Навсегда

К существованию в месте, лишенного даже самого извращенного смысла, привыкнуть невозможно. Но не то чтобы у него был выбор. Единственная причина, по которой он ещё жив — это существо, что не даёт ему уйти на желанный покой. Оно иногда приходит сюда, навещая его, будто доставая давно забытую игрушку. Существо, которое так похоже на человека, но на деле не является им ни в малейшей степени. Оно садится напротив, даже не смотря на его состояние, и говорит, говорит, говорит. Его голос такой громкий в полной тишине этого места. Его голос давит на мысли, разрывает ушные перепонки, его голос ощущается как стоять впритык к церковному колоколу в начало богослужения, как срезать собственные уши ржавым лезвием клинка. Он даже не пытается разбирать смысл того, что оно говорит — его всë равно никогда не спрашивают. Он просто сидит напротив, сгорбившись, и пытается делать вид, что полностью осознает, что сейчас происходит. Когда-то он пытался разобрать, что оно пытается ему сказать, но то был лишь ураган мыслей, поток сознания, полный безумных идей и бесчеловечных желаний. После этого каждый раз, как оно открывало рот, руки желали тянутся к ушам. Когда оно уходит, начинается худшее. Что-то, во избежание которого он продолжает его слушать. Тишина. Ни одиного звука, даже не слышно стука собственного сердца. После его ухода место меняется, преобразуется во что-то намного более зловещее, чем оно само. Тьма, некогда прятавшаяся в танцующих тенях, оживает. С каждым разом она подбирается всë ближе, намеренная пожирать его по кусочкам, когда он не будет способен сопротивляться. Но, даже если бы он мог, всë равно не стал бы. Если бы такой исход в самом деле закончил бы его жизнь, его ноги бы уже давно переступили границу тьмы. Потому что оно ни за что не дало бы ему умереть так просто. Всë его существование было одинаково и однообразно. Конечно, место менялось: приобретала новые формы, которые закрепляла для себя в определенных местах, становилась всë более осмысленной и логичной — словно мир, создаваемый богами из Великой Пустоты, преображался в материки и океаны. Для него это место всегда будет одинаково, как и смысл его жизни здесь — слушать нескончаемый монолог существа, что страшнее любого зверя. Он не знал, когда он закончится. Он боялся, что это продлится вечно. Он хотел бы вернуться домой, вновь ощутить теплые, шершавые руки, с заботой гладящие его по волосам и обвивающие шею. Он хотел бы вновь услышать детский смех и увидеть маленькую фигуру, со всем упорством пытающуюся подойти к нему. Сколько он уже здесь? В этом месте? Месяцы? Годы? Он не знал. Здесь не было дня и ночи, канделябр с незатухающими свечами — единственное солнце, доступное здесь. Единственное, что отделяет его от тьмы, дышащей в затылок. Он много думал. Как бы ни пытался убегать от мыслей, они были единственным, что могло унять осознание чего-то ужасающего. Он пытался не забыть. Сначала — своих родных, после — самого себя. Его рассудок стекал краснотой по виску, распространяясь между кусочками древесины на полу. Он знал, что рано или поздно сольется с тьмой. Потеряет своë тело и воспоминания, и без того с каждым «днём» покрывающихся слоем туманного забытия. Лишь странное знание, поселившееся в нём не так давно, не давало ему окончательно застыть в прострации. Даже растворившись во мраке, он не умрет. Он станет частью этого чудовищного, бесформенного сознания, продолжая существовать без самосознания и собственной воли. Он ждёт. Ждёт, пока придет кто-нибудь, кто сможет его убить. Он ждёт его, это существо — единственного, кто способен окончить это. Он цепляется за него как за святого мессию, как за божество, сошедшее с небес. Пусть это самый страшный из монстров. Пусть это Дьявол, натянувший на себя шкуру великомученика, раба Божьего. Он боится, что станет этой тьмой, боится так, что готов принять лжепророка за истинного, если он может помочь в его отчаянии. Когда оно снова пришло, он впервые заговорил. Связки натянулись скрипичными струнами, так непривычно удушающе, когда он выпустил воздух в хриплой мольбе: — Прошу, убей меня. Молчание. Затишье перед чем-то пугающим. Он был готов пойти на такой риск. Но он всë равно не смотрел. Ощущал, как оно прожигает на нём взгляд своими нечеловеческими глазами, но не смел поднять голову. Возможно, он хотел, чтобы оно разозлилось. Чтобы вырвало его нутро, отломало конечности, как хрупкие палочки, чтобы сдавило череп и смотрело, как глаз вылезает из глазницы, сжимаясь в эллипс. Чтобы размололо его мозг, и он наконец-то мог уйти в небытие. Он знает, что не почувствует боли: только лëгкость, будто душа вот-вот покинет тело, оставив любые тревоги. Он уже чувствовал подобное раньше. Стоит ему почувствовать второй раз, и ему ему уже не доведется застать третий. Но оно продолжало молчать. Мерзкий страх заползал на спину, точно тьма, таившаяся где-то вдали, осмелилась подползти ближе, используя его как живой щит. Он не знал, что будет дальше; он даже не мог предположить. Пределом его умозаключений была полная уверенность в том, что оно способно сделать что-то намного хуже того, что оно сделало с ним когда-то давно. Он был напуган только от мысли о том, что он даже не может этого представить. Оно не двигалось; всë ещё застыло искусной скульптурой, будто даже дыхание, такое живое, человеческое, пропало. Будто протянешь руку — и встретишь лишь холодный мрамор. Но он не смел пошевелить и пальцем. Он думал, что уже прошёл Ад, что уже ничего не способно заставить его испытать страх, кроме продолжения этого кошмара, но он ошибался. Источник непередаваемого ужаса, панического страха сидел прямо перед ним, и он не смог бы догадаться о том, что он захочет делать дальше, даже дай ему десятилетия на раздумья. Он вновь почувствовал себя беззащитным птенцом, представшим перед змеем — прямо как в самом начале, когда он только открыл для себя доселе невиданные границы Преисподней, предоставленные ему существом. Никогда до встречи с ним он и не подозревал, что такое зловещее бедствие может существовать, ходить по этой земле и выглядеть точно так же, как и самые обычные жители этого мира. Что оно способно на такие человеческие эмоции, как радость. Будто взрослый потешается над словами ребенка. Никогда он не думал, что смех может быть настолько пугающим. Существо сломало множество его представлений о жизни. — К чему такие прошения? Я не могу сотворить то, что уже было сделано. Слезы текли по его лицу. Он не помнил, когда в последний раз плакал, но знал, что это уже не имело никакого значения. Выхода нет. Он останется здесь навсегда.