивает голову, слегка запрокидывая её назад и внимательно заглядывая в глаза Ли. Он о чем-то явно задумался, ведь одна из его изящных бровей слегка опустилось, создавая на лбу маленькую морщинку. Серафим хотел увидеть хоть что-то теплое в этих ледяных глазах Бога любви, прикрытых напускным спокойствием. Осознав, что уже около двух минут молчит, Хан улыбнулся и почувствовал себя немного глупо. Он любил стыдиться, это придавало ему ощущение, что в нем всё ещё оставалось что-то от прошлого себя, затерявшегося в собственных воспоминаниях долгие годы назад. — Что ты имеешь ввиду? Минхо посмотрел на ангела, и на мгновение их зрачки встретились, встречаясь в танце некого безумия. Он почувствовал, как что-то необычное сжалось у него в груди. Он быстро отвёл взгляд и снова устремил на звёзды. Ответ вертелся у него на кончике языка, но Ли почему-то не мог заставить себя его произнести. После минутного молчания он наконец заговорил, и его голос был совсем немного громче шёпота: — Быть...быть таким особенным. — ... — Ангел отводит взгляд и с надеждой смотрит на луну, словно о чём-то просит её. Может ответа, а может обычной поддержки в такую минуту. Он уже давно заметил поведение Бога, давно понял, что с ним происходит, что происходит между ними. Эта химия не оставалась незамеченной, особенно теми, кто видел куда больше, чем обычные люди. Минхо слишком поверил в себя, спросив подобное у такого ангела. Поэтому никак не расстроился, услышав не нужный ему ответ, желанный. — Чувства могут испытывать все, но у людей жизнь слишком коротка. Они учатся этому быстрее, чем мы. Божьи дети живут столетиями, умирая только от руки другого существа и уходя в бесконечное небытие. Мы же живём вечно. В этом наша суть, иных. За всё это время мы учимся подражать людям, учимся любить и ненавидеть, учимся чувствовать. Минхо слушал слова Джисона со смесью восхищения и зависти. Сама мысль о том, что он вынужден жить вечно, так и не испытав любви, которая была основой его существования как Бога любви, казалась пыткой без орудий, однако самой худшей из всех. Тем временем ангел, который не понаслышке познал мир людей, смог ощутить чувства, недоступные самому Минхо. — Знаешь, я завидую тебе, — признался Минхо тихо. — Я завидую тому, что тебе доступно то, чего я лишён. Хан бросил короткий взгляд на Бога и медленно покачал головой. Ветер внезапно растрепал его и без того пушистые каштановые кудри. — Ты не лишён, Минхо. Ты их боишься. Больше чем огня, больше чем торнадо, цунами, больше чем смерть и войну. — Ангел слегка измученно улыбнулся, и его зрачки сузились, когда он посмотрел вниз. С такой большой высоты, сидя на облаке, он едва мог различить очертания земли. Но все же с интересом наблюдал. — Я не боюсь чувств... Разве можно бояться любви? Джисон не смотрел на Ли. Он не отвечал и его лицо не меняло своего выражения. Он лишь расправил свои крылья, укутав их двоих в огромных объятиях. Его аккуратные пёрышки отбрасывали тень на лица двух божественных существ, которые теперь находились чуть ближе друг к другу. Спустя некоторое время серафим наконец заговорил. Его голос был тихим, но твёрдым и всё таким же стальным. — Ты лучше всех знаешь, насколько это сумасшедшее чувство. Любовь может свести с ума, лишить любого здравого разума. И всё же так хочешь испытывать искренние чувства? Минхо ответил не сразу. Из-за того, как Джисон расправил крылья, и золотое сияние окружило их обоих, дыхание Минхо стало слегка медленнее. Он почти физически ощущал тепло перьев Хана на своей коже и чувствовал, как ровно бьётся его сердце. Кажется, это его успокаивало. Зависть всё ещё кипела в нём, как котёл с расплавленным железом. Да, он был свидетелем того, как бесчисленное количество созданий теряло рассудок от любви, совершали безумные и опасные поступки во имя страсти. Но он всё равно жаждал испытать это на себе. — Молчишь... Ты боишься и желаешь этого в одно и тоже время, хотя прекрасно знаешь последствия твоих глупых мечтаний... — Джисон беззаботно улыбнулся, — Желать того, что приносит людям страшную боль... Ты либо безумец, либо храбрец. Костяшки идеальных пальцев Бога побелели, стоило ему сдать их в кулаки и почти разодрать себе кожу. Слова Хана, сказанные с такой лёгкостью и без единого упрека или оскорбления, ранили Минхо хуже любого ножа. Он понимал, что ангел прав, вновь. Бессмысленно надеяться, глупо мечтать. Всё это было не больше, чем просто жажда вкусить что-то столь особенное. Однако в темноте его глаз промелькнул огонек бешеного, почти взрывного вызова. — Возможно, и то, и другое, — твёрдо сказал он. — Я хочу и то, и другое. Я жаден, Хан, очень жаден. Но больше всего я хочу, чтобы тем, кто даст мне это, был ты. Губы Хана расплывается в тёплой улыбке - самой нежной из всех, на которые он был способен, несмотря на свою жесткую натуру. Он произнёс лепечущим голосом : — Мы знакомы столько лет. Раньше ты не горел желанием. Так что изменилось? Минхо не смог ответить на нежную улыбку ангела. Вопрос задел его за живое, и это заставило его встретиться лицом к лицу с чем-то внутри себя, что он пытался скрывать веками. Он почувствовал, как теряет последние крупицы самоконтроля, и его обычное холодное и отстранённое поведение уступило место редкой уязвимости. — Я не знаю, - сказал он дрожащим голосом. - Я правда не знаю. Но ты в этом причастен. Ангел не смеётся и не сочувствует. Годы, проведённые здесь, лишили его подобной радости. Он лишь склоняет голову на плечо Бога, будто желая выразить что-то на подобии поддержки, что-то вселяющее уверенность. — Я тобой горжусь. Минхо был удивлён внезапному физическому контакту, но не стал отстраняться от Джисона. Вместо этого он почувствовал, как его напряжение спадает от тёплого прикосновения ангела. На мгновение он позволил себе насладиться объятиями Хана, чувствуя, как они дарят им обоим ощущение комфорта. Уют, тепло, защиту... — Говоришь так, будто это ты мой наставник, — пробормотал Минхо, не открывая глаз. — Что это значит? — Раньше ты боялся показаться слабым даже мне. — С чего ты взял? Так хорошо меня знаешь?... Серафим безразлично отвёл взгляд. — Это просто человеческая проницательность. Она есть у некоторых людей. Они по-настоящему читают других, как открытую книгу. Минхо невольно поморщился от слов ангела. Хан всегда был пугающе проницательным и мог видеть истинные мотивы каждого, даже когда они пытались скрыть их за маской дружелюбия. — Я... — начал он, но не смог продолжить. Слова застряли у него в горле. Это было правдой. Страх был его постоянным спутником, грызущим его изнутри с тех самых пор, как пробудились первые всплески этих незнакомых эмоций. Он поднял голову и посмотрел Джисону прямо в глаза. — А Божества куда более проще, чем люди, — всё также безразлично ответил Хан, — Понимаешь? Минхо почувствовал щемящее в груди раздражение от пренебрежительного тона серафима. Но он слишком хорошо знал этого ангела, чтобы понять, что это была его обычная резкость. И ничего плохого он не имел ввиду. На несколько мгновений между ними повисло молчание, а затем Бог снова заговорил: — Ты никогда не говорил мне о своих чувствах. — внезапно сказал он, — ты так много знаешь о чувствах людей, проведя столько времени на Земле... Но никогда не говоришь о своих собственных. Он повернулся к Джисону, внимательно изучая его лицо, снова находя на его лице ещё одну родинку. Открытие мирового масштаба... Хан замер, глядя в глаза Ли. В глазах Божества любви было такое, чего не мог понять даже всеведущий серафим, умеющий ставить мысли Богов в тупик и так искусно раздражать Люцифера, падшего с небес. Ангел улыбнулся лишь одной стороной губ, похожих на лепестки мартовских тюльпанов, не ответив ни кивком, ни словом. Бог моментально осознал, что теперь он задел Джисона. Улыбка ангела не коснулась его глаз, а привычное безразличие дрогнуло. Он почувствовал, что ангел что-то скрывает, тщательно пряча за очередной маской. Но теперь, когда он начал этот разговор, он не мог оставить всё как есть и решил продолжить. Он наклонился ближе, не сводя взгляда с лица Хана. — Почему ты никогда не говоришь о себе? — спросил он снова, но на этот раз его голос был мягче. — Ты столько всего повидал, пережил такое, чего я и представить себе не мог… И всё же ты держишь всё это взаперти. Ангел слегка отстранился. Действительно, он многое пережил. Пёрышко левого крыла приятно щекочет его щёку, а ветер снова начинает  проносится между тел двух существ, будто играясь и забавляясь. Хан тихо хмыкает и снова кладёт голову на плечо Минхо, прикрыв глаза в сонном забытьи. — Не радуйся, я замер не потому что ты меня словил на слове. Всё давно прошло. Просто удивлён, что ты заметил. Остальные не замечают. Минхо поймал себя на том, что снова слушает расслабленный голос Джисона, и это действует на него как колыбельная. Его сознание наконец-то обретает покой после встречи с серафимом. Голова ангела на его плече казалась укрытием от всего пугающего. Близость между ними приносит странное умиротворение. Он чувствовал дыхание Хана на своей нежной коже, и это вызывало у него табуны мурашек по спине. — Как же я мог не заметить? — тихо спросил Ли. Его рука почти бессознательно потянулась к каштановым волосам серафима, и он стал перебирать их пальцами, подушечками пальцев касаясь прядей. — Ты всегда был... другим. — Неужели тебя это возмущает? Минхо пожал плечами. На его губах появилась странная смесь улыбки и ухмылки. Он продолжал играть с волосами Джисона, словно это было самым обычным делом в мире. Как будто они всегда вот так обнимались, думая о волшебном свойстве успокоения друг друга. И даже не представляли, что думают об одном и том же. — В моём мире существует только один Джисон, — ответил он нежным голосом. Имя ангела он произносил так, словно пробовал сладкую вату. — Так что я радуюсь тому, что он есть. Хан чувствует, как кровь приливает к его щекам, а пульс начинает стучать так сильно, что этот стук доходит и до Минхо. Ангел не отводит смущённый взгляд, не смотрит с презрением и пренебрежением. Он не из тех, кто выбирает свой долг. Всегда будет идти на поводу у собственного желания. Джисон еле сдерживаясь улыбается, разглядывая в глазах своего собеседника целый мир. Он будто охотится за чем-то. У самого в глазах взрываются фейерверки, внезапный шум волн достигает ушей, а мягкость облаков добавляет приятность атмосферы. Минхо снова влюбляется в эти глаза. Он улыбается так счастливо и широко, как никогда раньше. В его улыбке собраны все его истинные мысли. Его рука дрожит, словно ещё немного — и она взорвётся. Внутри что-то громко лопается, и тяжесть с плеч спадает на землю. Они как будто на самих небесах, и мирские заботы им не страшны. Но ведь так и есть. Минхо хочет спрыгнуть с облака и кричать от счастья, пугая людей своими воплями. Он бы визжал, как маленькие девочки или свинья, купающаяся в грязи. Но он помнит о своём статусе. Если бы он не был Богом любви, он бы улетел отсюда на крыльях волнующего трепета... — А у меня есть Минхо. Один такой на всё измерение. Он — моя единственная звезда.