Зов незримого

Солнечный луч, жёлтый, наглый и невероятно живой, настойчиво пробивался сквозь толщу пыли на массивном окне холла, ложась рваным, трепещущим пятном на потертый, выцветший ковёр, упираясь мне прямо в коленку, словно пытаясь высветить именно мою угрюмую личность, вытащив из укрытия. Воздух в помещении был густой, тяжёлый, неподвижный, словно сироп, пропитанный сложным коктейлем из запахов старого дерева, сладковатой пыли, воска для пола и сонного дыхания двадцати невыспавшихся, разморённых подростков. Мы сидели и лежали, кто как мог, развалясь на потёртых диванчиках и бесформенных креслах, словно стая вялых, апатичных котят, ещё не до конца оторвавшихся от цепких объятий сна. Где-то в углу кто-то зевнул, громко, слащаво и заразительно. Кто-то бесцельно, монотонно щёлкал замком на сумке, и этот звук отдавался в висках назойливым тиканьем. Я втянул голову в плечи, стараясь стать как можно меньше, уже, незаметнее, пытаясь буквально раствориться в колючей ткани дивана, стать его частью. После ночи у окна, хотелось только одного — чтобы весь мир, и в первую очередь все здесь присутствующие, раз и навсегда забыли о моём существовании. И тут, словно яркая вспышка, нарушающая все законы физики и уныния, в дверях холла, взрывом разноцветной, неугомонной конфетти, возникла Голден Чиз. Её рыжие, огненные волосы были собраны в два неистовых, пружинящих, жизнерадостных хвоста, торчащих в разные стороны, а с лицом, щедро украшенным россыпью веснушек, творилось что-то невообразимое — оно буквально сияло таким мощным, почти безумным, заразительным энтузиазмом, что даже самая стойкая утренняя апатия отступила, смытая этой волной энергии. — Так, мои прекрасные, сонные, но от этого не менее любимые овощи! — прогремел её голос, звонкий и бархатистый одновременно, с лёгкостью перекрывая утреннюю лень и тихий шёпот. Она лихо запрыгнула на невысокий шаткий журнальный столик, заставив его жалобно скрипнуть под её весом, и окинула нас сияющим, озорным взглядом. — Всем бодрячком! Ушки на макушки! У меня для вас есть одно объявление, которое кардинально, бесповоротно и с большим треском перевернёт ваше сонное представление о скуке! Готовьтесь! Моцарелла стояла в дверном проёме, никуда не торопясь. Она оглядела комнату спокойным, немного задумчивым взглядом, затем мягко провела ладонью по складке своей рубашки, поправив ремешок сумки на плече, и неспеша вошла внутрь. На её лице не было ни тревоги, ни вызова. Лишь лёгкая, внимательная улыбка тронула уголки губ, когда она глянула на коллегу, стоящую на столе. — Замолчите все скептики и пессимисты, а также просто невыспавшиеся личности! — Голден Чиз воздела руки к потолку, словно призывая в свидетели само небо или по крайней мере паутину в углу. Её фигура на этаком пьедистале казалась монументальной и одновременно хрупкой. — В этот… нет, не так! — она сделала драматическую паузу, давая нам прочувствовать всю важность момента. — В ЭТУ СУББОТУ, то есть сегодня, нас ждёт событие, которое потрясёт основы мироздания, перевернёт с ног на голову все ваши представления о досуге и навсегда останется в летописи нашего лагеря! Ярмарка талантов и предпринимательского духа! По залу пронёсся ленивый, недоверчивый ропот, больше похожий на заинтересованное потрескивание. Кто-то снова зевнул, но на этот раз уже с намёком на любопытство. — Ярмарка — это не просто какая-то там сонная толкучка, где меняют старые книжки на камушки! — продолжала она, не сбавляя оборотов, её слова сыпались как из рога изобилия. Глаза её горели чистой, ничем не разбавленной энергией. — Это поле битвы талантов! Полигон для креатива! Тот самый шанс доказать всему лагерю, что наш отряд — самый находчивый, предприимчивый и творческий! Вы будете объединяться в команды — хоть всем отрядом сплочённой стеной, хоть втихаря с кем захотите, флаг вам в руки и удача в дорогу! — Она так энергично махнула рукой, иллюстрируя полёт флага, что слегка пошатнулась и чуть не совершила незапланированный полёт со "сцены". — Ваша задача — придумать, организовать и оформить свою собственную, неповторимую, гениальную торговую точку! Лавку! Магазинчик! Ларёк! Назовите как хотите! Главное — идея! Моцарелла начала говорить спокойно, без лишней торопливости. Её голос был ровным и тихим, но вполне различимым: — Вы можете продавать что угодно! Ну, почти, — она многозначительно подмигнула, создавая иллюзию вседозволенности, но тут же мысленно оговариваясь про правила лагеря. — Свои поделки, рисунки, самодельные браслетики из бисера и ниток. А также можно и услуги предлагать — аквагрим, гадание по руке, предсказания судьбы, мини-массаж, что душе угодно! Фантазируйте, творите, создавайте! Зарабатывайте себе на мороженое с печеньем, а заодно славу, и почёт для всего отряда! Идея, медленная, тягучая и сладковато-приторная, как патока, начала по капле просачиваться в заторможенное, сонное сознание сверстников. Сначала это были лишь смутные образы, но постепенно они обрастали деталями. Послышались оживлённые, шипящие перешёптывания, похожие на шелест сухих листьев перед бурей. Кто-то уже азартно тыкал соседа в бок, сходу предлагая организовать пункт «татушек хной!». Кто-то с горящими глазами вспоминал куда положил свои восковые мелки и листы бумаги, глаголя о множестве способов их применения. Воздух, ещё недавно спёртый и сонный, начал вибрировать от зарождающейся энергии. А я сидел, словно парализованный невидимым льдом, и чувствовал, как по спине медленно, один за другим, начинают бежать противные, ледяные мурашки. Объединяться? С кем-то? Входить в чей-то коллектив, становиться видимым, заметным? Предлагать что-то от себя, выставлять напоказ свои жалкие, никому не нужные попытки что-то создать и что-то из себя представить? После вчерашнего позора на сцене, того подслушанного разговора под фонарём, который вскрыл всю мою ничтожность, той сцены с Лили, где я сам оттолкнул единственного близкого мне человека, мысль о том, чтобы снова быть на виду, заставляла меня физически тошнить. Я видел, как глаза ребят загораются азартом, как они уже инстинктивно сбиваются в маленькие стайки, делясь на группы, горячо споря, кто что будет делать, жестикулируя и перебивая друг друга. Их голоса, весёлые, взволнованные, сливались в один сплошной, гулкий, радостный поток, бурлящий и несущийся куда-то вперёд, в светлое будущее ярмарки, а я был выброшен из него на берег, как ненужный, промокший сор, и наблюдал за ним со стороны, ощущая непроходимую пропасть между нами. Голден Чиз спрыгнула со стола с неожиданной грацией, приземлившись на обе ноги с лёгким пружинящим движением. — Так, всё, совещайтесь, придумывайте, творите! — скомандовала она, сметая с плеча невидимую пылинку. — Победителей, самых креативных и предприимчивых, ждёт не просто минус из кармы, а самый настоящий, большой, сочный, шоколадный торт! — она обвела всех сияющим, ободряющим взглядом продавца счастья, и он, скользя по лицам, на мгновение — всего на долю секунды — задержался на моём потерянном лице. В её глазах мелькнуло что-то — не упрёк, а скорее лёгкий, мгновенный, недоуменный вопрос, словно она увидела пустое место там, где должен сидеть человек. Но тут же, не заостряя внимания, она глянула на более оживлённых и перспективных ребят. Я опустил глаза, уставившись на свои поношенные, потрёпанные конверсы, завязки, которых вот-вот развяжутся. Весёлый, радостный гомон вокруг, смех, возня — всё это казалось мне оглушительным, чужим, бесконечно далёким, как радиопередача из другой галактики. Ярмарка... Магазинчик...Ларёк. Нужно было с кем-то объединиться. Но с кем? С Шедоу, после вчерашней пощечины и всех этих унизительных «ми аморе»? Это было абсолютно, категорически немыслимо. С Лили? После того, как я грубо прогнал её, назвав переживания подруги «дурачеством»? Да она бы и смотреть на меня не стала. С кем-то ещё? Из всех этих людей, которые вчера глазели на меня со смехом, с любопытством или с плохо скрываемой жалостью? В груди, под рёбрами, снова заныла, разрослась знакомая, ледяная, тоскливая пустота. Казалось, самый простой и логичный выход — просто не участвовать. Забиться в самый дальний угол, свернуться калачиком и переждать всё это, как непогоду. Но тогда я автоматически снова стану центром внимания, объектом назойливых вопросов, недоумения и, что хуже всего, этой ядовитой, унизительной жалости. «Что с Ваней? Опять один? С ним что-то не так?» Их взгляды, полные снисходительного любопытства, будут ощущаться на спине физически, как прикосновения. Я с силой зажмурился, до боли вдавливая веки в глазницы, пытаясь отгородиться, отстроить хоть какую-то преграду между собой и этим нарастающим шумом, давящим, чужеродным весельем. Сквозь тонкую кожу век я всё равно видел мелькание цветных пятен, ощущал вибрацию голосов. Весь мир вокруг, этот проклятый лагерь, снова требовал от меня действий, выбора, активного участия в каком-то дурацком карнавале, на который у меня не было ни сил, ни желания. А я так отчаянно, до дрожи в коленях, хотел лишь одного — перестать существовать. Не умереть, нет. А просто исчезнуть, раствориться, испариться, как капля воды на раскалённой плите, не оставив после себя ни следа и памяти. Шум в холле нарастал, как лавина, сметающая всё на своём пути. Он сливался в единый, оглушительный, пронизывающий всё тело гул — смесь из восторга, азартных споров и предвкушения. Казалось, что старые стены вот-вот не выдержат, лопнут по швам от этого переизбытка кипящей энергии. Сам воздух звенел от возбуждённых, перекрывающих друг друга голосов, выкрикивающих обрывки клишированых идей: «...а давайте продавать фигурки из глины!», «...нет, лучше слаймы, все с ума по ним сходят!», «...погодите, я умею фенечки плести, самые крутые!». Меня, словно щепку, эта буря беззаботного веселья вышвырнула на самую обочину, в тихую заводь отчаяния. Мысль об участии в этой ярмарке, о том, чтобы выйти туда и что-то предлагать, казалась такой же нелепой и абсолютно невозможной, как внезапный полёт на Луну. Что я вообще могу предложить этому миру? Свои угрюмые, чёрно-белые, полные тоски рисунки, которые все сочтут странными и ненормальными? Своё вечное подавленное молчание, неловкость, парализующую тревогу? Я был бракованным, никому не нужным товаром, затерявшимся на самом дне ящика, который выносят на всеобщее обозрение во время этого ослепительного праздника жизни. Решение созрело внезапно, кристально ясное, холодное и единственно верное, как удар ножом. Нужно уйти. Пока все до единого увлечены азартным планированием своего великого будущего. Исчезнуть и бесшумно испариться. Забиться в самую дальнюю, полуразрушенную беседку на окраине у леса, где пахнет гнилой древесиной и сыростью, или спрятаться на пыльном, заброшенном балконе, где никто не бывает, — да где угодно, только не здесь, в этом эпицентре фальшивого веселья. Я сделал глубокий, дрожащий, шумный вдох, будто перед прыжком в ледяную воду, собрал в кулак все остатки своей воли и все жалкие жизненные силы. Ноги были ватными, непослушными, подкашивались и предательски дрожали. Я, крадучись, как преступник, пробрался вдоль стены, стараясь слиться с тенями, не встречаться ни с чьим взглядом, не стать мишенью для очередного вопроса или приглашения. Вот он, долгожданный выход в главный коридор. Я уже почти физически чувствовал свежесть утреннего воздуха на своём лице, обещание одиночества и спасения. И вдруг — откуда-то сзади, из-за спины, донёсся стремительный, громкий, совершенно несуразный топот. Частые, сбивчивые, негармоничные шаги, словно кто-то бежал, совершенно не разбирая дороги, запыхавшись и отчаянно шаркая подошвами по старому полу. Я инстинктивно, всем телом отпрянул в сторону, сжимаясь в комок, но было уже поздно. Цепкая, удивительно уверенная рука с неожиданной силой впилась в моё запястье, словно капкан, заставив меня резко остановиться на полном ходу, едва не потеряв равновесие. Я обернулся, сердце бешено колотясь где-то в горле, смешав неожиданность, испуг и смутную досаду. Передо мной, тяжело переводя дух и сияя во всю ширину своего нелепого, удивительно подвижного лица, стоял он. артем чешкин. Его грудь вздымалась под мятой кофтой, один рукав, тот, что в горошек, был подвёрнут, обнажив тонкую кисть, а его знаменитые разноцветные носки и сегодня, как всегда, были вопиюще, вызывающе непарными, будто бросающие всем вызов. — Стоп, товарищ пешеход, тормози! — выдохнул он, расплываясь в ухмылке, но не отпуская мою руку, хотя и не сжимая её слишком сильно, скорее просто фиксируя на месте. Его глаза, живые, насмешливые и до неприличия проницательные, с неподдельным, почти научным интересом изучали моё растерянное, наверняка бледное лицо, выискивая в нём разгадку. — Куда это вы так стремительно, сломя голову, несётесь, словно на вас натравили свору голодных такс? Не иначе, на секретное совещание по свержению правительства ярмарки? Или, может, вы узрели в толпе заказного убийцу с пистолетом, начиненным мороженым, и теперь героически спасаетесь бегством, дабы не пасть жертвой сладкой смерти? Я молчал, застыв, не в силах вымолвить ни единого слова, лишь бессмысленно пытаясь освободить свою руку слабым движением. Но он держал её с удивительной для своего субтильного, почти хрупкого телосложения уверенностью, не позволяя улизнуть. — Ладно, ладно, не терзайте меня величественным молчанием, о великий мим и повелитель пауз! — продолжал он, наконец-то разжав пальцы и отпуская мою руку, но тут же, не теряя темпа, хлопнув меня по плечу широким, дружеским жестом, как старого, давнишнего приятеля, встреченного на шумной ярмарке жизни. — Ваша полная неизъяснимого трагизма и вселенской безысходности поза, этот взгляд затравленного лангура — всё это говорит мне красноречивее любых слов о том, что вы — вольная птица! Свободный агент! Человек, не обременённый душащими оковывающими договорами о совместной торговле фенечками или, не дай бог, слаймами! И знаете что? — Он сделал эффектную, театральную паузу, оглядевшись по сторонам с преувеличенно-подозрительным видом заговорщика, который вот-вот поведает величайшую тайну мироздания. — Это же божественно! Это стратегический ход гения! Пока все эти суетливые муравьишки роятся и сбиваются в кучки, истинный мыслитель предпочитает работать в одиночку! — Пока все эти простые смертные кокетливо копошатся в своих примитивных, сиюминутных амбициях, мы с вами, как истинные визионеры и провидцы, просто обязаны занять уникальную, никем не паханную нишу! — провозгласил он, устремляя палец вверх навстречу моргающим люминесцентным лампам. — Ударить туда, где нас точно не ждут! В самое сердце банальности! Заполнить этот вопиющий рыночный вакуум, эту пустоту, сияющую как брелиант в короне лагерной экономики! Я смотрел на него, всё ещё не понимая, что вообще происходит, мой мозг отказывался перерабатывать этот водопад слов. Его речь неслась вихрем, обрушиваясь на меня сокрушительным градом безумного абсурда, смешивая высокопарные термины с детским восторгом, и от этого кружилась голова. — Вы только посмотрите на них, пристально, вдумчиво взгляните! — он с пренебрежением, но без злобы махнул рукой в сторону шумного, кипящего отряда, словно отмахиваясь от надоедливых, но безвредных мошек. — Сплошная приземлённая гастрономия и низкохудожественный, подзаборный хендмейд! Сплошная физиология потребления! Тоска зелёная да скука смертная! А где, спрашивается, душа? Возвышенная эстетика и преображение? Где искусство, в конце концов? Он снова пристально, почти буравяще посмотрел на меня, и в глубине его насмешливых, весёлых глаз вдруг промелькнула быстрая, словно вспышка, искорка чего-то абсолютно серьёзного, спрятанная за толстым слоем клоунады и наигранного пафоса. — Я, как вы, несомненно, знаете, бессменный глава и единственный высококвалифицированный сотрудник литературно-философского кружка «Острая перфокарта», — он выпрямился с важным видом, — провёл тщательное маркетинговое исследование. И анализ рынка чётко показал — в условиях нынешней жёсткой, я бы сказал, зубастой конкурентной среды, необходимо предложить толпе не просто продукт, а опыт! Не вещь, а услугу! Нечто нематериальное, но незабываемое! И я, — он постучал себя пальцем по виску, — я знаю, какую именно! Он выдержал эффектную, нарочитую паузу, заставив повиснуть в воздухе напряжение, затем наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах яблочного сока с корицей, и прошептал с пафосом, будто сообщая величайшую государственную тайну, способную перевернуть мир: — Салон красоты и преображения «Две букашки»! Эксклюзивно для представителей многообразной фауны нашего лагеря! Ну, и для вожатых, — снисходительно добавил он, — если будут хорошо себя вести и демонстрировать должный уровень эстетического развития. Я — отвечаю за креатив, концепцию и общее художественное руководство, вы — за… — он отступил на шаг и оценивающе, с прищуром взглянул на меня, с головы до ног, — за ваш уникальный, мрачноватый, декадентский брутальный шарм и создание нужной, подлинно богемной, несколько мистической атмосферы. Я буду главным стилистом, визионером и, если угодно, шоуменом, а вы… моим суровым, молчаливым, но кристально справедливым ассистентом и телохранителем эстетики! Представляете? Аквагрим в виде шедевров абстрактного экспрессионизма в смысле слова Лабиринт! Причёски «а ля растрёпанный гений, только что сотворивший революцию в науке»! Мы перевернём их убогие, спящие представления о прекрасном! Мы будем творить! Он стоял, сияя от восторга собственной гениальной идеи, его лицо было обращено ко мне в ожидании реакции, словно он ждал взрыва аплодисментов или хотя бы одобрительного кивка. А я просто смотрел на него, на этого сумасшедшего, непредсказуемого человека в разноцветных носках, который словно ураган ворвался в моё выстраданное одиночество, в кокон из молчания и стыда, с совершенно бредовым предложением открыть парикмахерскую для обитателей лагеря, и чувствовал, как та самая каменная, ледяная скорлупа, что сковывала меня изнутри, даёт едва заметную, но такую важную трещину, сквозь которую пробивается лучик чего-то похожего на недоумение, смешанное с диким любопытством. Я молчал, застыв на месте, пытаясь мысленно переварить этот оглушительный водопад чистого, концентрированного безумия. Салон красоты? С этим... этим сумасшедшим, неудержимым клоуном в разноцветных носках, который, кажется, только что свалился на меня с какой-то другой, более шумной и бесшабашной планеты? — Я... — мой голос прозвучал сипло, глухо и неуверенно, словно давно не смазанная, ржавая дверь в заброшенном доме, которую пытаются открыть впервые за много лет. — Я не... не умею... это всё... Я вообще не понимаю, о чём вы. Но артем уже не слушал, его мозг, похоже, перескакивал с одной гениальной мысли на другую с скоростью света. Его лицо озарилось новой, ещё более ослепительной и безумной идеей, глаза вспыхнули, как два огонька. — А, понимаю! Скромничаете! Естественно, естественно! Истинная гениальность часто стесняется сама себя, прячется в раковину неуверенности! Но мы это исправим! Мы расколем этот панцирь! — Он снова с силой схватил меня за руку, на этот раз его хватка была не цепкой, а энергичной, полной безудержного, заразительного энтузиазма, словно он делился со мной чистой энергией творчества. — Наш союз, мой друг, — это не просто деловое партнёрство! Это сплав двух непризнанных гениев, двух полярных вселенных, столкнувшихся в великом космическом танце судьбы! Их — он театральным кивком головы указал на шумный, галдящий холл, откуда доносились возгласы о гадании и катании в тележках — не поймут. Ограниченный, приземлённый размолвок не готов к нашему головокружительному полёту! Но мы-то с вами знаем! Что истинное, подлинное искусство всегда рождается на стыке безумия и одарённости, на лезвии бритвы между гениальностью и сумасшествием! И, не дав мне опомниться, прийти в себя или хоть как-то воспротивиться, он поволок меня за собой, как ураган несёт сорванный с крыши лист. Я почти не сопротивлялся, парализованный оглушающей абсурдностью всего происходящего, пленённый этой безумной энергией, которая вырывала меня из трясины собственных мыслей. Мы пронеслись вихрем мимо озадаченных, поднятых бровей Голден Чиз и задумчивого, тихого вздоха Моцареллы, выскочили на улицу, залитую ярким, почти ослепляющим утренним солнцем, и артем, не сбавляя шага, почти бегом повлёк меня через всю площадку к самой дальней, почти забытой беседке, скрытой в прохладной, густой тени разлапистых, молчаливых елей. — Вот! Идеальное, просто сакральное место для нашего будущего арт-террора! — торжественно объявил он, вваливаясь внутрь и наконец-то выпуская мою уже занемевшую руку. Беседка была старой, почерневшей от времени и дождей, деревянной, с потрёпанными, шершавыми скамьями и массивным столом, испещрённым поколениями вырезанных имён, сердец и загадочных символов. — Уединение! Атмосфера творческого хаоса! Ничто не будет отвлекать наших будущих клиентов от великого таинства преображения! Он с грохотом швырнул на стол свой ранец с принтом пианино, который оказался на удивление объёмным и, судя по звуку, до отказа набитым всяким хламом. артем принялся вытряхивать из него содержимое с лихорадочной, неукротимой энергией фокусника, достающего из шляпы бесконечные ленты. Вот на стол с лёгким стуком полетели и покатились во все стороны десятки пузырьков с лаками для ногтей всех мыслимых и немыслимых цветов радуги, от ядовито-розового и кислотно-зелёного до густо-чёрного, как моё настроение. Вот появилась целая охапка разноцветных, пёстрых резинок для волос, заколок с блёстками и пластиковых расчёсок с треснувшими зубьями. Потом он с торжеством извлёк несколько потрёпанных, засаленных коробочек с тенями для век с перламутром и помадами самых сомнительных, вызывающих оттенков. Завершающим аккордом этого безумия стала целая упаковка блестящей, переливающейся мишуры, которую он принялся с энергией белки, готовящейся к зиме, раскидывать по скамейкам и вешать на потрескавшиеся балки беседки, превращая заброшенное место в подобие логова экстравагантного волшебника. — Твори! Выплескивай на бумагу всю мощь своего нераскрытого гения! — скомандовал он мне, с какой-то фантастической ловкостью сунув в неподвижные руки большой, слегка помятый лист ватмана и целый веер фломастеров, которые, казалось, материализовался из воздуха прямо в его пальцах. — Вывеска! Наш фирменный знак! Наша визитная карточка! Пусть она будет... пронзительной до самого настоящего крика! Вызывающей слёзы восторга и лёгкую, щемящую зависть у всех непосвящённых! Я тем временем займусь наведением творческого перфоманса и подготовкой рабочих мест для наших будущих клиентов! Я стоял с огромным листом бумаги в руках, совершенно ошеломлённый, абсолютно парализованный этим каскадом безумия, и просто глазел на него, на это живое воплощение хаоса, мелькающее передо мной. А потом, сам не знаю почему, мой взгляд упал на его сосредоточенное, вдруг ставшее серьёзным и не по-детски увлечённое лицо, на то, как он с важным, почти священным видом вешает очередную блестящую нитку мишуры на сучок старой балки, словно это драгоценная гирлянда, и что-то глубоко внутри, в самой сердцевине моей апатии, дрогнуло и неловко перевернулось. Уголки моих губ, против моей воли, сами собой поползли вверх, образуя на моём лице первую за долгое время робкую, неуверенную улыбку. Это было дико нелепо и до идиотизма абсурдно. Но в этом безумии, в этой самой нелепости, был какой-то странный, сумасшедший, но единственно верный смысл. Я почти машинально опустился на шершавую, потрёпанную скамейку, отодвинул пузырёк с ядовито-зелёным лаком, грозивший опрокинуться, и положил перед собой чистый, девственный ватман. Рука, будто сама по себе, потянулась к самому толстому, угольно-чёрному фломастеру. Я не стал выдумывать ничего сложного, никаких шедевров. Просто нарисовал двух жуков — один весёлый, с растрёпанными усиками и маленькой птичкой киви на голове, другой — угрюмый, задумчивый, прячущийся в тени, с крошечной кисточкой в лапке. И вывел сверху корявыми, нарочито небрежными, будто выцарапанными буквами: «САЛОН “ДВЕ БУКАШКИ”. ПРЕОБРАЖЕНИЕ С УКУСОМ. ИЛИ БЕЗ». артем, проносясь мимо с очередной охапкой разноцветных заколок, бросил беглый взгляд на моё творение, замер на секунду, застыв как вкопанный. — Гениально! — прошептал он с неподдельным, почти благоговейным восторгом, его глаза расширились. — Абсолютно, потрясающе, прям до мурашек! В этом есть всё: тонкая ирония, горький намёк на вселенскую боль, тлен, бренность бытия и... и лучик надежды! Они, несомненно, будут ломиться в очередь! Сносить двери! Умолять о преображении! Он с почти религиозным трепетом схватил вывеску, отыскал на дне рюкзака прилипший кусок размякшей жвачки, который, казалось, тоже был предусмотрительно припасён для такого высшего случая, и с торжеством прилепил её на самом видном месте у входа в беседку. Я сидел на скамейке и смотрел, как он носится по нашему импровизированному салону, превращая его в подобие пёстрого, блестящего цыганского табора, и впервые за долгое-долгое время чувствовал в груди не привычную, тяжёлую, как свинец, пустоту, а лёгкое, почти невесомое, щекочущее недоумение и смутную, едва зарождающуюся искру интереса. Возможно, этот сумасшедший визионер в разноцветных носках был по-своему прав. Может, это и был единственно верный, пусть и абсолютно безумный, способ пережить всё это — не прятаться в раковину, не хоронить себя заживо, а сделать из своего клейма, одиночества, всей боли и абсурда — самое громкое, нелепое и запоминающееся шоу на свете. Лёгкий, почти невесомый ветерок, пахнущий хвоей и нагретой солнцем древесиной, лениво играл разноцветными лентами мишуры, развешанной артемом с присущим ему хаотичным изяществом. Они шелестели и весело, чуть слышно постукивали о потрескавшиеся, шершавые балки старой беседки, словно перешёптываясь между собой о нашем чудесном предприятии. Я уже не просто сидел, а по настоянию нового знакомого, подчиняясь какой-то странной, гипнотической силе его энтузиазма, пытался рассортировать целую гору разноцветных резинок для волос — чёрные к чёрным, красные к красным, кислотно-зелёные к таким же ядовитым подружкам. Занятие это казалось мне столь же бессмысленным, сколь и неожиданно умиротворяющим; монотонность действий убаюкивала тревогу, превращая её в лёгкий фоновый шум. артем в это время с важным видом алхимика, готовящего волшебный эликсир, расставлял пузырьки с лаком на самой широкой скамейке, выстраивая их в строгом, почти математическом порядке спектра — от огненно-алого через все оттенки радуги к глубокому, ночному индиго. — Итак, — вещал он, отступая на шаг, чтобы полюбоваться на своё творение, заложив руки за спину. — Основная палитра готова к принятию первой, нетерпеливой клиентуры. Осталось лишь дождаться... Его слова оборвались, повиснув в воздухе. Сзади, со стороны узкой, петляющей между ёлками тропинки, донеслись лёгкие, но уверенные, быстрые шаги, а потом — несколько весёлых, нетерпеливых, барабанящих ударов по ажурным, местами прогнившим прутьям беседки, словно кто-то отбивал залихватскую дроль пальцами. Мы обернулись почти одновременно, как по команде. В проёме беседки, залитые потоками слепящего утреннего солнца, которое вырисовывало их силуэты золотым контуром, стояли они. Холибери — вся сияющая, будто впитавшая в себя всю энергию утра и теперь излучающая её обратно в мир ослепительной улыбкой и горящими азартом глазами. В её сильной, смуглой руке был увесистый, набрякший пакет, набитый чем-то мягким, цветным и безумно интересным, судя по очертаниям. А своей другой, такой же крепкой и уверенной рукой, она держала за запястье Лили, словно таща сюда ценный, но немного упрямый приз. Девушка выглядела так, словно её привели сюда против воли, застуканную за чем-то очень стыдным. Она не смотрела прямо на нас, её взгляд был упрямо устремлён куда-то в сторону, на покрытый старой корой ствол сосны, а свободной рукой она нервно, непрерывно теребила и скручивала край своей белой рубашки, будто нагло вычлененной с заката эпохи Романовых. На её обычно бледных щеках играл лёгкий, но явственный, смущённый румянец, выдававший внутреннюю бурю. Она казалась хрупким, пойманным мотыльком на фоне неукротимой энергии Холибери. — Привет, букашки! — звонко, без тени сомнения или неловкости, провозгласила Холибери, широко улыбаясь так, что казалось, будто в беседке стало светлее. Её глаза, яркие и живые, как две спелые вишни, с безудержным любопытством окинули наше импровизированное, блестящее мишурой «заведение», выхватывая каждую деталь: корявую вывеску, разложенные на лавке лаки, и меня с пучком резинок в полном оцепенении. — Мы прослышали, что тут открывается нечто эпохальное! Место, где творят самую настоящую, ни на что не похожую красоту! Можно к вам? артем, конечно же, взорвался от восторга, словно его только что подключили к сети высокого напряжения. — Можно? — воскликнул он, подпрыгивая на месте так, что зазвенели и закачались все пузырьки с лаком, угрожая опрокинуться. — Да это же не просто можно! Это стратегическое пополнение! Вы — именно тот кадровый резерв, в котором остро нуждается наша растущая, амбициозная корпорация! Проходите, присаживайтесь на самые лучшие места, становитесь частью великого! Частью легенды! Он засуетился, смахивая мишуру с одной из самых целых скамеек с преувеличенной галантностью, представляя им наш «салон» с такими пафосными и размашистыми жестами, словно он швейцарский портье в самом дорогом отеле мира, пропускающий избранных внутрь. Я же замер как вкопанный, сжимая в потной руке пучок разноцветных резинок, ощущая, как пол уходит из-под ног. Взгляд мой самопроизвольно упал на Лили, и наши глаза встретились всего на одну, стремительную долю секунды — ровно настолько, чтобы я успел увидеть в её взгляде ту же самую неловкость, растерянность и смущение, что тяжёлым, холодным кольцом сжало и моё горло, не позволяя сделать вдох. Она быстро, почти испуганно отвела глаза, сделав вид, что её невероятно заинтересовал причудливый, вырезанный кем-то давно узор на столешнице старого стола. Холибери, ничуть не смущаясь натянутой, вибрирующей атмосферой, энергично втащила девушку внутрь, как будто та была нерешительным щенком, и с присущей ей силой опустила свой увесистый пакет на скамейку рядом с моими разбросанными фломастерами, отчего те подпрыгнули. — Мы не с пустыми руками, кстати! — торжествующе объявила она, с хрустом разрывая пакет и начиная выкладывать его содержимое, как Дед Мороз подарки из мешка. — У меня тут, смотрите, просто тонны всего: блёстки всех калибров и расцветок, стразы на липучке — просто прилепил и красота! Безопасные ножницы с фигурными лезвиями, чтобы вырезать звёздочки из цветной бумаги, ну и просто тонны, горы, залежи заколок... А Лиля... — она с нежностью обняла за плечи смущённую, пытающуюся сжаться в комок подругу, — Лиля у нас просто волшебница в плетении кос! У неё руки из самого что ни на есть правильного места растут! Она может заплести что угодно и в кого угодно, хоть в ёжика! Лили что-то тихо и смущённо пробормотала в ответ, кажется, «перестань, Холи, ну что ты», и её лицо, и без того розовое, залилось таким густым алым румянцем, что казалось, вот-вот испарит всё её скромное естество. артем уже вовсю кружил вокруг новоприбывших, как гиперактивная, но безобидная пчела при виде нового, невероятно перспективного и сладкого цветка. Его энергия, казалось, умножала сама себя, отражаясь от их присутствия. — Косы...— вдохновенно прошептал он, замирая на мгновение с таким видом, будто ему явилось самое прекрасное видение в мире. — Да это же именно тот недостающий пазл, та самая финальная нота, которой не хватало нашей многослойной концепции! Мы совершаем эволюционный скачок! От радикального парикмахерского авангарда — к утончённой классике, но пропущенной через призму души! Гениальное, стратегически верное дополнение! Он лихо схватил несколько пузырьков с самым невообразимым, ядовито-ярким лаком и с грацией фокусника принялся демонстрировать их Холибери, вращая флакончики в воздухе. Та, в свою очередь, с не меньшим энтузиазмом кивала, её глаза блестели, и она тут же выдавала поток идей: «А давай сделаем им градиент от фиолетового к золотому!» или «А можно акцентные полоски, как у зебры, только гламурнее!». А я сидел, забившись в самый глубокий угол беседки, куда едва доставали лучи солнца, и просто наблюдал за этой сюрреалистичной картиной. За Лили, которая, кажется, начала потихоньку оттаивать, как весенний снег, под одновременным, оглушительным напором солнечной энергии Холи и ураганного безумия артема. Она уже отпустила край своей рубашки, и осторожно, с задумчивым видом перебирала принесённые заколки и резинки, раскладывая их по видам и цветам, организуя из хаоса подобие упорядоченной системы. Наблюдал за Холибери, которая без всякого спроса уже вешала гирлянду из дешёвых, но бьющих в глаза страз на самую видную балку у входа, громко и весело объявляя на всю округу, что «так будет веселее и вообще сразу видно, что у нас тут не скучно!». Время внезапно сжалось, стало плотным, упругим и ощутимым, как натянутая струна, готовая вот-вот дрогнуть и издать чистый звук. Сквозь густую хвойную листву пробивались уже не просто лучи, а целые залпы праздничного, почти что театрального солнца, разбрасывая по полу беседки золотых зайчиков. А с главной площади лагеря уже доносился нарастающий, как морской прилив, весёлый, многослойный гул десятков голосов, взрывы смеха и первые, пробные аккорды музыки из колонок. Ярмарка официально начиналась, и мир вокруг замер в предвкушении. В то время как в нашей маленькой беседке, похожей на сумасшедший аквариум, царил творческий хаос на грани прекрасного апокалипсиса. артем и Холибери, стоя на одной шаткой скамейке и держась друг за друга для равновесия, с жаром спорили, куда же пристроить главную «звезду» — ту самую дешёвую, пыльную, но от этого не менее величественную шкуру бурого медведя, которую артем с триумфом притащил откуда-то из самых потаённых недр своего корпуса, утверждая, что это «витрина будущего шедевра». — Он должен встречать гостей у входа, как грозный, но гостеприимный страж! — горячо доказывал артем, вставая на цыпочки и пытаясь с невероятными усилиями набросить тяжёлую, пыльную медвежью голову на самый кончик балки у входа. Шкура пахла нафталином и пылью. — Символ мощи, дикой, неукротимой красоты и того самого «укуса», что заявлен в нашем слогане! Чтобы каждый входящий сразу проникался масштабом наших услуг! — Нет, это стратегически неверно! — парировала Холибери, подпирая снизу тяжёлую, обвисшую тушу, чтобы та не рухнула им обоим на головы. Её лицо покраснело от напряжения. — Он должен быть внутри, в глубине салона! Чтобы клиенты, уже оказавшись здесь, чувствовали себя как в роскошном, хоть и немного эксцентричном, будуаре какого-нибудь безумного гения! Это создаст нужную, сокровенную атмосферу таинства! И он не будет пугать прохожих! Их весёлый, азартный спор, полный самых абсурдных аргументов и взрывов смеха, казалось, заполнял собой всё пространство беседки, вытесняя за её пределы предстартовое волнение и сомнения. Он был таким громким и живым, что почти заглушал нарастающий гул с площади. А на периферии этого буйства, в самом дальнем, затенённом углу беседки, за столом, полностью заваленным разномастными заколками, пакетиками с блёстками и коробочками со стразами, остались мы с Лили. Сидели рядом, почти плечом к плечу, молча наблюдая за этим безумием, и неловкость между нами висела почти осязаемым, плотным облаком, сквозь которое с трудом пробивались звуки спора. Мы были маленьким, примолкшим островком тихого смущения и невысказанных слов в самом эпицентре чужого, но такого заразительного веселья. Я лихорадочно, без всякой цели перебирал стопку бумажных салфеток для аквагрима, делая вид, что поглощён этим "крайне важным" занятием. Лили с предельной, почти болезненной аккуратностью раскладывала кисточки по размеру и мягкости, её тонкие пальцы слегка, но заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение. — Лиль... — наконец выдохнул я, сам не веря, что решаюсь нарушить хрупкое перемирие молчания. Голос мой звучал сипло, тихо и предательски срывался, едва различимый под гомоном. Она вздрогнула, словно от лёгкого удара током, но не подняла глаз, продолжая с упорством упорядочивать уже и так идеально разложенные кисточки, вглядываясь в их ворс так внимательно, будто от этого зависела судьба мира. — Мне... — я сглотнул колючий, неприятный комок, вставший в горле. Слова давались с невероятным трудом, каждое приходилось вытаскивать наружу, как занозу. — Мне жаль... За вчера. За то, что... я наговорил. Я вре... — я поперхнулся, поймав себя на лжи, и поправился, — я не хотел тебя обидеть... Совсем не хотел. Она замолчала, её руки замерли на мгновение, застыв в воздухе с двумя тонкими кисточками. Девушка очень медленно подняла на меня глаза. В её взгляде уже не было той ледяной, непроницаемой стены, что стояла между нами утром. Теперь в её красных глазах читалась лишь усталая, глубокая печаль и та самая, до боли знакомая, тихая, всепонимающая доброта, которая всегда меня и пугала, и тянула к ней. — Я понимаю, — тихо, почти шёпотом сказала она, и её голос прозвучал хрипловато. — Я не знаю, что именно происходит, Ваня. Что там было вчера... почему ты... — она отвела взгляд, снова уткнувшись в кисточки, — но я знаю, что ты не... не плохой. Она произнесла это простое, детское слово — «плохой» — так неловко, так тихо и с такой искренней верой в обратное, что колючий ком в моём горле сжался ещё туже, до физической боли, и в глазах неожиданно предательски заструилось. — Просто... — она сделала маленькую паузу, подбирая слова, глядя куда-то мимо меня, на узлы древесины на столе. — В следующий раз, если что-то такое случится... если будет нелегко... можно просто сказать прямо: «Извини, мне сейчас нехорошо». Правда. Это будет... честнее. И понятнее. Она попыталась сквозь напряжение растянуть губы в улыбке, но получилось кривовато и неуверенно, больше похоже на гримасу смущения. — «Извини, мне нехорошо», — тут же, машинально, почти неосознанно, повторил я её слова, как заклинание, и мы оба на секунду застыли, растерянные этой нелепой синхронностью. А потом оглушительный, ни с чем не сравнимый хохот артема, который в этот момент, пошатнувшись, чуть не свалился со своей шаткой скамейки прямо на медвежью тушу, вырвал у нас сдавленные, нервные, но самые настоящие смешки. Они вырвались наружу, словно прорвав плотину. Та ледяная, невидимая, но такая прочная стена, что выросла между нами прошлой ночью, дала первую глубокую трещину, а затем и вовсе рухнула — не под гнетом идеальных извинений или долгих объяснений, а под невесомой, но всесокрушающей силой чистого, живого абсурда этого момента. — Договорились? — тихо, уже почти без дрожи, спросила она, и в глубине её красных, всё ещё печальных глаз появился крошечный, робкий, но самый настоящий огонёк надежды. Он был таким хрупким, что, казалось, дуновение ветра могло его погасить. — Договорились, — твёрдо кивнул я, чувствуя, как в груди, в самой её середине, становится чуть-чуть, но заметно легче, словно кто-то убрал оттуда тяжёлый, колючий камень, который я таскал в себе всё это время. В этот самый момент Холибери, наконец-то победив в споре, с триумфальным видом стащила неподъёмную медвежью шкуру на пол и с грохотом водрузила её в самом центре беседки, объявив это «роскошным аутентичным ковром, задающим тон всему помещению». — Так! — скомандовала она, отирая пот со лба тыльной стороной ладони и оставляя на коже блестящую полоску от блёсток. — Готово! Выглядит... неповторимо! Незабываемо! Ни на что не похоже! артем лихо спрыгнул со скамейки, чуть не зацепив при этом гирлянду из страз, и с пафосным размахом, будто представляя публике новый дворец, обвёл рукой наше общее, безумное творение. — Дамы и господин! Поздравляю вас с великим свершением! — провозгласил он, и его голос звенел от восторга. — «Салон "Две букашки"», единственный и неповторимый, к приёму первых, нетерпеливых клиентов готов! Теперь — только вперёд, к звёздам Мишлен, вернее, к блестящим, причёсанным и невероятно довольным клиентам! Он с силой протянул вперёд свою руку. Холибери с громким, радостным хохотом сразу же шлёпнула по ней своей — крепкой, смуглой и такой же энергичной. Затем артем повернулся и протянул руку мне, а Холи — Лили. Мы неуверенно, с лёгким, остаточным смущением, но уже без прежней тяжести, присоединились к этому странному, импульсивному жесту. Четыре руки, такие разные, легли друг на друга в центре нашей беседки-салона — энергичная и испачканная фломастером артема, застенчивая, но умелая Лили, крепкая, уверенная Холибери. И моя рука, всё ещё чуть нервно подрагивающая, уже не казалась такой одинокой и чужой в этом сплетении. Снаружи, с главной площади, грянула зажигательная, пульсирующая музыка, мощными волнами накатывая на тихую аллею. Барабаны отбивали чёткий ритм, смешиваясь с весёлыми аккордами гитары, возвещая официальное, полномасштабное открытие ярмарки. Первые возбуждённые, пронзительные голоса, смех и быстрые шаги уже приближались к нашему уединённому уголку, словно стайка пёстрых, шумных птиц. артем, не выпуская нашей общей руки, с силой, с криком «Ура!» подбросил её вверх, словно это был величественный флаг над завоёванной крепостью. — Время зарабатывать на беззубую, но счастливую старость в окружении внуков, которым мы будем рассказывать байки о нашей молодости! Или просто на мороженое! Много-много мороженого! В общем, начинаем, товарищи! Наш звёздный час настал! И будто по мановению волшебной палочки, в этот самый момент в нашу беседку, которая теперь пахла густой смесью краски, сладковатого лака для ногтей, свежесрезанной хвои и пыльной стариной от медвежьей шкуры, хлынул первый робкий, но уже уверенный ручеёк любопытных клиентов. Девочки из младшего отряда, разодетые в яркие, праздничные платьица, с бантами в волосах и глазами, полными неподдельного восторга и лёгкого недоверия, застыли на пороге, разглядывая мишуру, трепещущую на ветру, грозную медвежью голову на полу и самодельную вывеску с двумя забавными жуками. — Ух ты! — прошептала одна из них, самая маленькая, с двумя аккуратными косичками, указывая пальцем на артема, который уже успел принять позу великого, немного сумасшедшего художника, зажав в руке кисть для теней, как скипетр. — Здесь правда делают красиво? Как в сказке? — Здесь, о юная фея, не просто делают красиво! — возвестил артем, с грациозным, почти придворным поклоном приглашая их внутрь, словно они были королевскими особами. — Здесь творят самые настоящие чудеса, способные перевернуть ваше представление о прекрасном! Прошу в наши скромные, но полные волшебства апартаменты! Выберите любой образ: от нежной прекрасной принцессы до грозной повелительницы тёмных миров! Всё в вашем распоряжении! Холибери, как заправский сержант на поле боя, тут же включилась в процесс, ловко хватая первую же заинтересовавшуюся девочку за руку и усаживая её на импровизированный «трон» — старый, покосившийся стул, заботливо укрытый связанным Лили покрывалом. — Тебе какие косички, красотка? — уже по-деловому, без лишних сантиментов, спросила она, её быстрые, уверенные пальцы уже ловко распутывали светлые, тонкие пряди. — Рыбьи хвосты? Французские классические? Может, что-то эдакое, с цветочками и ленточками? Не сомневайся, у нас есть всё, даже самое невообразимое! Лили, робко, но искренне улыбнувшись, кивнула другой, чуть постарше клиентке, с застенчивым интересом разглядывавшей коробку со стразами, и жестом указала на свободный стул рядом. Та, заворожённо глядя на переливающиеся всеми цветами радуги блёстки, послушно села, и тихая, скромная девушка с поистине золотыми руками тут же принялась за работу. Её пальцы, казалось, обрели вдруг собственную жизнь — они двигались быстро, плавно и невероятно уверенно, заплетая сложный, изящный узор, рождая из простых прядей настоящее произведение искусства. А я замер у своего импровизированного «рабочего места» — в самом углу грубого деревянного стола, застеленного пожелтевшей газетой с нечитаемыми заголовками, заставленного целой радугой пузырьков с лаком, которые стояли строгими рядами, как солдаты на параде. Ко мне, семеня босыми ножками по прохладным доскам пола, подошла маленькая, пухленькая девочка с не по-детски серьёзным, сосредоточенным лицом и тщательно, почти до мяса, обгрызенными ногтями. Она выглядела как миниатюрный учёный, пришедший на важный эксперимент. — А можно мне вот такой? — прошептала она так тихо, что я едва расслышал, и указала пальчиком прямо на самый ядовито-розовый, неоново-кричащий лак из всей моей коллекции. — Как у пони из мультика. Самый красивый. Я лишь молча кивнул, слишком ошеломлённый и сбитый с толку этим внезапным доверием, чтобы вообще что-то говорить. Девочка без тени сомнения доверчиво положила свою маленькую, тёплую, ладошку на газету, прямо на чьё-то напечатанное лицо. Мои собственные пальцы, к моему ужасу, предательски дрожали, когда я взял пузырёк, отвинтил крошечную крышечку и обмакнул тонкую кисточку в густую, сияющую жидкость. Я боялся сделать ей больно, накапать на кожу, размазать, испортить всё это маленькое, важное для неё действо. Но девочка сидела не шелохнувшись, затаив дыхание, и смотрела на меня широко раскрытыми, карими глазами, полными безграничного, абсолютного доверия, и это странным, почти мистическим образом успокаивало мою дрожь. Я начал красить. Медленно, затаив дыхание, с предельной тщательностью, выводя на каждом её крошечном ноготке ровный, ослепительно-розовый, неоновый полумесяц. Это было монотонно, почти гипнотизирующе. Не нужно было ни о чём думать, ни о чём говорить. Только смотреть на крошечное, уязвимое ногтевое ложе, чувствовать под пальцами тёплую руку ребёнка и вести кисточку плавными, уверенными движениями, стараясь не выйти за невидимый край. С каждым новым движением, с каждым окрашенным ноготком моя внутренняя дрожь стихала, уступая место странному, сосредоточенному спокойствию. Я полностью погрузился в процесс, отгородившись от общего гама, смеха и музыки, царивших в беседке, создав вокруг себя маленький, тихий мирок, состоящий только из меня и этой маленькой руки. Рядом артем с видом гениального хирурга, выполняющего ювелирную операцию, наносил на загорелую щёчку другой девочки сложный, извилистый узор в виде павлиньего пера, при этом громко и пафосно рассуждая о «глубоком символизме и вечной, вневременной красоте». Холибери бодро напевала что-то под нос, её ловкие пальцы проворно вплетали в густые косы синие шёлковые ленты и деревянные бусины. Лили тихо, почти шёпотом, объясняла своей взрослеющей клиентке, как правильно ухаживать за сложной причёской, чтобы она продержалась дольше. И вот я заметил, что за мной выстроилась уже маленькая, но терпеливая очередь. Кто-то робко пррсил простой прозрачный лак с серебряными блёстками, «как у снежной королевы». Кто-то, мальчик лет девяти, с вызовом требовал чёрные ногти «как у самого крутого вампира». Я лишь кивал, не поднимая глаз, полностью сосредоточенно выполняя свою незамысловатую, но такую важную для них работу. Это был странный, немой, но очень искренний диалог. Они доверяли мне свои руки, свои маленькие пальцы, а я, молча, сосредоточенно, дарил им немного цвета, волшебства из пузырька. И здесь, за этим столом, не было ни насмешливых взглядов, ни шёпотов за спиной, ни тяжёлого ожидания оценки. Только серьёзные, детские лица, внимательно следящие за каждым движением кисточки, и тихое, смущённое, но такое искреннее «спасибо» в конце, от которого что-то теплое и светлое разливалось внутри. Я украдкой, почти боязно, скользнул взглядом в сторону Лили. Девушка не просто заметила это — она, казалось, только и ждала момента, чтобы поймать мой взгляд. Её губы тут же тронула лёгкая, почти невесомая улыбка, прежде чем она снова опустила глаза и погрузилась в плетение замысловатых кос. И в этой улыбке не было ни капли той едкой жалости, что я так боялся увидеть, ни тени неловкости, которая так часто отравляет молчаливое сочувствие. Лишь тихая, спокойная поддержка, безмолвное «я здесь, и всё хорошо», которое прозвучало громче любых слов. В это самое мгновение артем, закончив с павлином, вихрем подскочил ко мне. Он оценивающе, как истинный мастер, окинул взглядом мои скромные труды, и его лицо озарилось восторгом. Он с силой, от которой я чуть не пошатнулся, хлопнул меня по плечу, и в его голосе звенела неподдельная гордость. — Шедеврально, коллега! Просто прекрасно! Ослепительно! — воскликнул он, размахивая рукой в сторону очереди. — Видите, как они на это смотрят? Вы даже не понимаете! Вы не просто красите ногти, вы творите мечты! Вы материализуете детские фантазии! И так же стремительно, как и появился, он умчался к следующей клиентке, оставив после себя шлейф неукротимой энергии. А я снова опустил взгляд на маленькую, теплую ладошку, доверчиво лежавшую в моей. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, осознал, что тяжёлый, холодный камень, что лежал на груди все эти долгие дни, стал чуть-чуть, но заметно легче. Он ещё был там, никуда не делся, но теперь его гнетущую тяжесть скрашивало тихое, монотонное потрескивание кисточки о стеклышко флакона и это тёплое, живое, пульсирующее доверие в моей руке. Время в этой украшенной мишурой и гирляндами беседке постепенно приобрело свой собственный, гипнотический ритм. Оно измерялось уже не минутами и не часами, а бесконечной очередью из маленьких, по-разному доверчиво раскрытых ладошек, которые я аккуратно, с почти медитативной сосредоточенностью, покрывал слоями цвета. Свист ветра, игравшего в мишуре, заразительный смех Холибери, пафосные и восторженные монологи артема и тихие, одобрительные вздохи клиентов Лили — всё это слилось в один сплошной, убаюкивающий, почти что космический гул. Я почти достиг состояния лёгкого транса, механически, с точностью автомата, повторяя заученные движения: открыть пузырёк, провести кисточкой, закрыть, стряхнуть излишки. Очередная пара ног в чёрных берцах приблизилась к моему столику. Я, не поднимая глаз, автоматически принялся расставлять по местам пузырьки с лаком, которые вездесущий артем вечно раскидывал вокруг в своём творческом беспорядке, превращая рабочее место в подобие абстрактной картины. — Какой дизайн хотите? — пробормотал я заученную, уже ставшую родной фразу, уставясь на покрытую разноцветными пятнами защитную газету. — Всё есть в меню. — Я лениво кивнул в сторону приклеенного скотчем листка, где чешкин своим корявым, размашистым почерком вывел настоящие шедевры маникюрного искусства: «Радужное слияние единорога», «Звёздная паль феи» или «Галактический взрыв гаметы». Наступила короткая, почти звенящая пауза, нарушаемая лишь далеким смехом и монотонным жужжанием жизни в беседке. Моя рука уже на автомате потянулась к ближайшему пузырьку с нейтральным прозрачным лаком, щедро усыпанному безопасными серебряными блёстками — беспроигрышный вариант для тех, кто не решается на смелые эксперименты. Я мысленно уже готовился к стандартному кивку и тихому «можно вот этот», но вдруг... — «Тёмный вампирий уксус», — прозвучал прямо передо мной низкий, нарочито бесстрастный и до боли, до самого нутра знакомый голос. Кажется, время не просто остановилось — оно схлопнулось, застыв в этой одной точке пространства между мной и им. Моя рука резко замерла в воздухе, пальцы рефлекторно сжали флакон так сильно, что тонкое стекло угрожающе хрустнуло, а костяшки побелели от напряжения. Весь этот яркий, шумный мирок беседки — гул голосов, музыка, смех Холибери, пафосные восклицания артема — всё это мгновенно отхлынуло, потеряло все краски и звуки, словно гигантская волна накрыла меня с головой, оставив в полной, давящей тишине. В ушах остался лишь нарастающий, пронзительный звон собственной крови, яростно пульсирующей в висках. Я знал этот голос. Узнал бы его из миллиона других. Эту уникальную, чуть приглушенную интонацию — нарочито грубую, отстраненную, но с той самой, едва уловимой, язвительной насмешкой, что пряталась где-то в самых глубинах, заставляя всегда сомневаться и догадываться. Я заставил себя сделать то, что к сожалению стало невероятно сложным действием. Медленно, преодолевая немое, почти физическое сопротивление воздуха, будто двигаясь в густом сиропе, я поднял голову. Передо мной, нахально развалившись на маленьком, явно ему тесном стульчике для клиентов, сидел он. Шедоу. Его поза была кричаще небрежной, демонстративно расслабленной: одна нога в потертом чёрном ботинке была закинута на колено другой, руки сложены на груди, голова слегка откинута. Он выглядел так, будто случайно забрел на чужой праздник и теперь с прохладным любопытством наблюдал за местными странными ритуалами. Но его взгляд... был полной противоположностью позы. Пристальным, острым, колючим, без единой тени улыбки или игры. Он был тяжелым и неотрывным. Смотрел прямо на меня, не мигая, будто просверливая насквозь, игнорируя всю окружающую их суматошную, дурашливую ярмарку жизни, выхватывая из этой вселенной только меня одного. — Что, — его губы, тонкие и насмешливые, едва дрогнули, не складываясь в улыбку, — нет в наличии? А то в меню заявлено. Он почти лениво кивнул в сторону листка с «меню», где корявым и размашистым почерком — действительно было выведено: «Тёмный вампирий уксус (для самых отчаянных)». Я не мог вымолвить ни слова. Казалось, язык прилип к нёбу, став безжизненным и тяжелым куском мяса. Горло сжалось и пересохло намертво, будто перед обслуживанием клиента я наглотался раскаленного песка. Просто силился вдохнуть и не мог оторвать от него взгляда, чувствуя, как предательская, жаркая волна позора и смятения сначала заливает шею горячими пятнами, а потом медленно, неотвратимо поднимается к щекам, наливая их густым румянцем. После вчерашней оглушительной пощечины, от которой до сих пор звенело в ушах, его безумного, унизительного спектакля на глазах у всей толпы, всех тех горьких, обжигающих слов, что повисли между нами тяжёлым, непробиваемым занавесом... он пришёл сюда. Сел передо мной с видом полнейшего безразличия. И с убийственной невозмутимостью попросил покрасить ногти. Это было настолько абсурдно, что у меня попросту отказало сознание, отказываясь складывать эти два несовместимых факта в одну реальность. В воздухе повисла тягучая, невыносимая пауза. И он нарушил её, произнеся тихо, почти интимно, но так, что это прозвучало для меня громче любого крика, пронзая весь окружающий гул насквозь: — Ну? — в этом одном слоге звучала насмешка, вызов, и одновременно какое-то невыносимое ожидание. — Будете работать, мастер? Или ваше искусство только для избранных? Я сделал глубокий, почти беззвучный вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет грудь и на секунду приглушает хаотичный стук сердца. Нужно было успокоиться. Я сжал пальцы в кулак, заставив мелкую, предательскую дрожь утихнуть, и мысленно повторил про себя заклинание: просто работа. Всего лишь работа. Очередной клиент, ничего более. Я решительно стёр с его лица все черты, оставив лишь абрис силуэта. Я не видел перед собой Шедоу. Только руку клиента с длинными, утончёнными, почти аристократически худыми пальцами и аккуратно остро заточенными ногтями. Ничего особенного. Обычная рука. — Дай, — пробормотал я, опуская взгляд на ряд флаконов, и мой собственный голос прозвучал хрипло, со стороны показавшись гораздо твёрже и увереннее, чем я ожидал. Он молча, без единого возражения или язвительного комментария, протянул мне руку ладонью вниз. Его пальцы были удивительно прохладными на ощупь, словно он только что пришёл с зимнего ветра. Я взял её, стараясь коснуться лишь необходимого, минимума кожи, и мысленно отгородившись от осознания, чья это рука, принялся за дело. Движения были выверенными, отточенными до автоматизма за этот бесконечный день: обезжириватель, база, цвет. Я выбрал самый глубокий, почти чёрный вишнёвый лак, который лишь под прямым светом отливал густым, зловещим багрянцем, как запёкшаяся кровь. Работал в полном молчании, с максимальной сосредоточенностью, упираясь взглядом в пространство одного ногтя за другим, словно оно было единственным якорем, спасительной реальностью в этом внезапно поплывшем мире. Закончив с одной рукой, я аккуратно, почти с отстранённой нежностью, направил её под маленькую, гудящую УФ-лампу, которую предприимчивая Холибери где-то раздобыла для ускорения процесса. — Суши, — коротко, почти по-командирски бросил я, уже берясь за вторую его руку, всё так же избегая встречи взглядов. И тут он заговорил. Его голос, низкий, ровный и нарочито бесстрастный, прозвучал прямо над моим склонённым затылком, нарушая гипнотический ритм работы. Казалось, он прорезал шум ярмарки, как лезвие. — Не ожидал тебя здесь увидеть. На ярмарке, — произнёс он, и в его интонации не было ни удивления, ни насмешки. Была лишь констатация факта, холодная и точная. Я не ответил, с удвоенным рвением выводя кисточкой идеально ровную полосу у кутикулы, будто от точности моего движения зависела вся мировая гармония. Он не стал ждать ответа, да, похоже, и не нуждался в нём. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно скользнул по нашей пестрой беседке, дешёвой мишуре, трепетавшей на ветру, огромной шкуре медведя, лежащей на полу, артему, который в этот момент с пафосом размахивал руками, объясняя очередной маленькой девочке в платье принцессы глубокомысленную философию «аквагрима в изначальном смысле слова Лабиринт». — Место, конечно, адово, — констатировал он тем же безразличным, аналитическим тоном, будто оценивал тактическую позицию на поле боя или уязвимости в обороне неприятеля. Его глаза медленно скользили по шатким балкам, яркой, но дешёвой гирлянде, слегка покосившемуся столику. — Но... стратегически верное. Уединённо. Скрыто от основных потоков. Клиентская база специфическая, не разбегутся, жаловаться не станут. Персонал... — он на мгновение задержал взгляд на Холибери, которая с азартом настоящего шамана вплетала кому-то в волосы синие и бирюзовые перья, словно собираясь совершить важный ритуал, потом перевёл его на Лили, сосредоточенно и методично заплетающую невероятно сложную «драконью» косу, — ...подобрался что надо. Энерджайзер, золотые руки и... Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, наконец-то вернулся ко мне, прикованному к руке, и в его глубине, среди привычной насмешки и отстранённости, промелькнуло самое настоящее, неподдельное, почти детское удивление. — ...и ты. С местным психом. чешкиным, — он произнёс это не с презрением или брезгливостью, а с лёгким, искренним недоумением, будто пытался сложить два абсолютно несовместимых пазла, которые никоим образом не должны были сходиться в одной картине. — Подружился, что ли? Нашёл, наконец, родственную душу в буйном помешательстве? Я закончил с последним, безымянным пальцем, аккуратно проведя кисточкой по самому краю, и с глухим, внутренним облегчением отправил и его руку сушиться под гудящую лампу, наконец позволив себе поднять на него глаза. Он смотрел на меня с тем же изучающим, немного озадаченным выражением, будто я был любопытным экспонатом в музее абсурда. — Он не псих, — хрипло, с натугой выдохнул я, защищая в этот момент не столько самого артема, сколько то хрупкое, странное и такое необходимое перемирие, что установилось в этой беседке между мной и всем остальным миром. — Он просто... такой. Энергичный. Мы просто... — я запнулся, чувствуя, как предательский жар снова подступает к щекам, и отчаянно замахал рукой, словно пытаясь отогнать назойливую муху и рассеять это неловкое напряжение, — коллеги. По ярмарке. Временные знакомые. Ничего такого... особенного. Но я не успел договорить, найти более убедительных слов. Как из-под земли, материализовавшись из самого воздуха, пропитанного запахом лака и сладкой ваты, вырос артем, сияя во всю невероятную ширину своего лица. Он стремительно, с размаху обнял меня за плечи, прижав к себе с такой силой, что я ахнул и чуть не грохнулся со своего хлипкого табурета. — Коллеги?! — возмущённо, почти трагически воскликнул он, тряся свободной рукой, в которой, как скипетр, была зажата кисть, испачканная до рукояти синей акриловой краской. — Что ты такое говоришь, мой мальчик! Да мы же гениальный творческий тандем! Две половинки одного целого, разбросанные по вселенной и воссоединившиеся во тьме обыденности! Мозг и рука! Безумие и порядок! Пламя и фитиль! Мы не коллеги, мы — братья по разуму, по кисточке, по лаку! Затерянные в пустыне серости и нашедшие друг друга у родника вдохновения! Лучшие друзья! Побратимы! Он радостно, с полной самоотдачей потряс меня в своих объятиях, а я замер, чувствуя, как жарко и неловко становится в его железной хватке, под восторженными и немного недоумевающими взглядами окружающих и пристальным, колючим взором Шедоу. Я пытался слегка высвободиться, сделать движение, чтобы отодвинуться, но артем, не замечая моего дискомфорта, держал мёртвой, непоколебимой хваткой истинного друга, совершенно уверенного в своей правоте. Шедоу, наблюдавший за этой сценой с театральным, почти циничным интересом, не проронил ни звука. Он не шелохнулся, застыв в своей позе, лишь его глаза, холодные и всевидящие, медленно поднялись от своих свежевыкрашенных ногтей, с которых ещё не до конца сошёл липкий блеск, и перевели тяжёлый, оценивающий взгляд на меня. В его тёмных, колючих, как осколки антрацита, глазах не было ни тени удивления, ни вспышки злости, ни даже привычной насмешки. Лишь плоская, бездонная, ледяная пустота, и сквозь неё — какое-то новое, окончательное, бесповоротное понимание, которое легло на его черты мраморной маской. — Лучшие друзья, значит, — буркнул он себе под нос, и слова эти прозвучали тихо, почти приглушённым шёпотом, но они врезались в меня, в самое нутро, острее и болезненнее любого крика. В них не было ни капли эмоций — ни горечи, ни иронии. Просто холодная, безжалостная констатация факта. Окончательный приговор, вынесенный без права на обжалование. В этот момент УФ-лампа отключилась с тихим, почти деликатным щелчком, словно поставив точку в нашем немом диалоге. Он медленно, с какой-то отстранённой грацией, вынул руки из её фиолетового свечения, повертел ими перед лицом, изучая глянцевый, почти чёрный лак, который жадно поглощал и тут же отражал весёлые, суетливые блики мишуры, словно насмехаясь над всей этой дурашливой ярмаркой. — Ничего так, — буркнул он вскользь, больше самому себе, констатируя технические характеристики работы, чем обращаясь ко мне с благодарностью или одобрением. Затем, с лёгкостью хищника, поднялся со скрипящего стула, резким, привычным движением отбросил непокорную прядь белых волос со лба и, не удостоив взглядом нашу общую, копилку, куда все бросали монеты, ещё раз мельком, с холодным безразличием профессионального оценщика, взглянул на свой маникюр, повертел кистью руки, будто проверяя, не стесняет ли его что-то в движениях, не нарушил ли лак привычную свободу. Не сказав больше ни слова, не кивнув на прощание, не бросив последнего взгляда ни на меня, ни на всё ещё сияющего артема, он развернулся на каблуках и пошёл прочь, не оборачиваясь. Его спина была идеально прямой, абсолютно негибкой и неприступной, словно высеченной из единого куска гранита. Он шагал через пеструю, гомонящую толпу, и люди инстинктивно, на каком-то подсознательном уровне, расступались перед ним, образуя узкий коридор, словно чувствуя исходящий от него волнами морозный холод и непререкаемую ауру отчуждённости. Всё ещё зажатый в железных, неослабевающих объятиях ликующего артема, я смотрел, как его чёрная, поглощающая свет куртка растворяется, тает в разноцветной, весёлой, невежественной толпе. А внутри, под маской спокойствия, всё сжалось в один тугой, болезненный, колючий комок отчаяния и бессилия. Он всё понял неправильно. До самого основания, до последней капли. И теперь эта стена между нами, и без того высокая, выросла ещё на десятки метров, стала ещё толще, неприступнее, и пробить её, достучаться, казалось, уже не было никакой возможности. Никогда. Не в силах пошевельнуться я провожал взглядом удаляющуюся фигуру, всё ещё ощущая на кончиках пальцев призрачную, ледяную прохладу его кожи. Она будто выжгла меня изнутри. А в ушах стоял оглушительный, всепоглощающий звон, в котором тонули обрывки весёлых голосов, задорная музыка с эстрады и беззаботный детский смех — весь этот шумный, яркий мир, внезапно ставший мне чужим. Мозг отчаянно сигнализировал: нужно глотнуть холодного, свежего воздуха, просто вдохнуть, не думая ни о чём. На автомате я отодвинулся, пробормотав артему что-то невнятное про «отойти на минуту», и выбрался из пёстрой, нагревшейся от солнца и тел беседки, где витал сладковатый запах ваты и жареной карамели и пошагал прочь, не видя ничего вокруг, кроме цветных пятен, в которые сливались ярко украшенные беседки и счастливые лица людей. Было невыносимо, физически мучительно оставаться здесь. Рядом с этим салоном, с доверием детей, которого я был недостоин, заботой артема, печальными, преданными глазами Лили. Всё это стало для меня сейчас неподъёмным грузом, давившим на плечи с силой тяжести целого мира. Я пошёл, почти бежал, пробираясь сквозь весёлые толпы, по направлению к центру площади. На пути чуть не столкнулся с маленьким мальчишкой лет восьми, который с восторгом тащил за руку старшую сестру к лавке с вязаными зверятами. Резко остановившись, малыш запрокинул голову, чтобы посмотреть на помеху, увидел моё лицо, светлые, почти белые волосы, гетерохромные глаза, чёрную метку на щеке — всю мою иноприродность. Его наигранный, радостный ужас перед сказочными монстрами мгновенно сменился на самый настоящий, первобытный страх. Он резко шарахнулся в сторону, заслонившись сестрой, как живым щитом, и прошипел, тыча в меня пальцем: — Инопланетянин! — Что... прости? — только и смог я выдохнуть. Мой собственный голос прозвучал глухо и бессмысленно, словно доносился из-под толстого слоя воды. Девушка, смущённо покраснев, потянула брата прочь, что-то бормоча ему укоризненно про «нельзя так» и «не показывай пальцами на людей». Но её взгляд, короткий и быстрый, скользнувший по мне поверх головы ребёнка, был не столько осуждающим, сколько настороженным, изучающим. Она проверила. На всякий случай. Чтобы убедиться, что её брат не ошибся в своей оценке. Внутри у меня всё окончательно оборвалось и рухнуло в бездну. Колкие слова прохожих, ледяной, безмолвный уход Шедоу и теперь это всё сложилось в одну безупречную, невыносимую и кристально ясную картину. Общество не просто наклеило на меня ярлык. Оно поселило меня в этом нём, сделав его моей единственной реальностью.