На первой полосе

      В Хогвартсе не бывает тихо. Хогвартс гудит, как пчелиный улей: бытует легенда, что, если приложить ухо к стене и прислушаться, можно различить гул той самой древней магии, на которой держатся своды замка. Впрочем, для этого наверняка будет нужно, чтобы смолкли все прочие звуки, а такого здесь не произойдет никогда.              Хогвартс говорит не смолкая, сотней голосов наперебой, и всегда – разное, но с недавних пор – преимущественно об одном. С того самого дня, как в школу прибыл – с феерией, будто бы наперед задавая тон – новый ученик, все разговоры в конечном счете сводятся к его персоне.       На Гриффиндоре уверены, что новичка сразу взяла в оборот напористая Натти: поручение декана проводить его до Хогсмида исполнила со всей присущей ей ответственностью отличницы; так что теперь они вместе сбегают из замка буквально каждую неделю – но кто считает? Разве что констебль Сингер, то и дело возвращающая этих двоих под конвоем – уже не вопиющий случай, а что-то вроде местной традиции, – да профессор Онай, которая на днях уже и вовсе жаловалась мадам Когаве, что «этот мальчишка хуже обезьяньей оспы». Кажется, как раз после того, как незабвенная парочка, по слухам, летала над замком на гиппогрифах. Хотя это своими глазами видел один Люкан Шумсби – а вот про оспу слышала по меньшей мере половина пятого курса. Словом, по части прорицаний новичка в конце года однозначно ждут проблемы: как справедливо заметил Леандер Прюэтт, «хуже матери в профессорском кресле может быть только будущая теща».       На Пуффендуе новичка между собой зовут «самой фантастической тварью»: ничего личного, просто Поппи Свитинг не удостаивает вниманием никого, кроме таковых, однако для него по какой-то неведомой причине сделала исключение. То ли кавалер такой же блаженный и готов вместе с ней лизать жаб, то ли сам настолько запоздал с обучением как раз потому, что раньше был жабой – а поцелуй истинной любви, как водится, положил конец проклятью. Так или иначе, Поппи, вчерашняя скромняжка, уже не первую ночь проводит вне спален – появляется, по словам соседок, на самом рассвете, сияющая не хуже золота в Зале Трофеев, а потом вприпрыжку бежит в Большой Зал, чтобы до завтрака успеть пошептаться с ненаглядным. Вроде как даже знакомство с бабушкой обсуждали – глядишь, не сегодня-завтра объявят о помолвке. А там и свадьба не за горами – в Запретном лесу, с гиппогрифами да лунтелятами в приглашенных. Каждой твари по паре и все такое – чем не иллюстрация?       Когтевранцы сплетен не разносят – во всяком случае, за пределы своего факультета – то ниже их достоинства. Да и к чему пересуды, если ни от кого из обитателей башни и так не укрылось, что поначалу Амит Таккар восхищался новичком почти как своими любимыми звездами, делился с ним телескопом, хвалился направо и налево, что наконец-то нашелся тот, кто оценил его владение гоббледуком – зато после первой и единственной совместной вылазки куда-то в окрестности враз растерял весь энтузиазм и с той поры подчеркнуто держит дистанцию (точнее, шарахается от бывшего приятеля, как от боггарта). Очевидно, свидание пошло не по плану, хотя не то чтобы у него вообще были шансы: гоббледук и романтика – сочетание ненадежное. Когтевранцы не делают ставок, но если бы делали, единогласно сошлись бы во мнении, что виноват именно Амит. Шутка ли: парень четыре года обнимался с одним телескопом, тогда как новичок заводит друзей играючи, с первых минут знакомства. Право слово, жаль, он не на Когтевране – здесь бы в полной мере раскрыли и этот, и прочие его таланты. Да и синий галстук на нем смотрелся бы лучше – аккурат в тон глазам.       Слизеринцы в ответ на попытки остальных выглядеть осведомленными только посмеиваются украдкой. Главную битву они уже выиграли – заполучили новичка в свои ряды; и с того момента его секреты не выходят за пределы факультета – неписаное правило. Летает над побережьем наперегонки с Имельдой – на здоровье: та собственными руками обезглавит первого, кто хоть словом обмолвится об ее поражении. Ныряет в озеро ради Грейс, а затем и Нериды – имеет право. Потворствует Сэллоу с его сомнительными затеями – что ж, пожалуйста. В конце концов, школьная пора уроками вовсе не ограничивается, а парню нужно наверстать аж четыре года. И пока это не в ущерб факультету – пусть делает что вздумается. На Слизерине своих не осуждают.       Алекс Тревельян и рад бы рассказать о себе из первых уст, но его не спрашивают – люди куда охотнее делятся собственными проблемами, а про него додумывают небылицы. Каждый шаг будто под светом софитов, каждое действие – повод для пересудов. Будь в Хогвартсе школьная газета – захватил бы единолично первую полосу. Впору и вовсе не выходить из гостиной, да от однокурсников не спасет и это – например, от Себастьяна. Особенно от Себастьяна. Себастьян и из-под земли достанет, чтобы предложить очередной – теперь-то уж точно успешный! – план по спасению сестры. И Алексу правда искренне ее жаль, но в конце концов, они едва знакомы – виделись всего дважды! – а он не член семьи Сэллоу, чтобы быть настолько вовлеченным в их беду. Уж точно не до того, чтобы все разговоры сводились лишь к этому, а самое долгожданное письмо – от единственного человека, чьей сове он действительно обрадовался! – тоже оказалось посвящено делам Себастьяна.       Впрочем, именно это и стало последней каплей – доказало, что все идет не туда, и подтолкнуло самому расставить приоритеты.  Без сомнения, лучшее решение с момента прибытия в замок. А может, и за всю жизнь, если повезет.       Оминис Мракс никому ничего не говорит – отчасти потому, что с большей охотой закинул бы по плюй-камню в каждый чересчур трепливый рот, а отчасти просто потому, что разделять тайны чертовски приятно. Пока школа с ее сотней голосов предполагает, додумывает и порой городит совсем уж откровенную чушь, Оминис единственный из всех знает правду.       Правда – за дверью древнего скриптория, в переплетении рук, на кончиках пальцев, касающихся с невесомым трепетом, и торопливых, точно впрок, поцелуях в уютном полумраке. Здесь нет места ни однокурсникам с их болтовней, ни важным задачам, ни – с недавних пор – даже Себастьяну. Здесь – безопасность и тишина, что звучат громче всяких слов и, как в кокон, укрывают нежное, едва зародившееся чувство.       В неумолкающем и неугомонном Хогвартсе Салазар Слизерин надежно хранит драгоценный секрет своего потомка.