Чтобы она ушла

Ты даже не пытаешься меня понять. — голос Тани прозвучал почти сдержанно, но в этом спокойствии было столько напряжения, что в кабинете стало тесно. Маша стояла у окна, будто и не слушала. Только слегка прищуренные глаза выдавали, что каждое слово режет, оставляет след. — А ты думаешь, я не старалась? — её голос был мягкий, но холодный. — Сколько раз я пыталась подойти, заговорить, вытащить тебя из этих твоих обид? Но ты будто ждала, что я принесу извинения за то, чего даже не было. Таня шагнула вперёд. Медленно. Как будто каждое движение давалось с трудом. — Я не прошу извинений. Я прошу... — она замялась, — ...честности. Хоть немного. Хоть раз. Маша обернулась. В глазах — почти усталость. — Честность? Хорошо. Хочешь честно? — Она прижала ладонь к груди. — Иногда мне кажется, что ты держишь меня рядом только потому, что боишься быть одна. Удар. Без повышения голоса, без жеста — но сильнее пощечины. Таня вздрогнула. — Это подло. — Это правда, — тихо. Таня отвернулась, провела рукой по волосам. Всё в ней дрожало — не от ярости, от сдержанности. Голос всё ещё ровный: — Вы умеете делать больно очень красиво, Мария Генриховна. В этом Вы мастер. Всё так выверено, так точно. Не крик, не истерика — просто слова, как скальпель. И потом — снова тишина. Всегда тишина. — Потому что если я закричу — всё кончится, — сказала Маша. — Совсем. А я, как ни странно, этого не хочу. Хоть ты в это и не веришь. — Тебе ведь всё равно. — Таня презрительно покачала головой. — Ты можешь жить, как будто ничего не происходит. Я в тебе тону, а ты стоишь на берегу и смотришь. — Ты думаешь, мне легко? — Маша сорвалась на крик. — Думаешь, я не провожу ночи, вспоминая каждое твоё слово? Я молчу не потому, что мне всё равно, а потому что боюсь сказать лишнее. Потому что боюсь, что после этого уже ничего не починить. Пауза. — Может, уже и не нужно чинить, — выдохнула Таня, почти неслышно. Маша медленно подошла, встала напротив. Их разделяло всего два шага. Воздух между ними казался натянутой струной. — Если ты сейчас уйдёшь, — сказала она — я не остановлю. — Не надо давать мне разрешения. — Таня резко развернулась к столу. Взяла в руки чашку — и сжала её так сильно, что пальцы побелели. — Иногда мне кажется, что ты любишь меня только в своей голове. В теории. А рядом с настоящей мной — тебе тесно. — Мне страшно, — призналась Маша, — потому что ты слишком живая. Ты ранишь и не замечаешь. И любишь — тоже так, как будто это должно сжечь всё вокруг. Таня вздрогнула. И вдруг, неожиданно для самой себя, — швырнула чашку в стену. Звон. Керамика разлетелась, как расколотый нерв. Вдоль стены — осколки, вспышки, тонкий след. В этот момент, точно по сигналу, дверь распахнулась — Лариса Аркадьевна, высокая, сухая, с выражением вечно обеспокоенной заботливости, как будто у неё на лбу было вытатуировано: «Я только помочь». — Девочки... — начала она, прижав руки к груди. — Вы что это… Боже, Татьяна! Это же ваша любимая чашка! — Это моя жизнь!, — закричала Таня, не оборачиваясь. — И ты тоже! Довела нас! Мария тяжело повернулась к Ларисе Аркадьевне: — Вы вообще понимаете, что вы творите, когда приходите каждый день, когда лезете в разговоры, когда спрашиваете: «А вы не поссорились?» — Так вот, теперь мы поссорились. Довольны? — Я... — Лариса Аркадьевна сделала шаг назад. — Я ведь просто хотела, чтобы у вас всё было хорошо. Я волнуюсь. Я же вас знаю давно, я вижу — между вами всё не так, как было. — Нет, вы не знаете. Вы нас не знаете. — голос Тани был сдавленным, хриплым. — И видеть — не значит понимать. Просто… уходите. Сейчас. Лариса Аркадьевна постояла несколько секунд, сбитая с толку. Потом слегка прижала пальцы к губам, как будто хотела ещё что-то сказать — но, увидев, как обе женщины замерли, глядя на неё, резко развернулась и вышла. Дверь закрылась очень тихо. Почти с извинением. — …Она ушла? — выдохнула Маша, всё ещё стоя к двери вполоборота. — Ушла, — Таня опустилась на диван, медленно, как будто сбросила с плеч каменную кладку. — Честно говоря, я думала, я не смогу... Маша посмотрела на остатки кружки, разбросанные по полу. — Твоя любимая, да? — с кривой усмешкой. — Треснула по-настоящему. Красивая смерть. Почти трагическая. Таня хмыкнула и потянулась к ней: — Прости, я тебя там сильно задела словами? — Нет, — Маша покачала головой, подходя ближе. — Ты всё сделала правильно. Всё было… убедительно. Она поверила. — Ты тоже была чертовски убедительна, — сказала Таня, взяв Машу за руку. — Особенно когда смотрела на меня, как будто хочешь ударить. Я прямо испугалась. Немного. — Прости, я старалась, — она сжала пальцы, потом мягко провела ладонью по щеке Тани. — Слишком старалась, может. — Нет. Ты была идеальна. Пауза. Глубокая. Лёгкое биение их дыхания в унисон. — Она теперь точно не тронет нас, — прошептала Таня, — Серьёзно. После этого спектакля — отстанет. Надоела же, правда? «Вы должны больше разговаривать», «Вы не должны держать всё в себе», «Я прочитала, как правильно ссориться». Да мы без тебя знаем, как правильно — не ссориться. — Или хотя бы — делать это вместе, — Маша наклонилась ближе. Таня усмехнулась, но глаза её уже были совсем мягкие, почти сияющие. — Мария Генриховна, вы только что пережили публичную имитацию краха отношений. Вы заслужили... — она дотронулась до подбородка Маши и притянула её чуть ближе. — ...поцелуй. Медленно. Не спеша. Не как извинение, и не как награда — а как правда. Одна из немногих в этой истории. — Нам теперь месяц притворяться, будто мы не вместе. Как в старших классах. Спрятанные взгляды, невинные прикосновения. Снова этот адреналин. — И снова только мы. Они уселись рядом, прижавшись плечами, глядя на разбитую кружку. — Жалко Лариску — сказала Таня. — Мне кажется, она правда нас любила. — Надеюсь, у неё есть собака. Или вязание. Или дача. Что-то, что спасёт её от желания спасать нас. Таня усмехнулась. Потом наклонилась к уху Маши и прошептала: — Спасибо, что не моргнула, когда я сорвалась. Я бы не выдержала это без тебя. Маша поцеловала её висок и обвила рукой. — Сколько угодно спектаклей. Лишь бы мы оставались настоящими. А теперь иди в актовый, у тебя же репетиция.. Таня вздохнула, неохотно выпрямляясь. — Ага. Вечером дома? — Конечно, — улыбнулась Маша. — Я приготовлю что-нибудь. Только без спектаклей, ладно? — Ну… на сегодня. Они переглянулись — и обе рассмеялись. Настоящим смехом. Таким, который уже ни с чем не спутаешь.