Зов незримого

Варя крепко сжимала мою руку, её пальцы холодные и дрожащие, будто она только что прикоснулась к чему-то запретному. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, и в этом свете её лицо казалось неестественно бледным. — Забудь всё, — прошептала она, и в её голосе звучала не просто просьба, а мольба. — Как страшный сон. Проснись — и пусть его не будет. Но в кармане моих шорт лежала та самая карта, и она жгла меня, как раскалённый уголёк. Я чувствовал её сквозь ткань — шершавую, помятую, будто тётя Зина торопилась, когда её рисовала. Особенно одно место — «река» — было подчёркнуто с такой силой, что бумага порвалась, оставив рваный шрам на карте. — Это безумие, — Варя кусала губу до крови, пока мы продирались сквозь густой ивняк, ветки цеплялись за одежду, словно пытались нас удержать. — Ты действительно веришь, что найдём там ответы? Я молчал. Ветер с реки нёс запах тины, гниющих водорослей и… чего-то ещё. Сладковатого. Приторного. Знакомого. Как запах больницы. Река оказалась уже, чем я ожидал, но вода в ней бурлила, клубилась, будто кипела, хотя на ощупь была ледяной. Цвет — ржавый, как старая кровь. Берег был усыпан круглыми, отполированными временем камнями, скользкими от мха и какой-то липкой слизи. — Смотри! — Варя вдруг вцепилась мне в руку так сильно, что ногти впились в кожу. В трёх метрах от берега, среди спутанных коряг, что-то белело. — Это… Мы замерли. Из воды торчала рука. Бледная. Почти синяя. Пальцы набухшие, распухшие от воды, ногти почерневшие. А за ней — тёмное пятно растрёпанных волос, мелькающее в воде, будто их всё ещё теребило течением. — Тётя Зина… — голос Вари сорвался в шёпот, и она рухнула на колени, словно ноги отказали. Я сделал шаг вперёд, хотя каждая клетка моего тела кричала: «Беги!» Вода, ледяная и тягучая, как змея, мгновенно заползла в кроссовки, обожгла кожу. Тело колыхалось в такт течению, будто река не хотела его отпускать. Лицо было скрыто под водой, но я узнал синюю блузу — именно в такой тётя Зина всегда раздавала таблетки в больнице. — Надо позвать… позвать кого-то… — Варя лихорадочно рылась в карманах, хотя мы оба знали: телефон остался в корпусе. Я протянул руку, чтобы подтянуть тело ближе, и вдруг… Труп открыл глаза. Чёрные. Совершенно чёрные, как мазут, без белков, без жизни. — Ванилла… — вода булькнула, будто рот шевельнулся под ней. Я отпрянул так резко, что упал в воду, и холодные струи сразу обняли меня, потянули вглубь. — Она жива?! — завопила Варя, её голос сорвался в истерический визг. — Нет! Это не… не она! Тело вдруг дёрнулось, развернулось по течению, и я увидел лицо. Половина его была обглодана до кости. Из глазницы, где плавали белые личинки, выползла чёрная пиявка — нет, не пиявка, а что-то другое, тень, живая тьма — и устремилась прямо к нам. — Назад! — я схватил Варину руку и потащил к берегу. Но было поздно. Из глубины поднялись десятки рук — бледных, синих, с растопыренными пальцами. Они хватали воздух, цеплялись за камни, тянулись к нам, как голодные звери. — Бежим! Мы мчались сквозь кусты, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, царапали кожу. За спиной стоял жуткий хлюпающий звук — словно что-то огромное, мокрое, выползало на берег. Только добежав до опушки, я рискнул оглянуться. Река была спокойна. Ни тел. Ни рук. Лишь одинокая коряга, торчащая из воды… …в форме креста. — Это был знак, — я трясущимися руками развернул мокрую карту, сидя на старом пне. Бумага расползалась под пальцами, но отметки ещё можно было разглядеть. — Тётя Зина пыталась нас предупредить. Варя, всё ещё бледная, тыкала пальцем в отметку «кладбище». — Тогда… тогда что там? — Проверим завтра, — я спрятал карту, но образ тёти Зины с пустыми глазами не уходил. Особенно потому, что… …когда мы бежали, мне почудилось — её губы, синие, раздутые, сложились в слово: «Спасибо.» Мы перелезали через покосившийся забор у дальнего склада, где доски, некогда выкрашенные в зелёный цвет, теперь походили на кожу прокажённого — облупившиеся, изъеденные временем, с ржавыми гвоздями, торчащими, как рёбра скелета. Каждая доска скрипела под нашими руками, предупреждая, что мы идём туда, куда не следует. Варя прыгнула первой — её худенькая фигурка изогнулась в воздухе, как тень кошки, прежде чем она мягко приземлилась на согнутые колени, подняв облачко пыли. Я последовал за ней, но в последний момент мой правый карман зацепился за торчащий гвоздь. Раздался противный звук — словно кто-то разорвал пачку бумаги — и по моему бедру разлилось жгучее тепло. — Красиво, — фыркнула Варя, но в её обычно звонком голосе не было ни капли обычной озорной нотки. Она стояла, застывшая в лунном свете, с лицом, похожим на маску из белого мрамора. Я посмотрел вниз — клочок моих шорт теперь болтался, как оторванное крыло, обнажая кровавую царапину. Капли крови медленно стекали по ноге, оставляя на коже тёмные дорожки, как чернильные линии на карте неизвестной территории. Мы сидели на старых ящиках из-под овощей за столовой — в этом закоулке, пахнущем прогорклым маслом и сыростью, куда даже крысы заглядывали редко. Варя достала из кармана смятую пачку сигарет "Прима" — откуда они у шестнадцатилетней девочки, я не спрашивал. Вопросы здесь были лишними. Она закурила, и в свете зажигалки её глаза на мгновение вспыхнули, как у ночного хищника. Дым вился вокруг нас призрачными кольцами, смешиваясь с вечерней прохладой. — Ты веришь в призраков? — её голос прозвучал неожиданно громко в тишине, нарушаемой лишь стрекотом сверчков. Я пожал плечами, чувствуя, как под пальцами шероховатая поверхность ящика оставляет занозы. — Раньше нет. — А теперь? — она резко выдохнула дым, и он поплыл в сторону леса, где стволы деревьев стояли, как чёрные стражи. Я посмотрел на свою дрожащую руку — пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, пытаясь ухватиться за невидимую нить. — Теперь я верю в то, что они верят в нас. Варя задумчиво кивнула.   — Значит, тётя Зина действительно...   — Не знаю, – перебил я. – Но это было не просто тело. Оно смотрело прямо на меня.   Мы замолчали. Где-то вдали кричал филин, а ветер шевелил листья, перешёптываясь с нами.   — Завтра идём на кладбище? – спросила Варя, бросая окурок под ноги и тут же придавливая его кроссовком.   Я вздохнул.   — У нас есть выбор?   Она усмехнулась.   — Всегда есть. Просто иногда все варианты – дерьмо.   Шаги приближались — тяжёлые, мерные, с хрустом гравия под подошвами. Мы вжались в стену, став частью тени. Варя прикрыла мне рот ладонью — её пальцы пахли табаком и чем-то металлическим. — ...говорил же, здесь никого нет! — донёсся голос вожатого, такого обыденного в своей раздражённости. — А я видел, как кто-то перелезал! — это был Шедоу, его голос резал воздух, как нож. Моё сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук слышно на другом конце лагеря. Варя прижалась ко мне — я чувствовал, как дрожит её худенькое тело, но в глазах не было страха, только холодная решимость. Шаги приблизились, потом затихли.   — Ладно, может, показалось, – нехотя пробурчал Шедоу.   Когда они ушли, девочка отпустила меня.   — Твой дружок всё ещё ищет тебя, – она подняла бровь.   — Он не мой...   — Да ладно, – она встала, отряхивая штаны. – Всё равно придётся поговорить.   — Почему?   — Потому что, – Варя повернулась ко мне, её лицо было серьёзным, – если завтра с нами что-то случится, кто-то должен знать, где мы были.   Я хотел возразить, но она уже шла к корпусу, оставив меня сидеть в темноте с одной мыслью:   «Завтра мы идём на кладбище и, возможно, уже не вернёмся.» Я шёл по тропинке к корпусу, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Грязь засохла на шортах, царапина на бедре пульсировала, а метка на щеке горела, предупреждая о чём-то. В голове крутились обрывки мыслей: тётя Зина, река, монашка, завтра кладбище...  — Боже, Ванилла!   Резкий голос вырвал меня из оцепенения. Передо мной стояла Лили — её красные глаза были широко раскрыты от ужаса, а руки уже тянулись ко мне.   — Что с тобой случилось?! Ты весь в крови и грязи!   — Просто... гулял. — Я попытался улыбнуться, но получилось криво.   — Гулял?! — она схватила меня за рукав и потянула за собой. — Да ты еле на ногах стоишь! Идём ко мне, сейчас же!   Комната Лили пахла лавандовым маслом и акварельными красками. На стенах висели её рисунки — странные, почти сюрреалистичные пейзажи нашего лагеря, где знакомые места выглядели чужими и угрожающими.   — Снимай кофту, — приказала она.   Я медленно стянул грязную футболку, и Лили ахнула — мои руки и спина были исцарапаны ветками, а на плече красовался огромный синяк из-за произошедшего у церки.   — Ванилла... — её голос дрогнул. — Ты же не просто так из лагеря сбегал, да?   Я молчал, пока она обрабатывала раны. Холодная салфетка обожгла царапины, но я даже не дрогнул.   — Это связано с тётей Зиной? — спросила она тише.   — Откуда ты... — Я вздрогнул. — Все шепчутся, что она пропала, — Лили нахмурилась, аккуратно нанося зелёнку на ссадины. — И ты... ты что-то знаешь, да?   Я закрыл глаза.   — Да. Но я не могу...   — Не можешь или не хочешь? — она резко оборвала меня. — Ванилла, посмотри на себя! — её голос дрожал, когда она обрабатывала мои раны. Зелёнка жгла, но боль была почти приятной — напоминала, что я ещё жив. — Ты выглядишь так, будто тебя чуть не убили! Я хотел ответить, но дверь с грохотом распахнулась. Шедоу стоял на пороге — его обычно аккуратные волосы были всклокочены, а в глазах бушевал настоящий ураган. Он смотрел на мои перебинтованные руки, на Лили, на разложенные медикаменты — и его лицо исказилось. — Вот ты где, — он прошипел, и в его голосе было столько ярости, что даже Лили отступила на шаг. — А я-то думал, ты мёртв где-то в лесу! Девушка стремительно вскочила с кровати, ее тонкая фигура вдруг показалась мне удивительно большой, когда она буквально вклинилась между мной и Шедоу, расставив руки в защитном жесте. Ее пальцы дрожали, но голос звучал твердо: — Шедоу, он не в порядке... Ты же видишь в каком он состоянии! Шедоу сделал резкий шаг вперед, его ботинок громко стукнул по деревянному полу. В узкой комнате его широкие плечи казались еще массивнее, а тень от его фигуры перекрыла весь свет из окна: — О, я вижу! — он язвительно протянул слова, крутя в пальцах недокуренную сигарету. — Но, видимо, в порядке настолько, чтобы таскаться не пойми где? С кем? И возвращаться в таком виде? Я медленно поднялся с кровати, стиснув зубы от боли в ребрах. Каждый мускул в теле ныл, но я выпрямился во весь рост, глядя Шедоу прямо в глаза: — Я ещё раз повторю — это не твоё дело. Никогда не было и не будет. Шедоу закинул голову назад и засмеялся — этот смех больше походил на лай раненого зверя. Когда он опустил голову, я увидел в его глазах не просто ярость — там была какая-то животная, первобытная злоба: — Не моё? — он швырнул сигарету на пол и раздавил ее каблуком. — А чьё тогда? Ты пропадаешь, возвращаешься весь избитый, — его голос сорвался на крик, — а теперь ещё и... Его взгляд скользнул на Лили, на ее перепачканные зеленкой руки, на разбросанные бинты. Что-то дрогнуло в его лице, и он резко замолчал, сжав кулаки. Лили внезапно рванулась вперед, толкая Шедоу к двери с неожиданной для ее хрупкой фигуры силой: — Всё, хватит! Хватит! — ее голос звенел, как натянутая струна. — Выйди. Сейчас же. Прекрати этот цирк. Шедоу замер на мгновение — его грудь тяжело вздымалась, а вены на шее набухли. Затем он резко развернулся, швырнув дверью так, что стекло задрожало. Но на пороге обернулся в последний раз: — Как скажешь. Но запомни, Ванилла, — он произнес это почти шепотом, но каждое слово врезалось в память, как нож, — если ты вляпался во что-то опасное, то хотя бы не тяни за собой других. Или тебе наплевать на всех, кроме себя? Дверь захлопнулась с таким грохотом, что на полке упала баночка с ватными дисками. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Затем Лили медленно выдохнула — этот звук показался мне невероятно громким в тишине. Она опустилась на кровать рядом, не глядя на меня: — Он прав, — прошептала она, глядя на свои дрожащие руки, испачканные моей кровью. Я повалился на кровать, внезапно ощутив всю усталость. Потолок над головой поплыл, как будто я смотрел на него сквозь толщу воды. — Я не хотел... чтобы кто-то пострадал. Особенно... Вы...— мне пришлось сделать паузу, чтобы проглотить ком в горле. Лили повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел странную смесь страха, злости и чего-то еще, чего не мог определить: — Но так не бывает, — она осторожно взяла мою руку, избегая свежих царапин. — Если ты в беде — люди захотят помочь. Даже если ты их отталкиваешь. Особенно те, кому... — она запнулась, — кому ты небезразличен. Я поднял перебинтованные руки перед лицом — белые полосы марли контрастировали с грязью под ногтями. Каждая царапина пульсировала в такт сердцу. — Завтра... мне нужно снова уйти, — я сказал это в пол, не решаясь взглянуть ей в глаза. Лили замерла — даже ее дыхание будто остановилось. Когда она заговорила, ее голос звучал неестественно ровно: — Ты... вернешься? Я сжал зубы так сильно, что аж заболела челюсть. Ответа не было — потому что единственный честный ответ повис бы между нами, как приговор. Позже, когда дыхание Лили стало ровным и глубоким, а лунный свет, пробивающийся сквозь занавеску, очертил серебристый контур её щеки, я осторожно приподнялся. Матрас тихо вздохнул, освобождаясь от моего веса. Лили пошевелилась во сне, её пальцы сжали край одеяла, но не проснулась. Я задержал дыхание, наблюдая, как её грудь плавно поднимается и опускается, затем бесшумно выскользнул из комнаты, прикрыв дверь так, чтобы щеколда не щёлкнула. Коридор встретил меня ледяным полумраком. Пол под босыми ногами был холодным и липким от недавно вымытого линолеума. Свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь грязное окно в конце коридора, рисовал на стенах причудливые узоры из теней — они колыхались, будто дышали, когда ветер шевелил ветви деревьев за окном. Но одна из них... ...была не такой, как остальные. Она не просто колыхалась — она жила своей собственной жизнью. Её контуры были чересчур чёткими, а очертания слишком человеческими. И она была длиннее, чем должна была быть — её голова касалась потолка, а ноги растягивались по стене, не соответствуя законам перспективы. Я замер на месте, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Воздух в коридоре внезапно стал густым, как сироп, и каждое движение давалось с трудом. В ушах зазвенело, а во рту появился металлический привкус страха. Тень медленно повернула голову — движение было неестественно плавным, как будто кто-то перематывал киноплёнку. И тогда я увидел лицо — вернее, то, что должно было быть лицом. Оно растянулось в улыбке, слишком широкой, с слишком большим количеством зубов. Глаз не было — только чёрные впадины, в которых пульсировало что-то тёмное. Моё сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Я почувствовал, как по щеке стекает капля пота — она прошла прямо по тому месту, где была метка, и кожа там загорелась жгучей болью. Завтра кладбище. А потом — родительский день. И я должен быть готов. Хотя понятия не имел, к чему именно. Я толкнул дверь нашей комнаты плечом — старые петли издали протяжный скрип, знакомый до боли. Обычно Шедоу ворчал в ответ что-то вроде: "Закрывай тише, идиот" или "Опять среди ночи шляешься". Но сейчас в ответ повисла лишь гробовая тишина. Комната была пуста. Лунный свет серебрил идеально заправленную кровать Шедоу — одеяло натянуто, как струна, подушка взбита, будто её никто никогда не касался. Только смятая пачка "Беломора" на подоконнике, рядом с окурками, аккуратно сложенными в пирамидку, напоминала, что он вообще существовал. Я подошёл ближе — от пачки пахло мятой и чем-то ещё, сладковато-гнилостным. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев, охватывает запястья, ползёт по рукам к груди. Зубы сами собой начали стучать, и я стиснул челюсти, чтобы остановить этот стук. "Где он? ...Почему именно сейчас он куда-то пропал?...Что именно он знает?" Я подошёл к окну, наступив на скрипучую половицу — ту самую, третью от шкафа, которая всегда выдавала ночные вылазки Шедоу чтобы покурить. За стеклом раскинулся обычный лагерный вечер: вдалеке у костра кто-то кричал пьяную песню, у столовой смеялись вожатые, их голоса доносились обрывками. Всё как всегда. Всё как должно быть. Но почему-то именно эта обыденность сейчас казалась самой неестественной вещью на свете. Я потянулся под подушку — бумажный блокнот с потрёпанными уголками был на своём привычном месте. Но когда я раскрыл его, пальцы сразу наткнулись на шероховатость новой записи — чернила ещё не до конца высохли и слегка отпечатались на противоположной странице. "Они все возвращаются. 09.07. Не дай ей выйти." Почерк был моим — та же неровная "р", та же привычка зачёркивать буквы "т" слишком высоко. Но я точно не писал этого. Или... писал, но не помнил? Резко захлопнув блокнот, я подошёл к зеркалу над умывальником. Стекло было грязным, с разводами, но отражение виделось чётко — особенно та самая метка на моей щеке. Теперь это была не просто царапина — язва пульсировала, а тонкие чёрные линии, похожие на паутину, медленно расходились под кожей, образуя странные узоры, которые на секунду складывались в буквы, а затем снова расползались. — Что со мной происходит? — я прошептал, и моё отражение в зеркале на мгновение задержалось с открытым ртом, когда я уже сомкнул губы. В ответ что-то зашептало у меня за спиной — звук был похож на скрип старых деревьев на ветру, но в нём угадывались слова. Я резко обернулся, задев локтем стакан с зубными щётками — они с грохотом рассыпались по полу. Комната была пуста. Но... На стене — там, где минуту назад ничего не было — теперь висел перевёрнутый крест, скрученный из медицинских лент. Они были грязными, в коричневых пятнах, похожих на засохшую кровь. И под ним, написанное чем-то красным и липким: 09.07 Ровно десять дней... До родительского дня. До чего-то, что должно случиться. До чего-то, к чему я, похоже, имею прямое отношение. _________ Я затянулся сигаретой до самого фильтра, пока пепел не осыпался на потрескавшийся кожаный ботинок. Оранжевая искра на секунду осветила моё лицо в темноте, но я даже не пошевелился, затаив дыхание. Из-за угла второго корпуса доносился приглужённый, прерывистый голос Ваниллы — он говорил с кем-то тихо, нервно, временами срываясь на шёпот, будто боялся быть услышанным. Но страннее всего было то, что в ответ... не звучало ничего. Только долгие паузы, после которых он вдруг отвечал на неозвученные вопросы. Я сильнее прижался к шершавой кирпичной стене, стараясь не скрипеть гравием под ногами. Камешки впивались в ладони, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как назойливая муха: «С кем он вообще разговаривает? Кто может быть там, в кромешной тьме, куда даже лунный свет не проникает?» Сердце бешено колотилось, когда я рискнул выглянуть из-за угла. Ванилла сидел на корточках у подножия старого дуба, его пальцы судорожно теребили кору, оставляя на подушечках кровавые занозы. Перед ним на земле была разложена карта лагеря, похожая на ту, что обычно висела в холле административного корпуса. Но эта была вся испещрена красными отметками, будто кто-то отмечал маршрут чьего-то последнего пути. — Нам нужно успеть до темноты, — его голос звучал неестественно мягко, почти нежно, обращаясь к пустому пространству перед ним. Моё сердце застучало так громко, что, казалось Ванилла мог его услышать, но он даже бровью не повёл. Ладонь непроизвольно сжала кирпичную кладку, пока не выступила кровь. «Он разговаривает с пустотой... — мысль билась в черепе, как пойманная птица. — Может, вместе с той проклятой меткой ему в нагрузку достался ещё и психоз?» — Ты уверена, что кладбище — правильный выбор? — Ванилла вдруг спросил, и в его голосе прозвучали нотки сомнения. Долгая пауза повисла в воздухе, будто невидимый собеседник обдумывал ответ. Ветер шевелил листья дуба, и тени на лице Ваниллы двигались, создавая жутковатую иллюзию смены выражений. — Ладно... ладно, я верю тебе, — наконец сдался он, и в этих словах было что-то детски-беззащитное. Он резко встал, свернув карту с неестественно ловкими движениями и сунул её в нагрудный карман рубахи. Когда он повернулся, лунный свет на мгновение упал ему в глаза — и я увидел в них странное, почти одержимое свечение. Зрачки были расширены настолько, что почти не осталось радужки, а в глубине, казалось, мерцали крошечные огоньки, будто где-то далеко внутри горел костёр. Я закусил губу до крови — медный привкус заполнил рот, но не смог заглушить нарастающую панику. «Он ведёт себя так, словно рядом кто-то есть. Но там никого... Никого нет!» Ванилла вдруг резко обернулся — прямо в мою сторону. Я замер, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Кто здесь? — его голос дрожал, но не от страха, а от какого-то странного, лихорадочного возбуждения. Я не дышал, понимая, что любое движение выдаст меня. В ушах стучала кровь, а в висках пульсировала боль. — Варя, ты слышала? — он повернулся к пустоте, и в его интонации было что-то... нечеловеческое. Мой мозг лихорадочно работал: «Варя? Кто это вообще? Я ни разу не видел эту девочку в лагере. Её нет в списках, её не было на линейках...» Ванилла прислушался к чему-то, чего не мог слышать никто другой, потом медленно покачал головой, и его пальцы потянулись к той самой метке на щеке. Он скривился, будто прикосновение обожгло его — из-под пальцев выступила капля тёмной, почти чёрной крови. Я отступил в тень, чувствуя, как в горле комом встаёт бессилие. Голос сорвался с губ сам собой, тихий, хриплый: — Что с тобой происходит, придурок? Но ответа не было. Только ветер шелестел листьями, и в этом шорохе я явственно различил слова, которых не могло быть: "Он уже не твой." Пальцы сами потянулись к пачке сигарет. Вторая "Беломорка" застревала, словно кто-то невидимый держал её изнутри. Я дёрнул резче — пачка разорвалась, рассыпав табак по дрожащим пальцам. Пламя зажигалки осветило на мгновение пространство вокруг — и мне показалось, что в метре от Ваниллы на земле сидит чья-то тень. Но нет, это просто игра света... Должна быть игра света. Я сделал глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Это была не просто сигарета — это было решение. — Ладно, Ванилла, — прошептал я, раздавливая окурок каблуком с такой силой, будто это была голова какого-то невидимого врага. — Если ты решил играть в прятки с призраками... Я посмотрел на свою окровавленную ладонь, сжатую в кулак. — Я буду тем, кто тебя найдёт... Даже если ты этого не хочешь. Даже если мне придётся спуститься за тобой в самый ад. Где-то вдалеке прокричала сова — звук был настолько похож на человеческий смех, что я вздрогнул. Но когда я снова посмотрел на то место, где только что был Ванилла, там уже никого не было. Только тёмное пятно крови на коре старого дуба.