Тень забытого прошлого.

      Таверна «Доля Ангелов». Вечер. Шум, музыка, Венти на лире, болтает ногой сидя на барной стойке с краю. За столиками — горожане, пьяные рыцари, обычная жизнь. Но у стойки — трое.       Дилюк, молча протирающий бокалы, мрачный, сосредоточенный на работе в свою смену.       Кэйа, играющий в себя — наигранная улыбка, небрежная поза, чёрт знает что на языке, бокал вина и уже даже не третий по счёту, который не спешит на этом останавливаться.       Розария, не притронулась к выпивке, думая о том, как быстрее выйди за таверну и прожечь лёгкие табаком. Сидит рядом с Альберихом, смотрит и слушает. — Ты вообще себя слышишь, Кэйа? — её голос разрезает фон, и Венти ошибается на аккорде. — Чушь, будто у тебя ни совести, ни сердца.       Кэйа улыбается шире, но взгляд не смеётся. — Я просто развлекаю публику. — Публику? — Розария резко поворачивается к нему, подняв бровь. — Это ты называешь «публикой»? – Она коситься на Дилюка.       Дилюк замирает, бокал в руках трещит. — Я думала, ты просто трус, Альберих. А теперь вижу: ты ещё и мазохист. Сидишь тут каждый вечер, дышишь с ним одним воздухом, жжёшь себя изнутри, и делаешь вид, что это просто игра.       Кэйа не отвечает. Он пьёт. Лицо становится каменным. Дилюк молчит, но что-то внутри него дрожит — не от злости, не от боли. От узнавания. — А ты, — Розария поворачивается к Дилюку, — сколько ещё ты будешь играть в призрака? Ты не мертвец, Дилюк. Ты просто прячешься. От чего? От своей ярости? От правды? Любви?       Тишина в таверне почти смертельная. Даже музыка Венти глохнет, и он, поджав губы с округленными глазами, решает продолжить играть. Но все смотрят туда, где Розария сорвавшись, повысила голос... — Вы оба — ходячие тени. И если вы не заговорите друг с другом честно, хотя бы один раз, — её голос опускается, — тогда вы заслуживаете той боли, в которой живёте.       Она встаёт, и цокая каблуками о деревянный пол, бросает, уходя: — Мне жаль, что вы оба — такие идиоты.       Всё молчит, слышно только мелодию, которой Венти пытался сгладить напряжение позади себя и отвлечь присутствующих. Кэйа сжимает бокал, не смотрит на Дилюка. Дилюк смотрит прямо на него. Нечто иное. Открывающее, немного опасное.       И тогда Кэйа говорит — тихо, сдавленно и виновато: — Она не ошибается, знаешь. Я... правда не знал, как с тобой быть.       Дилюк отвечает, впервые за долгие годы: — Попробуй начать с того, кем ты был, а не тем, кем ты себя сделал.       И вот она — искра. Та, что может сжечь дотла. Или согреть, если дать ей время, постепенно подкидывая дрова.