Тень забытого прошлого.

      Подвальная комната поместья погружена в полумрак. Оба — напряжены, но решимость в их взглядах крепнет. — Есть способы. Не прямые. Возможно, мы сможем заглянуть глубже, в саму суть, за пределы тела и слов. Не просто наблюдать... а добраться до сознания. — Какие риски, последствия? Не только для нас, но и для него... — Есть техника, почти забытая. Её использовали в Каэнри’ах, когда душа и тело начинали... расходиться. Процесс довольно опасный. Можно временно пробудить суть личности — если та подавлена, она выйдет. Или исчезнет — если её больше нет. — А если она борется? — Тогда мы услышим её крик. Но для этого потребуется нечто очень личное. Связь, эмоциональный якорь, привязанность, чувства. Что-то, что может заставить душу отозваться. — Что, например? Моё признание, а? — горько хрипит он. — Я уже переспал с ним, не зная, он ли это вообще. Этого недостаточно, как думаешь? — слегка язвительно. — Твои... чувства — смогут быть ключом. Но тебе придётся смотреть правде в глаза, какой бы она ни была. Без иллюзий, без надежд. — Я не боюсь правды. Я боюсь, что она опоздает. — Тогда действуем.       Алхимическая круговая платформа, пыльная, явно давно не используемая. Старые книги, чертежи. Магические знаки начертаны мелом. — Здесь. Я проведу ритуал. Но тебе придётся говорить с ним. Не с Кианом, а с Кэйей. Держи это в своей голове. Вспомни то, что мог знать только он. Образы, слова, имена. Воспоминания, что невозможно подделать.       Дилюк говорит вполголоса, глядя на ритуальный круг: — А если он ответит? А если... это всё ещё он? — Тогда ты должен удержать его. А если не получится, тогда мы, по крайней мере, узнаем, с кем имеем дело. И это будет началом нашей внутреней, тайной войны.

***

Винокурня «Рассвет».

      Вечер. Убранство более тёплое, чем обычно — свечи, накрытый стол. Всё светится, настолько идеально отыгранно. Как в тех самых, сопливых, романтических книгах.       Дилюк напряжён, но внешне сдержан, раскладывает салфетки, поправляет бокалы. Дайнслейф стоит в тени, за колонной у книжных стеллажей, внимательно наблюдая. — Ты уверен, что это сработает? — Нет. Но если он всё ещё наблюдает — он придёт. Киан не упустил бы шанса убедиться, что я ломаюсь. — Тогда запомни: если он снимет повязку с глаза — не смотри. Ни при каких обстоятельствах. Его взгляд вывернет твою правду наружу... и использует её против тебя. И тогда нашему плану конец. — Я знаю об этом... Но мне придётся встретиться с ним, с глазу на глаз, если я хочу найти хоть тень Кэйи в этом теле. — Тогда надеюсь, ты найдёшь его раньше, чем Киан успеет тебя испепелить изнутри.       Раздаётся мягкий стук. Дверь приоткрывается. Кэйа входит в дом, но с тем, как он держит подбородок, как медленно скользит взглядом по гостиной и накрытому столу — явно не Кэйа. — Что за перемена настроения, Дилюк?Сначала — нож в спину. Теперь — ужин при свечах? — Я… перегнул тогда. Мне нужно было время. Мы оба наговорили лишнего.       Альберих тянет почти насмешливо: — И ты решил извиниться таким образом? Пригласив меня на ужин?       Тот садится за стол, не глядя в глаза: — Только если ты сядешь и дашь мне шанс. Без язвительного тона.       Лёгкий вздох и показная улыбка уже сверкают на лице синевласого: — У тебя такая плохая репутация, что даже моё присутствие выглядит как прощение.       Он садится. Дайн напрягается в тени, но не двигается. Тот, конечно, чувствует чужое присутствие. Говорит тихо, понижая голос, будто случайно: — Я должен простить ещё кого-то? Или ты сам себе наливаешь по вечерам, Дилюк? — Тут же, с фальшивым теплом проговаривает он, и посматривает в тень. — Я ждал только тебя... — старается спокойно ответить Рагнвиндр, не подав напряжения, которое заставляет сердце болеть за грудной клеткой.       Кэйа, лениво откинувшись на спинку стула, чуть наклоняет голову, позволяя повязке слегка сдвинуться, словно случайно. — Знаешь, что я ценю в тебе, Дилюк?... Твоя честность. Настоящая, горькая, как хороший алкоголь.       Нарочно выдерживая паузу, он выдает следующее почти угрожающе: — Но сейчас от тебя веет ложью.       Огонь в камине потрескивает — неярко, будто не желая мешать тому, что назревает. За столом два человека. Один из них сидит чуть расслабленно, будто это обычный вечер — на лице лёгкая улыбка, пальцы обвивают бокал с вином. Он дышит размеренно, но каждый его вдох — рассчитан. Киан в теле Кэйи выглядит уверенно. Но это слишком уверенно. Его осанка — правильная, будто вымеренная линейкой, движения — точные, отточенные. Ни одной случайной дрожи, ни одного нервного жеста. Даже пальцы на ножке бокала расположены с величественной грацией, как на пьедестале.

Это не Кэйа.

А то, что он проворачивает — спектакль, который он разыгрывает для себя, для них, для Кэйи.

      Дилюк напротив — напряжён, но старается быть в роли. Он моргает чуть чаще обычного. Плечи жёсткие, говорит меньше — подаёт блюда, разливает вино. Глядит не в глаза, а в переносицу, или вовсе в бок. Всё — чтобы избежать одного: Золотого глаза.       Киан замечает. Он видит всё. Улавливает слишком быстро. Его боковой взгляд — как скальпель. Он режет пространство, он ощупывает тени, где притаился Дайн, будто вдыхает ложь из воздуха. Мгновение — и он откидывается вновь, чуть кривит губы, будто уловил ноту несоответствия. Пауза. Один глоток вина из бокала. Медленно снимает перчатку с одной руки. Дает своей коже коснуться воздуха, как змея — ощущая вибрации. И вдруг, еле заметное — касание пальцев к повязке.       Дилюк не двигается. Лишь зрачки сужаются. Он знал, что это может случиться. Готовился, сейчас это будто пытка — не смотреть. Не искать Кэйю в этом взгляде. Позади, в тени, Дайнслейф делает шаг — но тихо, без шума. Его рука сжимает рукоять меча. Киан не дурак, он проверяет, кто дрогнет первым.       Свечи подрагивают. Вино темнеет в бокалах. Пахнет лавандой и вином, и что-то в этом аромате — неправильное, как будто даже запах Кэйи теперь больше не его. Киан медленно улыбается, губы Кэйи растягиваются в почти неестественной ему улыбке. Его пальцы лениво скользят по серебряной цепочке на шее. И в этот момент он говорит впервые — не словами, а выражением лица. Он будто шепчет: "Я уже выиграл. Я здесь, а вы всё ещё не уверены, кто перед вами."       Киан не отводит взгляда, будто втягивает напряжение обоих мужчин в себя — медленно, с наслаждением, как вино, которому нужно дать подышать. Его пальцы всё ещё лежат на цепочке у горла, но он не спешит срывать свою повязку. Он знал, что этого будет достаточно, а значит, будет скучно.       Молчание сгущается. Ветер за окнами, тихий треск углей, дыхание — всё становится тише, чтобы не мешать главному: игре.       Наконец он отводит руку. Мягко, с ленцой. Поворачивает лицо к камину, будто всё происходящее — не более чем пустяк. Ложная зевота. — В поместье сегодня душно, — говорит он, почти с насмешкой в голосе. — Или это только мне так кажется?       Чувствует, как каждый их мускул напрягся, сжался, как они ждали — признания, угрозы, триггера. И теперь, когда он отступает, не делая ничего — это хуже. Он выигрывает молчанием и бездействием. Бокал касается губ. Он пьёт, а затем, не глядя, добавляет: — Забавно, правда? Что после всего... ты всё же отказался. А ведь в первый раз ты не колебался. Показал, на что способно десять лет воздержания… И что же изменилось, Дилюк?       Имя звучит как пощёчина. Он произносит его небрежно, почти лениво, но в этом — вся сила: он знает, как бить словом, не повышая голос.       Дилюк не двигается. Он не скажет ни слова. Он не имеет права — потому что любое слово может быть использовано против него. Сейчас это шахматная партия, и Киан ведёт. Киан чуть наклоняется вперёд, взгляд скользит по лицу, линии подбородка, вниз к шее, возвращаясь к глазам Дилюка. — Или ты хочешь извиниться теперь? За то, что отказал мне в том, что уже забрал раньше?       Улыбка, лёгкая, машинальная, тонкая. Не Кэйи — а его личная. Стул поскрипывает под спиной Киана, пока тот откидывается на спинку, берёт бокал с вином, прокручивает его, рассматривая сквозь хрусталь багровую жидкость, и снова делает небольшой глоток. — Впрочем, неважно. Мы ведь все здесь играем в приличия, не так ли? Даже ты, Сумеречный Меч... Всё ещё думаешь, что сможешь этим ранить меня, когда весь твой вес уже на собственном лезвии.       Киан замирает. Смотрит на них обоих. Мгновение, будто бесконечное. Потом он встаёт — неторопливо, с царственным спокойствием. — Спасибо за ужин. Ты всё ещё готовишь лучше, чем врёшь, Дилюк.       И — уходит. Без спешки. Без оглядки. Он точно знает: они не тронут его. Дверь закрывается погружая дом в напряжённую тишину. Но пока та ещё не успела полностью захлопнуться, Дилюк уже встал, будто сражаясь с самим воздухом, с собой. Его лицо — каменная маска, но пальцы рук дрожат, сжимаясь в кулак.       Дайнслейф опускает меч, стоит там неподвижно, как и стоял, но его глаза следят за Дилюком пристально. — Он знал, — наконец говорит он. — Да, — глухо отвечает Дилюк. — И играл с этим. Всё это было... спектаклем.       Он смотрит на бокал, к которому не притронулся. — Когда он сказал... про "десять лет воздержания"... Он знал, что заденет.       Блондин срывается с места, подходит ближе, но держит расстояние. — Это было не только ради боли. Он проверял наши границы и предел своей власти над ситуацией. Я не почувствовал его зла. Но он знал, как нас поймать. На эмоциях и воспоминаниях, пробираясь к личному — слабостями и страхам.       Дилюк отворачивается к окну. — Он не ушёл навсегда, он ещё вернётся. Чтобы смотреть, как мы ломаемся, медленно…       Сжимает край стола. — И я боюсь, что в следующий раз... я не выдержу.       Дайн молчит. Потому что знает — в этой партии не будет быстрых побед.

***

Окраины леса, недалеко от винокурни. Глубокая ночь.

      Киан идёт неспешно, вглядываясь в темноту леса. Его шаги бесшумны, как у хищника, привыкшего к теням. Останавливается у поваленного дерева, присаживается. И только тогда — позволяет себе отпустить контроль.       Голос внутри него зреет, бурлит, вырывается.

"Ты… жалкое чудовище!"

      Киан чуть улыбается. Беззвучно. — Ты наконец заговорил. Молодец, Кэйа. Как впечатление от сегодняшнего представления?

"Смеешь ещё спрашивать? Ты использовал его. Давил. Упивался его болью..."

"Ты коснулся его, зная, что он всё ещё ищет меня в тебе."

"Ты… тварь. Если ты ещё хоть раз… тронешь его физически, заденешь морально, — я не просто уничтожу тебя. Я сделаю это так, ты сгниёшь вместе со мной!"

      Киан закрывает глаза. Вдох. Выдох. — Ого, ничего себе... Наконец-то ты яростен, не скрываешься за сарказмом, не прячешься в тени. Это по истине красиво, почти возбуждающе, Кэйа.

"Заткнись, сукин сын!"

"Ты думаешь, это просто игра. Что это весело?"

"Уверен, что всё можешь просчитать. Но ты не знаешь, что я сделаю, если ты продолжишь…"

"Я сломаю тебя изнутри. Сожгу всё. Плоть, разум, душу. С собой. Я не дам тебе использовать меня, как куклу. Не дам снова мучить его. Никогда!"

      Киан стирает улыбку. Медленно. Теперь его лицо — без маски. Только усталость и раздражение. — Ты не в том положении, чтобы угрожать мне. Но знаешь…       Он поднимает взгляд к небу. — Мне даже интересно. Ты правда готов умереть ради него? Даже если он уже считает тебя чужим?       Молчание внутри. Но не тишина — это напряжённая, готовая к скачку пружина.       Киан встаёт. — Посмотрим, как долго ты продержишься.       Он бросает взгляд в сторону винокурни, где уже гаснут последние огни. — Потому что я вернусь. А ты — будешь только смотреть. — Улыбка. Сквозь темноту. — Всегда...

Сумерки. Воздух натянут, как струна.

      Дилюк стоит у окна, наблюдая за отсветами огней вдали, что отбивались от густого неба, укрытыми грозовыми тучами. Где-то за спиной — шаги Дайнслейфа, тишина между ними стала рутиной, необходимостью.       И вдруг — резкий грохот у входа. Дверь распахивается, а через неё вваливается на порог Кэйа. Без повязки, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и окровавленными руками. Голос сорван, глаза полны мольбы: — Я... Это я... Он... он ослаб. Не надолго. Пожалуйста, помогите…       На лице Дилюка мелькает тревога и надежда — тень боли и вера.       Дайнслейф рядом. Холоден и напряжён. — Быстро. В подвал! Пока он уязвим.

Подвал винокурни.

Старый ритуальный круг. Знаки, чернила, древние печати.

      Кэйа встаёт в центр круга, едва держась на ногах. Дилюк наготове, держит фрагмент кристалла. Дайн активирует защитные руны. Звук завывающего воздуха. Что-то начинает происходить.

Щелчок.

До ужаса знакомый обоим...

      Дайнслейф сотрясается, его тело сковывают цепи, вырастающие прямо из воздуха, стен и каменного пола подвала. Алый, жгущий, почти раскалённый до предела металл, покрытый древними знаками. Он падает на колени, задыхаясь от нарастающей боли.       Кэйа... меняется. Спина выпрямляется. В глазах блеск, на лице ледяная усмешка. Голос стал ниже, спокойнее, ядовитее. — Знаете... вас нельзя не похвалить. Почти получилось. Если бы не одно “но”...       Он выходит из круга, стирая контур ногой. — Вы слишком хотите верить, что он ещё рядом.       Он протягивает руку — и записи, ритуальные свитки, книги по обряду — вспыхивают пламенем. Бумага превращается в пепел за считанные секунды.       Он хлопает в ладони. — Ну что ж. Теперь вы можете звать это своей тюрьмой. Надеюсь, у вас есть вино и еда под рукой.       Он подходит к Дилюку. Медленно. Тот не двигается. — Ты сильный, Дилюк. Но я знаю, где ты ломаешься. — Киан снимает повязку. Золотой глаз пульсирует ярким светом, искажая скрытую в ней тьму. — Посмотри на меня.       Но Дилюк лишь прикрывает глаза, отворачивается. Его лицо остаётся спокойным. Дайн, стиснув зубы, делает то же самое. Киан наклоняет голову, почти разочарованно. — Ах... как скучно.       Улыбка возвращается. — Но и забавно. Вас двое — и оба слепы. Может, я всё же останусь? Развлеку вас по-другому.

Подвал.

Запах пепла, пыль и древних трав.

      Киан стоит над ними — высокий, хищный. Его взгляд — спокойное пламя, которое не греет, а выжигает. Он смотрит на Дилюка как на вещь, над которой вновь получил власть. Не силу, не страх — контроль. — Глаза закрыл... — почти шепчет он. — Но ты всё ещё слышишь меня, верно? Конечно, ты всё помнишь и никогда не забывал.       Он наклоняется к нему. Пальцы медленно касаются воротника рубашки Дилюка. Не рвут её, не дёргают. Просто прикасаются — с жуткой деликатностью. Как будто изучают. Или напоминают о чём-то этим жестом. — Ты сказал «нет» — в последний раз.       Легкий смешок. — Но разве это правда? В тот вечер, когда ты впустил меня в комнату... Ты думал, что впустил его? Смотрел так, как будто он был последней свечой в этом проклятой, тёмной крепости воспоминаний. Ты дрожал тогда не от отвращения...       Дилюк не двигается. Молчание — как щит. Пальцы Киана скользят вдоль его шеи, к щеке, он почти прислоняется своей грудью к его. Он шепчет, голос ласкает слух, будто гипнотизирует: — Я чувствовал, как ты замираешь, когда гладил твоё лицо. Слышал, как ты дышал, нависая сверху, когда рука скользнула под твою рубашку. И ты позволил этому всему случиться.              Поднимаясь, словно змея скользит по его телу снизу вверх, прижимается, вдавливая Дилюка в стену позади него, а после тихо, с горячим, намеренным дыханием в само ухо: — Ты хотел этого.       Киан наклоняется ближе. Губы касаются уха Рагнвиндра, язык высовывается, кончик скользит вниз к мочке, к щеке, ища его губы. Не поцелуй, а его призрак. Дайнслейф хрипит сквозь стиснутые зубы, натягивая цепи. Слабые искры между его пальцами, но собственное тело не слушается.       Киан не обращает внимания. — Знаешь, почему он молчал тогда? Потому что ты молил его молчать. Хотел, чтобы он заткнулся, чтобы всё исчезло, как сон.       Пауза. Почти нежность в голосе: — Но сны возвращаются. Кошмары становятся явью, если о боли, что они оставили, не говорить в слух...       Он берёт руку Дилюка, сжимает её в своей. Осторожно. И кладёт себе на грудь. — Ты ведь чувствуешь... это сердце, оно всё ещё принадлежит ему. Но только благодаря мне оно продолжает биться и для тебя...       Дилюк резко дёргается, отстраняясь, кулак сжимается, лицо остаётся опущенным, глаза всё ещё закрыты. И Киан улыбается. Откидывается назад, выпрямляя спину. — Всё ещё борешься?       Дилюк вытирает губы, хоть тот и не дотронулся к его.       Киан поворачивается к Дайнслейфу: — Видишь, Дайнслейф? Ты зря тратишь силы на свои заклинания. Его страх — куда вкуснее твоих отчаянных и осознаных попыток, ловушек. Чувства — слабость. Ты согласен со мной?       Медленно, вальяжно идёт к выходу. Пальцы щелкают в воздухе — цепи исчезают. Только ожоги, и глубокие раны на коже Дайна остаются, кровоточат. — Пожалуй, я ещё зайду. Когда будет… меньше пепла. И больше слабости.       Дилюк приоткрывает глаза. На лице ни боли, ни ярости. Только тишина — иссушающая.