Спи, мой друг озорной

Карета медленно покачивалась по заснеженной дороге. Лошади, с усилием переступающие копытами, рассекали сугробы, а их сбруя звенела, как музыкальный инструмент, мелодию которого Лэйн находила то веселой и праздничной, то пронзительной, нежной и почти печальной. Завернувшись в шубу, она рассеянно поглядывала в окно — вдали мерцали огоньки деревни, едва заметные в плотном тумане зимнего вечера, и изредка, в свете тусклого фонаря, висящего под крышей кареты, мелькали смутные силуэты сосен и берез. Кира дремала у нее на плече, но на каждом глубоком ухабе вздрагивала, приоткрывая глаза. «Уже приехали?» — шептала она. «Еще нет, — отвечала Лэйн, сама почти убаюканная этой странной, дремотной красотой заснеженной Сибири. — Дорогу замело. Поспи еще». Лошади, глухо переступающие копытами, продолжали свой путь. «Ненавижу это место», — пробормотала Кира, должно быть, во сне. Когда огни поместья, наконец, замаячили в темноте, сердце Лэйн странно сдавило. Карета замедлила свой ход, и лошади, тяжело переводя дыхание, остановились у ворот. Лэйн подалась вперед, приподнимая шубу, через окно всматриваясь, как замелькали тенями фигуры слуг. Ворота скрипнули, и карета, осторожно пробираясь по дорожке, проехала к крыльцу. Лэйн потрясла за плечо Киру, когда дверь с хрустом открылась. В воздухе тут же остро запахло зимним холодом. Несколько слуг в темных ливреях подоспели, чтобы помочь дамам выйти из кареты. Один из них открыл дверь, другой держал под руку длинный меховой ковер, чтобы девушки не застудили ноги на снегу. — Добро пожаловать, — произнес один из слуг. Лэйн оглянулась вокруг: на заснеженной дорожке, стояли другие экипажи, и в свете уличных фонарей кузова карет и сани блестели от лака. Поместье возвышалось над заснеженной площадью. Белые колонны поддерживали ажурный балкон, а над входом высился барельеф с гербом. Что-то тоскливо защемило в груди Лэйн, но она приказала себе не раскисать и держаться с достоинством. — Вот это пурга, — Кира натянула ворот шубы почти до носа. — Интересно, все ли гости добрались до поместья или кого-то все же замело по дороге? — Зима, — печально улыбнулся слуга. Нечто покорное и смиренное прозвучало в его голосе, и зима, будто почувствовав власть над этим местом и людьми, насильно попыталась забраться в рукава и ворот шубы Лэйн. Она зябко и опасливо поежилась. Слуга засуетился вокруг них. — Госпожи, вы совсем замерзли. Прошу, пройдемте. Слуги помогли им подняться по ступеням в дом. Внутри поместья, в теплой и светлой прихожей, они аккуратно сняли с них шубы. Лэйн оправила подол своего тяжелого бархатного платья. Кира скучающе оглядывала помещение. Гости медленно заполняли холл: шуршали юбки, где-то звенели бокалы, мужчины узнавали своих знакомых и тут же заводили разговоры о торговле или политике, а дамы рассыпались в комплиментах туалетам других дам. Лэйн не знала здесь никого, кроме Киры — и, конечно, самого хозяина поместья. Слуги уже предлагали им шампанского, но Лэйн отказалась, продолжая неспешно озираться по сторонам. Кира слегка толкнула ее плечом и подбородком указала куда-то в толпу: — Вон там. Все посматривает на нас втихую. Жуткий тип. Взгляд Лэйн встретился с его взглядом — светлым и чистым, как солнечное небо зимой. Он стоял в центре, в темном фраке, высокий, с уверенной, при этом чуть расслабленной осанкой, его светлые волосы были аккуратно зачесаны назад, и никогда бы Лэйн не смогла в описании этого мужчины использовать слово «жуткий». Он слегка наклонил голову, сдержанно улыбнувшись, затем обратился к разговаривающей с ним даме: «Рад видеть вас в нашем доме, прошу насладиться вечером», и двинулся к ним. Кира хмыкнула, и Лэйн чуть ли не ткнула ее локтем в грудь. — Добрый вечер, — произнес Борис таким тоном, как если бы они не виделись довольно долго, а встреча была неизбежной. Он поцеловал руку Лэйн. — Госпожа, — он наклонился, чтобы поцеловать руку Киры. — Очень рад вашему приезду. Надеюсь, ваш путь был не слишком утомителен. — Путь был долгим, но это того стоило, — ответила Кира вежливо, при этом ее улыбка оставалась слегка насмешливой. — Рада возможности увидеть, наконец, ваше изысканное поместье. — Борис, — просто ответила Лэйн. Она вдруг увидела, как его взгляд спустился на ее шею. Приказав себе не краснеть, она добавила: — Поездка, признаться, увлекла меня. — В самом деле? — потрясенно уставилась на нее Кира, поправляя перчатку. Лейн чуть склонила голову, пряча легкую улыбку. — Что я могу сказать. Сибирь сурова, но в этой суровости есть что-то завораживающее, — она совсем не умела быть изысканной. Прозвучало плоско и манерно и все же учтиво. — Интересный выбор слов, — кивнул Борис, и в его тоне вдруг пропала всякая легкомысленность. Он посмотрел на Лэйн прямо, ясно и внимательно, как тогда, когда сказал ей, что они чем-то похожи. Звучал он так, будто верил, что нашел родственную душу. Лэйн тогда вдруг сжалась внутри, и молча согласилась с ним, внезапно не найдя в себе сил, чтобы разубедить ни его, ни себя в том, что души в себе не чувствует и даже не знает, что это такое. Может, сама поверила в это тогда. Сейчас ей хотелось быть честным с ним, и она встретила его серьезный взгляд, так же без улыбки. Конечно, он обманывался на ее счет — в чем они могли быть похожи, как она могла понять его, если даже себя не понимала? Взгляд Борис стал задумчивым и отстраненным, как будто мысли его куда-то провалились, затерялись в пурге, свирепствующей за стенами поместья, затем тихо, как секрет, он сказал: — Я так часто и сильно желаю покинуть эти места, но, оказавшись на чужбине, тоскую по ним почти до слез. Кира открыто прыснула, даже не прикрыв рот рукой. Борис смущенно улыбнулся. Лэйн отвернулась, не ответив на его улыбку. — Воистину. Похоже на гипноз. Очаровывает даже против воли, — в голосе Киры, хоть и язвительном, прозвучала некоторая двусмысленность. Каким-то образом, они говорили с Борисом на одном языке — не только русском, но еще и на языке подтекста, не так уж и хорошо Лэйн освоенным. Бориса было трудно читать. Он не был прозрачен. Лэйн вспомнила, что знала кого-то такого же нечитаемого, непостижимого… Из глубины холла раздался приглушенный звук скрипки, а затем медленные переливы рояля. Борис хлопнул в ладоши, как будто сам хотел привести себя в чувство. Он сказал: — Музыка зовет. Позвольте мне сопроводить вас в бальную залу? Он протянул руку Лэйн, и та приняла ее. Он слегка потянул ее на себя, крепче прижимая к груди так, что она могла чувствовать, как быстро бьется его сердце. Другую руку он протянул Кире, затем повернулся к гостям: — Господа и дамы, прошу вас в залу — бал начинается. Гости быстро прервали светские беседы, с нетерпением разорвали свои кружки, кавалеры предложили дамам руки. Кто-то поправил перчатки, кто-то сделал последний глоток шампанского. Двери в залу уже распахнули слуги, и под мягким светом люстр гости начали движение. Несколько взглядов устремились на Лэйн и ее спутницу. Быть может, потому, что они были иностранками, а быть может, из-за того, что хозяйский интерес к Лэйн уже стал предметом негромких пересудов. Когда они неспешно шли сквозь анфиладу, Борис незаметно наклонился к уху Лэйн: — Оно вам очень к лицу. Лэйн сразу поняла, о чем он. Она дотронулась до нежно-зеленых камней на ожерелье, чуть теплых, согретых ее кожей. — Вот как? — Лэйн не повернула головы, но уголки губ тронула улыбка. — Все комплименты дарителю. — По правде говоря, он не мог по достоинству оценить его красоту, пока оно не оказалось на вашей шее. Зал стремительно наполнялся гостями. Свечи в тяжелых канделябрах отбрасывали теплый свет на лакированный паркет, а домашний оркестр уже готовился взять первые ноты полонеза. Борис мягко отпустил руки обеих дам и затем поклонился им:        — Дорогие дамы, я буду рад разделить с вами этот вечер, но сейчас позвольте мне пригласить одну из вас на первый танец. Кто из вас удостоит меня этой чести? Как и всегда, вежливый, элегантный и учтивый. Повадки, как у барчонка. Лэйн вдруг почувствовала себя немного дерзко. Она нежно пожала руку Кире. — Мне бы хотелось немного отдохнуть после поездки. Кира, ты ведь хорошо подремала в карете? Кира бросила на нее злобный взгляд. Борис чуть наклонился к ней с покорным видом. — Должна предупредить вас, я не самый изящный танцор, — проворчала Кира, принимая его руку. Одними губами она прошептала Лэйн: «Почему?». Борис повел ее в центр зала. Лейн слышала, как он успокаивающе обратился к Кире: «Это больше прогулка под музыку, чем настоящий танец». Слуга остановился перед Лэйн, предлагая ей напиток с серебряного подноса. Сбитень в хрустале переливался на свету, словно жидкий янтарь, и от него жарко пахло медом и корицей. Рядом на подносе покоились маленькие изящные креманки с вареньем из черной смородины, ломтики лимонов и горка сахарной пудры. На столиках у камина, заметила Лэйн, дымились фарфоровые чашки с горячим шоколадом — рядом на блюдцах лежали засахаренные фиалки. Оркестр в дальнем углу начал первые аккорды полонеза — мягкое вступление скрипок, затем торжественные флейты, затем рояль — его глубокие, плавные, но бодрые аккорды задали ритм. Борис вел Киру расслабленно, при этом невидимо, едва ощутимым напряжением ладони задавая ей направление. За ними последовали другие пары. Рядом с Лэйн проскрипел чей-то голос: — Он так похож на своего деда. Лэйн обернулась на гостью — женщина преклонного возраста смотрела на танцующие пары с нескрываемой печалью. Она перевела взгляд на Лэйн. — Елизавета Павловна Щербатова, — представилась женщина. Лэйн вежливо кивнула ей. — А вы — наша дорогая американская гостья. Весь Ротков из-за вас на ушах стоит. Лейн совсем не хотелось узнавать, почему. Вместо этого она спросила: — Вы знали деда Бориса? — Знала? О, конечно знала. Когда-то мы с ним также открывали бал. Танцевали с ним, как Борис танцует с вашей подругой. И потом, — закашлявшись, она приложилась к бокалу с горячим сбитнем. — Как же хорошо смягчает горло. Вкус моей молодости, — она вдруг указала на бархатные диванчики за их спинами. — Эти старые ноги совсем меня не держат. Бесполезные, засохшие, как ветки, на которых уже ничего не вырастет. Только, может, еще больше бородавок. Присядем, моя дорогая. Лэйн последовала за ней, присаживаясь на мягкую обивку глубокого темно-лилового цвета. Елизавета Павловна, тихо вздохнув, откинулась на спинку дивана и снова отпила из бокала. — И потом мы танцевали всю ночь. Я отказала всем кавалерам, и даже своему жениху ради этого человека. Скандалисткой прослыла, но что уж тут поделаешь. Таким он был загадочным, основатель этого города. И красивым, бесспорно, — слегка прикрыв покрасневшие глаза, она рассеянно погладила подбородок, сплывшую мягкую кожу под ним. — Уже тогда про него ходили эти слухи. Вы, наверняка, слышали их. Лэйн выпрямилась на своем месте. Глядя, как Кира, приподняв подол своего платья, обходила по кругу, стоявшего на одном колене Бориса, Лэйн вдруг ощутила, как будто легкий холодок прошелся вдоль позвоночника. Она кивнула своей собеседнице. — Он превратил эти слухи в развлечение. Борис, наверняка, последует этой традиции, — Елизавета Павловна слегка наклонилась к Лэйн и понизила голос: — Вам нравятся спиритические сеансы? — Я не верю в приведений, — ответила Лэйн с вежливой улыбкой. — Я тоже. Но, что если отвечают вовсе не они? — Вам отвечали? — Со мной всякое случалось, — загадочно отозвалась Елизавета Павловна. — Знаешь ли, что это были места до того, как основали Ротков? — Дикие сибирские леса. Шаманизм? Анимизм? Вы это имеете в виду? Елизавета Павловна задумчиво покивала. — В любом случае, в их обрядах я не разбираюсь. Но Борис мог бы и соригинальничать. Прости мне мое любопытство — мозг слабеет с каждым годом, и манеры стали подводить меня, как и ноги. Но как вы с ним познакомились? — На охоте, — ответил Лэйн почти машинально, даже не задумавшись о своих словах. Она почти залпом допила пряный напиток. Горло и желудок обожгло, и этот огонь внутри Лэйн нашла неожиданно приятным. — Он чуть не пристрелил меня, приняв за дичь. — В самом деле? — глаза Елизаветы Павловны загорелись интересом. — Так вы охотница? — Нет, я… — Лэйн нахмурилась, пытаясь вспомнить о том, как оказалась в этом лесу. — Нет, я упала… Наконец, пары, разошедшиеся в стороны, поклонились друг другу, и Борис, взявший за Киру за руку, вернул ее в колонну. Он слегка раскраснелся, но ни одна прядка не выбилась из его прически. Лэйн вдруг очень сильно захотелось увидеть его растрепанным. Если она бы танцевала с ним, она заставила бы его волосы растрепаться. — Может быть, он действительно хотел пристрелить меня, но промахнулся, — вырвалось у Лэйн. Она прижала ожерелье к своей коже, и жест показался ей привычным. Слишком привычным. И как давно у нее появилась эта привычка — дотрагиваться до ожерелья, чтобы успокоить себя? — Моя дорогая! — ахнула Елизавета Павловна. — Как можно… — Нет, простите, — Лэйн замотала головой. — Сама не знаю, что говорю. Это все глупости. Кира уже шагала к ней широким шагом, насупившись, сжав ладони в кулаки. Изящная, словно лесная нимфа. — Борис редко промахивается, — Елизавета Павловна вдруг притянула Лэйн за плечо и зашептала в ухо: — Не забивайте голову этими глупыми слухами. Вы здесь, чтобы повеселиться сегодня. Не отказывайте ему в следующем танце. Мой вам совет. «Я не собираюсь», подумала Лэйн. Кира почти свалилась на диван рядом с ними. Елизавета Павловна потянулась к вееру и изящно обмахнулась им, бросив на Киру оценивающий взгляд. — Ты опозорила меня на весь свет, — простонала Кира, не обратив внимания на пожилую даму. Она бесстыдно выставила лодыжки из-под платья и, поморщившись, стала растирать их. — Романов не знал о чем со мной разговаривать. — Ты выглядела прекрасно, — миролюбиво заверила ее Лэйн. Она хотела представить Киру своей собеседнице, но вдруг музыка сменялась новой, чуть более живой, и перед ними, щелкнув каблуками, возник молодой офицер — с ослепительно белыми перчатками и чуть насмешливым прищуром. — Сударыни, — произнес он, слегка поклонившись им. — Позвольте представиться: штабс-ротмистр Глебов. — Алексей Степанович, — Елизавета Павловна подала ему руку для поцелуя. — Смилуйтесь, отзовите свое приглашение. Ножки у меня уже не как у молодых барышней. Я лучше тут поскучаю. — В такую-то метель, Лизавета Павловна, и у меня колени еле разгибаются. Лэйн едва заметно склонила голову, с ленивой вежливостью, словно женщина, привыкшая к вниманию. Она оглядела его пригнанный мундир, начищенные до зеркального блеска сапоги, золотой аксельбант. Тонкая, почти жеманная линия рта, уверенность позы, в которой было что-то театральное — перед ней стоял мужчина, очевидно, привыкший быть замеченным. — Если я не ошибаюсь, этот танец еще не обещан никому? — непринужденно осведомился он, протягивая ей руку. Лэйн, слегка приподняв подбородок, приняла его ладонь. — Не ошибаетесь. Я здесь почти никого не знаю, и ни с кем о танцах не договаривалась. В зале пахло теплым воском, лавандой и дорогими духами. Паркет скользил под ногами. Глебов держал ее легко, но цепко, его рука на ее талии была неподвижной, словно каменной. Он попытался развлечь ее светской беседой, но Лэйн слушала вполуха и почти не отвечала ему, больше стараясь приспособиться к ритму своего партнера. В какой-то момент его хватка усилилась, движения стали более жесткими, направляющими, и, Лэйн, улыбнувшись, мягко сжала его руку. — Какая неуклюжая досталась вам партнерша. Должно быть, уже пожалели, что пригласили. — Это ничего. Вы прекрасны. Я больше переживал, что моя партнерша не находит меня интересным собеседником… «Сам-то думает, что я холодная и скучная, как рыба. В чем-то может он и прав». Вокруг нее вращались пары, музыка звучала все живее. Лэйн чувствовала, как шаги становятся все увереннее, когда Глебов чуть заметным наклоном головы приглушил ее движение, давая знак, что время для смены партнера. Он мягко отпустил ее руку, взгляд его был каким-то тяжелым. Лэйн почти не успела понять, что произошло, как ее ладонь коснулась плеча другого мужчины. Он аккуратно подхватил ее, его руки спокойные, слегка пружинили, и вел он не грубо, свободно, и может даже, слишком плавно. На одну его ногу Лэйн уже наступила. Борис добродушно улыбнулся, чуть покружил ее, и снова поставил перед собой, аккуратно придерживая за талию. — Алексею Степановичу я тоже все ноги оттоптала — с притворной печалью вздохнула Лэйн. — Вас это хоть чуть-чуть позабавило? — Нет, напротив, я стала слишком сильно стараться. Лэйн прикрыла глаза, слегка откинув голову, будто собираясь завалиться в обморок. Борис рассмеялся над этим, да так, что слегка покачнулся — и сам чуть не наступил на ногу Лэйн. — Бедное замученное дитя, — проворковал он. — Вам необязательно танцевать, если не чувствуете желания. Не думайте об этикете — здесь собрались люди, так скажем, свободные и непредвзятые. Мужчины, будьте уверены, найдут себе партнерш для танцев, а дамы, быть может, даже больше. Вам же это ни к чему. — После этого танца, вряд ли уж кто-то решится. — Не думаю. Не устоят. Лэйн насмешливо улыбнулась и покачала головой. — Вам необязательно стараться угодить мне, — прежде чем Борис успел возразить ей, она добавила: — Вы уже угодили. — Может прозвучать неприлично, — Борис вдруг замедлил свои движения, и Лэйн почти толкнулась в него. Он поднес их соединенные руки к лицу, и быстро, легко и очень нежно дотронулся губами до тыльной стороны ее ладони. — Но я почти не старался. Лэйн посмотрела на него с укоризной. — Ну, хвастайтесь. Вот бы вам все такие непритязательные доставались. — Нет, я совсем не имел в виду… — но пора было меняться партнерами. Лэйн легко оттолкнулась от его рук, даже не взглянув на то, как он смутился. Это могло бы доставить ей удовольствие, но Лэйн была гордой. Она приветливо улыбнулась Алексею Степановичу, и он улыбнулся ей в ответ. — Заскучали по мне. — Немножко, — ответила она вежливо. — Романова находите скучноватым? — С чего вы взяли? — Даже не знаю. Холенный, улыбчивый, ты ему слово — он тебе «понимаю, братец, принимаю». Вас вот только друг другу представили, а он уже делает вид, что вы всю жизнь знакомы. На светских вечерах никогда не снимет свою маску. Не достучишься до него, до сути его. — А что у него под маской, вы знаете? — Да все что угодно. Мы с ним как-то охотились — он был тих, тише обычного. Собранный. Не улыбался, не веселился. Может, это у него под маской? Ничего. Я говорить плохо про него не хочу, не подумайте. Охотник он хороший. Родственнички у него были, конечно, своеобразные, — добавил он задумчиво. — Значит, не так уж он и скучен, — сказала Лэйн резко, сухо и бескомпромиссно. На ноги больше ему не наступала и говорить с ним совсем расхотела. Глебов молчал с ней за компанию какое-то время, затем вдруг хмыкнул и слегка отстранил ее от себя, поглядев как будто оценивающе. Мол, а ты ведь понимаешь, про что я. Лэйн постаралась придать своему виду еще большую безразличность. — Не то слово подобрал, — поправился Алексей Степанович каким-то насмешливо-елейным тоном. — Не скучный, нет. Не обижайтесь за него. Лэйн не ответила, на том и разошлись. Он бросил на нее хитрый взгляд на прощание. Подумал, наверняка, что она защищает Бориса, но это слова об охоте снова вдруг что-то задели в ней, встревожили, взволновали мысли и тело. Как и при Елизавете Павловне, она погладила ожерелье, внезапно прохладное, и от этого она зябко поежилась. Кира, больше не танцующая, вдруг выпрямилась при приближении Лэйн. Она посмотрела на нее, белая, словно стена пурги за окнами, и как будто чем-то напуганная. — Ты тоже мерзнешь здесь? Видела, как ты вздрогнула. Лэйн покачала головой. — Нет, мне тепло. Хорошо отапливают, да и народу много. Может, сквозняк? — Я как будто одна это чувствую. Вот, — она стянула с рук перчатки и протянула ладони Лэйн. Действительно, как ледышки. Лэйн села рядом с ней и принялась растирать их. Пробормотала только: «Может, у тебя с циркуляцией что-то…». — Мне холодно. В груди странное ощущение, будто… Она не успела договорить. Музыка вдруг замедлилась, почти стихла. Одна из дам, стоявшая у бокового входа, сдержанно, но уверенно, подала знак распорядителю бала. — Господа, антракты наступают! — произнес он, раскланиваясь и слегка наклоняя голову. Слуга поспешил донести этот сигнал и другим. Гости, освободившись от вальса, поправили свои платья и фраки и направились к накрытому белоснежной скатертью столу в одном из дальних залов. Там уже стояли блюда на серебряных подносах — холодные закуски, фрукты, легкие вина, шампанское, и разные угощения с загадочными французскими названиями. Тихие разговоры, смех, весёлые взгляды перемешивались с шумом серебряных приборов и перезвоном хрустальных бокалов. — Милостивые дамы и господа, ужин подан! Слуга в костюме, держа поднос, подал каждому из гостей карточки с указанием, где они могут разместиться за длинным столом. Борис стоял у входа в зал, приветливо кивал входящим и мягким жестом указывал слугам, кого куда проводить. Мужчины и женщины чередовались: кавалеры по правилу садились слева от дам — дама по правую руку требует внимания, заботы, бокала вина, поданного вовремя. Почетные гости — престарелый генерал в отставке с супругой и вдовствующая княгиня — заняли места ближе к центру стола, где должен был сидеть хозяин. Борис, не желая нарушать приличий, всё же позволил себе каплю вольности и пригласил Лэйн сесть хоть и не рядом с ним, но так, чтобы она оказалась чуть по диагонали, через одного гостя. Так он мог видеть её лицо, ее улыбки, ее взгляды, направленные на него, слышать ее смех, если бы Лэйн действительно могла и хотела смеяться. Кира села рядом с ней, все еще бледная, тревожно заламывающая руки. Слуги подали первое блюдо — крем-суп из сельдерея с трюфельным маслом — Борис слегка кивнул, и ужин начался. За столом царила не тишина, но ровный, культурный гул голосов — говорили о театре, о новых произведениях Шопена, морозах и том, как чудесно украшен зал. Борис держался ровно, почти безмятежно, но взгляд его все чаще скользил к Лэйн, внимательный, настойчивый — но она, если и поворачивала голову в его сторону, то едва задевала глазами, скучающе и отрешенно. Пар поднимался над чашами, густой сливочно-грибной запах перебивал все остальные. Слуга объяснил дамам, что за закуски стояли на столе — румяные vol-au-vent с куриной печенью, œufs mimosa, фаршированные каперсами и желтками. На серебряных блюдах лежали ломтики galantine de veau, заливное из телятины, украшенное петрушкой и кусочками студня, и рядом, сверкая глазурью, — terrine de gibier, дичь, уложенная в желе с пряными травами. Между блюдами — хрустящие корзиночки с pâté de foie gras, тонкие тарталетки с рийетом из утки, прозрачные дольки лимона и винограда, горка маринованных огурчиков. Очевидно, что Кира не была впечатлена. Лэйн посматривала на нее с беспокойством. Она подала ей шампанское, но Кира, тихо поблагодарив ее, оставила бокал в стороне. Лэйн слышала, как Борис нахваливает поваров — ему подали оленину — сырое мясо, тонко нарезанное, в лимонном соке, с каплями масла и пряными травами, как объяснил Борис своему соседу. — И вы это просто… едите? — Да. А вы бы не стали? — Мясо без огня, сырое, кровь… Это же, простите, первобытно. — Не первобытно, — сказал Борис. — Это рационально. Употребление в пищу сырого мяса и крови, которое так шокирует городского жителя, — давний обычай народов Северо-Западной Сибири. И не просто обычай — это профилактика цинги. Мой олень, конечно, приготовлен более изыскано. У ненцев другой рецепт. Они называют это блюдо нгайбат. Но его едят и ханты, и энцы, и коми. Мясо берется прямо руками, макается в свежую кровь и срезается у зубов ножом. Самыми вкусными считаются печень, почки, поджелудочная, горло, язык, нижняя губа и костный мозг из ног. — Какой-то запредельный натюрморт. Сырые органы? — Именно. Сердце, кстати, варят, а кончик языка отдают огню — в жертву. Все остальное — в пищу. — И кровь пьют? — Из кружки. Потом горячий чай. Иногда кровь сливают в очищенный желудок, туда же нарезают мясо или рыбу. Через несколько дней всё это ферментируется, подквашивается — получается блюдо с густым соусом. Едят руками. Вкус не привычный, но насыщенный. «Конечно, он пробовал. И этого оленя, наверняка, поймал сам», подумал Лэйн мрачно. — Какой ужас. Как это по-варварски, — не удержалась дама, сидящая подле собеседника Бориса. Он чуть повернулся к ней, его голос оставался таким же спокойным и мягким. — Варварство — это не способ есть, а способ смотреть на других, как на дикарей. — Да, вы правы, — смутилась дама. — Вы, конечно, правы. И все же это как будто другой мир. — Так и есть. Русские землепроходцы, кстати, питались точно так же. Хотели выжить — ели, как местные. Без лишних вопросов. И жили дольше тех, кто упирался. — А зачем вы это едите сейчас? Борис слегка приподнял брови: — Это? Это всего лишь карпаччо из оленины. Я не настолько эксцентричный. Лэйн не стала слушать дальше. Она немного похлебала суп — сильный грибной вкус трюфелей и нежная сливочность бульона впечатлили ее настолько, что она смилостивилась и решила удостоить благодарным взглядом Бориса, как-никак, пригласившего ее к себе. Два бокала розового тоже сделали свое дело. Она даже планировала миролюбиво улыбнуться ему, но вместо этого чуть не вцепилась в скатерть стола, потрясенная. Лицо Бориса — все такое же безмятежное, спокойное, нежное и мечтательное, вот только губы и подбородок все измазаны в крови. Он поднял на нее взгляд… — Опять вздрогнула. Ты тоже это чувствуешь? Лэйн взглянула на Киру. — Что чувствую? — У меня как будто в груди все обрывается. Как будто вот-вот упаду. А там холод. Не тот, что за окном, Лэйн — там холод. И ничем не согреешься. Понимаешь? — Здесь тепло… — промямлила Лэйн и снова посмотрела на Бориса. Тот, занятой беседой со своим соседом, уже вытирал рот салфеткой. Лейн опустила бокал, и взяла Киру за руку. — Ты не упадешь. Держись за меня. — Хорошо, — ответила она без своего привычного сварливого тона. — Держусь. Лэйн сильнее сжала ее холодную ладонь. Подали второе блюдо — «филей говяжий по-купечески с грибным соусом и картофелем по-деревенски». Мясо таяло на языке, маслянистое, с легким дымным привкусом от печи; грибной соус с землистым, чуть сладковатым вкусом был прекрасен и пряные ломтики картофеля, жареные в гусином жире до хрустящей корочки, были сладкими и мягкими внутри. Лэйн только попробовала всего по кусочку, но когда принесли следующее блюдо — перепелку, фаршированную трюфелями и зеленым виноградом — есть ей уже не хотелось. Но она сказала Кире: — Поешь, хотя бы попробуй. Наберись сил. — Излишества. Что потом будут делать с недоеденными блюдами? — Не знаю. Тут много слуг. Кира скривилась. — Я помню, как еще недавно голодала — но сейчас вся еда как будто воняет резиной. Не хочу даже смотреть на нее. — Выпей вина, может, согреешься. — Я не пью. — Ты капризничаешь, — пожурила ее Лэйн неуверенным голосом. Кира хмыкнула и ничего не ответила. Весь ужин они просидели молча, взявшись за руки, и, должно быть, выглядели, как дикарки. Соседи по столу иногда обращались к ним, но Лэйн отвечало вяло и неохотно. Взгляда Бориса она избегала. И старалась не вздрагивать внутри от звука его голоса. Музыка заиграла издалека — нежный мазурковый аккорд. Борис поднялся из-за стола, делая знак. Мужчины вставали следом, подали руки дамам. Кто-то поправляли банты на платьях, перчатки, кто-то засмеялся громче и неприличнее, чем за столом, кто-то пил остатки шампанского прямо стоя. Лэйн все так же держала Киру за руку, а та, сжав губы, осматривалась вокруг с ошалелым видом. — Могу ли я иметь честь? — произнес негромкий голос. Совсем тихий, чуть напряженный, будто даже напуганный. «Нежелающий спугнуть добычу», подумала Лэйн, может быть, чересчур цинично. Он стоял слишком близко. Чужое дыхание коснулась ее лба, прядка волос, выбившаяся из прически, слегка колыхнулась. Лэйн помедлила, заправляя ее за ухо. Ее пальцы замерли, затем задумчиво прошлись по шее, пока не задели цепочку ожерелья. Борис тихо выдохнул, почти замучено. Лэйн уже подбирала слова, чтобы отказать ему и посидеть с трясущейся, как цуцик, Кире, как та вдруг притянула Лэйн к себе — неожиданно и неприлично, вжав ее тело в свое, влажно мазнув губами по ее уху: «Отвлеки его, я кое-что проверю». Лэйн никак не могла, ни остановить ее при Борисе, ни спросить, что она задумала. Кира так же резко оттолкнула ее от себя. Борис продолжал стоять с протянутой рукой, очевидно, не заботясь о том, что выглядит как нищий на подаяние или как сильно отчаявшийся мужчина. Когда Лэйн подняла глаза, она увидела, как он смотрит на нее — взволновано, вопросительно, настойчиво — и не сказав ни слова, вложила руку в его. Прикосновение его пальцев было легким, нежным и прохладным, даже через ткань перчаток. Они прошлись в танцевальную залу, встали напротив друг друга. Лицо его было таким, каким его Лэйн видела чаще всего — напряженным, задумчивым, и, пожалуй, уставшим. Она вспомнила слова Глебова, что нет у него ничего под маской. И все же кое-что было, кое-что прорвалось сквозь нее — чуть заметное облегчение, ласковая улыбка и слова, чуть на выдохе, как будто до этого он задерживал дыхание. — Я почти смирился, — сказал он. — Что нам не случится вот так постоять друг напротив друга. На паркете. Держась за руки. — Это разве важно? — ответила она. — Поговорить можно и без танца. Постойте со мной где-нибудь, поговорите. Насчет рук не уверена. — Хотите, думайте, что я жадный, — он слабо усмехнулся. — Но мне такого мало. — Все-таки хотите подержаться за руки… — Хочу, — сказал он серьезно и мрачно, опустив голову, как в знак покаяния. — Хочу. Вы даже не представляете как сильно. Он держал ее осторожно, почтительно. Ладони холодные, но его взгляд — теплый, живой, глубокий. Лэйн заглянула в его светло-голубые глаза — никак она не могла перестать сравнивать этот цвет с цветом зимнего неба, когда сквозь облака вдруг пробивалось солнце. Цвет был идентичным. К солнцу, хоть и не греющему зимой, человек, истосковавшийся, измученный темнотой, стремился всем своим существом. Лэйн, хоть и не росла в этих краях, но все равно эту простую истину понимала. — Я не знаю некоторые фигуры… Могу запутаться. — Не переживайте. Я буду вести осторожно. Так легко было поверить ему. Когда он тихо и нежно сказал убитому им лосю: «Тебе там будет лучше», она взглянула на него, на этого незнакомца — на усталость в глазах, на напряженные складки возле губ. Будто забирать жизнь — это всегда слишком много. Лэйн тогда вздрогнула изнутри — и почувствовала. Боль, похожую на любовь. Тоску, похожую на возвращение. Она почувствовала… себя? И всё бы было так просто — верить ему. Желать его. Желать его руку на своем лице. Возле своих губ. Все могло бы быть по-другому — но вдруг ее сердце застучало, а внутренности свело судорогой, когда на уголке его рта она заметила темное пятно. Кровь спряталась там, где ее не смогла достать салфетка и теперь горела, притаившаяся, как проклятая метка. Лэйн отпустила его руки, но вместо того, чтобы отойти, она вдруг схватилась за его плечи, с силой сжав ткань на рукаве. Борис чуть выдохнул. Его повело: веки затрепетали, а губы приоткрылись, как будто он только и ждал более грубого прикосновения. Лэйн протянула его к себе — но не для поцелуя. Обхватив его шею руками, она прижалась губами к его уху и прошептала: — Что бы ты сделал со мной, не закрой я тогда дверь на щеколду? Борис дернулся в ее руках, кожа под ее губами вспыхнула жаром, он тяжело задышал, как зверь, готовый взбрыкнуться. Лэйн сжала его сильнее, прошептала, намеренно дотрагиваясь губами до покрасневшей, но нежной, как шелк, мочки уха: — В тот день. Когда ты зарезал Амира. Борис все же вырвался из ее объятий, но только потому, что Лэйн ему позволила. На его лице — ни вины, ни раскаяния. Не было никакого: «Там тебе будет лучше», Борис не жалел, а Лэйн, конечно, была дурой. Она вдруг почувствовала, как будто запыхалась, как тогда, когда он гнался за ней, а она даже не знала, что это он. «Я почти даже не старался». Хотя бы теперь он не прятался — смотрел на нее ясно и понимающе. — Я не знаю никого по имени Амир. — Ты перерезал ему горло.       — Я перерезал горло многим, — сказал он таким же беззаботным, чуть рассеянным тоном. Лэйн чуть не отшатнулась от него, но он снова взял ее руки в свои и даже покрутил, как того требовал танец. — Как ты можешь… как ты… — Это было непросто. Иногда — это словно резать шелк. Ткань или кожа сами распадается в твоих руках. Но этот ваш… Амир? С ним пришлось постараться. Хотел наверняка. Хрящ на горле, не такой крепкий, как кость, но твердый — тогда нужна опора. Трахея тоже вся из хрящей. Пришлось схватить за плечи одной рукой, а другой… — Я не просила подробностей. — Ты спрашиваешь, зачем. Потому что он мешал. Он мог напасть на меня. Но разве будет тебе этого достаточно? Лэйн отвела взгляд. Она все еще продолжала двигаться в танце, но вяло и безвольно, как тряпичная кукла, которой управлял Борис. Это было, как надо. Как должно быть. Она позволила ему тогда и позволяет ему сейчас, обессилившая. — Это ремесло. Это то, что я выбрал, и никогда больше я не обвиню в этом кого-либо. Мой выбор. Я усерден в том, что требует точности. Но болью не наслаждаюсь. Я должен это делать, потому что только я сделаю это чисто и правильно. И никогда не пройду мимо раненного зверя. — Амир не был ранен. — Мы все ранены. Не пойми меня неправильно — я не санитар леса. Но это место проклято. Все, кто сюда пришел — прокляты. Я один из них. — «Тебе там будет лучше» — это твоя мораль? Так ты это оправдываешь? — Нет, это не мораль. Это — конец моего существования, отсроченное на долгое время. Мое безумие унаследованное. Я должен продолжать. Я не могу иначе. Мне нет оправданий, и искать их я не собираюсь. Тебе тоже не стоит. Лэйн посмотрела на него, и то, что отразилась на ее лице Борису понравилось — он нежно и почти кротко улыбнулся ей. Она почувствовала желание сделать ему больно. Она впилась ногтями в его ладонь, но Борис даже не вздрогнул. — Я видел это в тебе. Когда ты держала нож у горла Киры. Ты тогда засмеялась. Я впервые слышал твой смех. Первый раз — и последний. Я впервые видел, как горят твои глаза. Чистая, неприкрытая радость. Ты это чувствовала? Ты торжествовала? — Значит, убивая, ты торжествуешь? — Когда-то торжествовал. Первый раз — самый запоминающийся. Я чувствовал себя героем древнегреческой трагедии. Я заплакал — и это было совершенное мгновение. Я оплакивал убитого, но внутри торжествовал, даже не веря, что поступил правильно — просто знал теперь, что проклят отныне, убийца и грешник, весь перемазанный в крови, прижимающий холодную сталь ножа к разгоряченному лбу. Знать было легче. Мне стало легче. Так всегда бывает — когда понимаешь, что назад пути нет? «Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине…» — Ибо нет в нем истины, — Лэйн почти содрогнулась, но не о страха. — Да. Сейчас… Все заканчивается. Но, как я сказал, это не остановить. Я убийца — отныне это мой долг. Это правда, что я пытался порвать с этим: я уезжал, занимался благотворительностью, отмаливал грехи в церкви, как будто существовал тот, кто мог бы простить меня. Был порядочным и усердным прихожанином. Но это неправильно. Пытаться забыть — значит предать, оскорбить память жертв. Сделать все напрасным. Но если уж делать — надо делать правильно. Тогда все не зря. Тогда и сам начинаешь верить. Тогда и легче об этом думать. Лэйн смотрела на него долго, слишком долго — танец закончился, и начался новый, но их руки все ещё были сцеплены, и они больше не двигались. Его пальцы чуть дрожали. Она не отпускала. — Так скажи, — прошептала она тихо, почти ласково. — Как бы ты убил меня? Прорвавшись в комнату, где я спряталась. Борис вздрогнул. Не потому что вопрос застал его врасплох — он будто знал, что он прозвучит. Ответил не сразу. Моргнул, будто от слепящего света. На его лице скользнула тень. — Ты была тиха, — сказал он, наконец, сдержанно. — Не кричала. Такая спокойная, собранная. Я слышал, как ты дышишь. Через рот, контролируя свое дыхание, чтобы не издать ни звука. Он на миг прикрыл глаза. Лэйн почувствовала, как будто он вновь там — в темноте, за дверью. — Я бы вошел быстро. Не дал бы тебе времени сообразить. Схватил бы. Придушил, если бы ты закричала. Но ты бы не кричала. Я уже это знаю. — Ты меня не знаешь. Борис открыл глаза. Его взгляд был темнее, чем прежде.        — Сначала — рука на рот. Левая. Правой — под горло. Я бы держал тебя, пока ты извиваешься. Потом… — он замолчал. — Потом, может быть, передумал. — Неправда. Не говори так. Тогда бы смерть Амира была напрасной. — Мне нужна была книга. Ты не боец, не кинулась бы на меня, если бы я попытался отобрать ее. — Я бы рассказала отряду. У вас бы не осталось времени сделать то, что задумали. Ты знал это. Поэтому сразу сбежал, как услышал, что у меня рация. — Вы слишком долго копошились. Ничего на тот момент не понимали. Время у нас было. — Слишком рискованно. Ради какой-то девчонки? Нет, ты бы не стал рисковать. Он не ответил сразу. В его взгляде мелькнуло что-то болезненное, почти детское, как у того, кто впервые не знает, чего хочет. — Зачем ты это спрашиваешь? Теперь вместо моих рук у тебя на шее мое ожерелье. Лежит на тебе ласково. Никогда не обидит. Это все, что важно. — Поэтому и подарил? Чтобы совесть задобрить? Борис криво улыбнулся, вдруг дотронувшись до камней на ожерелье. Пальцы слегка задели кожу под ними, и Лэйн впилась ногтями в собственные ладони. — Совесть меня не мучила. Ты была жива. Подарил — потому что понравилась. Искренне. — Ты меня не знаешь, — снова повторила Лэйн. — Не могло тебе ничего во мне понравиться, потому что ты не видел и не знал ничего обо мне. Не знал, кем я являюсь. — Кое-что я знал и знаю, — быстро сказал Борис и взглянул на нее. — Ты — прекрасный специалист. Ты ответственная, любопытная и вдумчивая. Ты вынула ткань, впившуюся мне в рану. Ты не принадлежала тем людям, как и остальному миру. Ты бы отдала книгу, если бы не была такой умной. Ты поцеловала меня, даже зная, кто я такой. Тебе было больно, когда я умирал. Я знаю много. Знаю достаточно. — Этого мало. Эмпатия — это врожденное качество. Это ничего обо мне не говорит. Он приложил ладонь к ее коже над вырезом платья. Движение непозволительное. Это могло бы стать скандалом. Но Борис смотрел только на нее, в ее глаза, и чуть ниже. — Не уверен насчет эмпатии… Уверен, что твоя кожа горячая. Кровь внутри кипит. Потому что тебе нравится. Вот что я знаю. Ты жаждешь моих прикосновений. — И что это обо мне говорит? — Лэйн вздернула подбородок, но сил отстраниться от его ладони в себе не нашла. — Словами этого не выразишь. Ты — страстная. Твое тело стремится к моему, как мое к твоему. Ты — мудра, как и твое желание. Я чувствую тебя, как будто ты мое продолжение. В этом есть что-то святое: я люблю тебя, как самого себя. Всю — от завитков волос за ушами до кончиков пальцев на ногах. Как я могу тебя не знать, когда так хочу, чтобы ты была мной, была во мне? От его горячих тихих слов, от его бесстыдного, но невинного признания, Лэйн вздохнула так тяжело, будто кто-то душил ее. Она продела пальцы между ожерельем и ее кожей, проверяя, не затянуто ли оно, не прилегает ли слишком плотно к шее. Но оно лежало как всегда — идеально. Лэйн почти никогда не снимала его, как будто оно было ее частью. Она опустила голову и прошептала: — Это не любовь, а всего лишь страсть. Ты не знаешь меня, — ты знаешь реакцию на рану, жест, взгляд. Ты видишь отражения. — Я люблю их все. Я люблю не только, когда ты смеешься, но и когда не смеешься тоже. Люблю то, что в тебе есть и те части, которые пустуют — хотя, на мой взгляд, ты идеальна. Понимаешь? — Перестань, — она положила ладонь поверх его, все ещё лежащей у нее на груди. И медленно, бесконечно медленно, отняла ее. Между ними встала тишина. Лэйн почувствовала, как его глаза продолжают ее разбирать, но что-то в ее внутренней силе теперь настоятельно запрещало ему подходить. Борис шагнул назад, но не отступил полностью. Он лишь тихо прошептал: — Я завидую камням на твоей шее… — Признаешь, что хочешь наложить на нее руки, — мрачно пошутила Лэйн, но Борис ответил ей серьезным, глухим и низким голосом. — Не руки, Лэйн, нет. Лэйн отвернулась от него, не в силах больше слушать его и чувствовать его. Нужно было найти Киру. Вдруг, за тяжелым занавесом, отделявшим танцевальный зал от прихожей, раздался шум, как будто дверь в поместье открылась, запустив метель и кого-то вместе с ней. В дверном проеме возник человек, не похожий ни на одного из гостей. В полушубке, подпоясанном охотничьим ремнем, с черной бородой. За ним — невысокая женщина в темной одежде, закутанная в мех, лицо было скрыто черным платком с узором. Лишь глаза ее, узкие, настороженные, светились, как угли под золой. Мужчина не торопясь вошел в зал, остановился на краю, и, как бы чуть склонившись к полу, заговорил: — Господин, прости, что в шум. Привел ее. Как было велено. Гости зашептались. Кто-то улыбнулся, кто-то отшатнулся, а кто-то — особенно женщины — вытянул шею, чтобы разглядеть лицо под платком. Борис оглянулся через плечо — не на гостей, а на распорядителя, стоявшего у буфета: — Свечей в голубую гостиную. Ковры сложить. Места больше нужно. И пусть угли принесут, в медной чаше. Человеку в полушубке сказал: — Веди ее туда. И смотри, чтобы рядом был кто-то из своих. Люди здесь нежные, не всякий выдержит, если вдруг дух заговорит. Лэйн озиралась в поиске Киры. Борис шагнул к ней, попытался взять ее под руку, но она не далась. — Мне не понравилось, как мы поговорили. Как я говорил. Я не был готов. Не знаю, почему, ведь должен был. Я теперь хочу сказать по-другому. — Я должна найти Киру, — Лэйн обхватила себя руками, будто и она замерзла. — Кира… Она должна наслаждаться вечером, а не гоняться за сквозняками, — вдруг что-то сердитое прозвучало в его голосе, и он нахмурился. — Этим вечером ей ничего не грозит, а потом я уже за нее не отвечаю.        — Что за представление с шаманкой? — спросила Лэйн, кивнув на суетившихся вокруг слуг. — Почему ты не позвал ее заранее? — Я звал. Она не хотела приходить. Лэйн, пожалуйста, отойдем, я хочу объясниться за свои слова. — Не стоит. Мне показалось, что ты был честен со мной. Я хочу запомнить тебя таким. — Лэйн… — Я хочу послушать шаманку, — Лэйн резко развернулась на каблуках, чуть не столкнувшись с замешкавшейся в дверях дамой. — Простите, — пробормотала она, пытаясь влиться в ряды самых смелых или любопытных гостей. Комната была почти темная. Свет — только от тлеющих углей в медной чаше, стоящей у стены. На полу старая шкура, вытертая, но все еще пахнущая зверем. Стены увешаны пучками трав. Посреди комнаты стоял низкий стол, на нем — связки костей, гладкие куски бересты, фигурки, вырезанные из кости и дерева, круглый камень, затертый в центре до блеска. Угли потрескивали, а дым клубился почти горизонтально, словно не хотел подниматься вверх. Шаманка сидела у очага, низко, на корточках. Капюшон она откинула, под ним проступило лицо — резкое, темное, будто вырезанное ножом или ветром из камня. Веки у нее были тяжелые, нависшие, губы бледные, едва шевелившиеся. Бубен лежал рядом, как собака у ноги. За ее спиной стоял человек, который ее привел. Кто-то позади Лэйн говорил о нем, как о «казаке». Он стоял молча, но был напряжен, как лук. Шаманка подняла руку, провела ею по воздуху, будто ощупывая гостей. Никого не звала по имени. Но один молодой офицер шагнул вперед, как будто его втянуло. — Спроси, чего он боится, — шепнул кто-то сзади. — Она понимает, — ответил казак. Шаманка прошептала что-то, бросила три кости на бересту. — Тропа его темна. Там след, а за следом — не человек. Это не страх, это его долг. Он его не выполнит, если забудет… Голос ее был хриплым, трескучим. Гости замерли. Кто-то хотел смеяться, но не посмел. Один из купцов, пожилой, отступил ближе к двери. Девушки держались ближе к стенам. Шаманка не звала, но порой глядела прямо в глаза. Тем, кто выдержал взгляд, кивала. Тем, кто отводил — поворачивалась спиной. Кидала кости, отполированные временем, с вырезами, трещинками, символами, пятнами, — все читалось для нее, словно написанное буквами. Порой она клала бересту, чертила на ней узоры — должно быть, пыталась поймать тропу духа, по которой шел человек. Иногда брала у гостьи волос или платок, шептала, подносила к углям — треск слышался, как будто сам огонь отзывался на ее слова. — У тебя за плечом два брата. Один молчит, другой смеется. Но оба мертвые. А ты живешь в их страхе. Не боишься тех, что тебя покинули, а боишься того, что тебе оставили. Другой гостье, с улыбкой: — Твой муж не твой. Он снят с другого тела. У него чужой след на сердце. Женщина царапнула. Иногда она молчала. И тогда казак просто говорил: — Духи молчат. Не хотят с ним говорить. Бывает. Когда очередь дошла до Бориса, она долго молчала. Она не дотрагивалась до него. Ни кости, ни береста — все осталось на столе. Она сидела неподвижно, только губы шевелились, невнятно, будто говорила на двух языках одновременно: духа и плоти. Долго смотрела в угол — туда, где никого не было. А потом произнесла: — Ты не весь. Земля не взяла тебя, а небо отвернулось. Род твой сгнил с корня. Ты — красная нить в клубке мертвых. Сам проклял себя этой заразой. Затихшие гости не дышали. Казалось, даже угли боялись треснуть. — Ты полюбил, но не взял. Назвал свое и отпустил. И теперь, между мирами, не ты держишь память, а она держит тебя. У тебя только ее мысль, что бьется, как птица об лед. Ее голос. Ее шаги. Они есть, и их нет. Но они — все, что осталось. Слушай голос своего деда, ńe bïntə. Он позаботится о тебе. Лэйн не смотрела на него, не видела его лица. Шаманка вдруг повернулась к ней. Будто чья-то тень скользнула по ее зрачкам. — Пусть подойдет та, что забыла, кем была, — сказала она, негромко, и все головы обернулись к Лэйн. — Стань ближе. Лэйн подошла, неуверенно. Шаманка сгребла кости со стола, прошептала что-то в руку. Сказала: — Видела ты это прежде. Кости знают тебя, — и бросила их на стол. Одна упала торцом вверх, шаманка наклонилась, всмотрелась. — Ты помнишь, как тебя держали за запястья, а небо было черным, но не от ночи. Под ногами кровь. Его голос был медом. Его руки были камнем. Имя его… Шаманка резко подняла глаза. — …нельзя назвать. Он был отцом, но не по плоти. Казак кашлянул — казалось, что его горло чем-то сдавило. Шаманка махнула рукой, будто стряхнула духа. — И был у тебя хранитель. Но не за руку тебя вел и от боли защищал, а держал за горло. Сторожем был для тебя, как для сосуда, из которого вот-вот испьют. Чистил тебя, выскребал, полировал изнутри. Кровавый ангел — весь забрызган твоей кровью. Тесно ему внутри… Тесно тому, что внутри. Оно давит на кости. Они борются за жизнь. Его дни шатаются, как свечи на ветру. Долго ли — духи молчат. Шаманка бросила в огонь сухую ветку — та вспыхнула, и в свете показалась ее бледная, иссечённая ладонь. — А другой… тот, что с тобой в тени стоит, — ворон, да. Черный весь, но в груди у него светло. Смотрит на тебя, пока не видишь. Тело его плывет, как лед в мутной воде весной. Распадается весь. Гниль. Недолго осталось, — сказала, как сплюнула. Лэйн медленно поднялась с места. Угли трещали, пахло горькой полынью и чем-то влажным, из леса. Шаманка положила руку на грудь и произнесла последнее: — А ты… ты смотришь в смерть, как в зеркало. Ищешь себя в ней, и не замечаешь, как отражение шевелится первым. За тобой идут мертвые, а ты и не против. Милы тебе мертвецы. Потому что сама стоишь на краю, где ветер уже не дует. Голова кружилась от густой, удушающей тяжести дыма и трав. Гости зашептались, испуганно поглядывая на нее. Лэйн взглянула шаманке в глаза, но те были черными и мутными, будто незрячими. Лэйн захотелось скинуть все кости со стола, словно в отместку за предсказание, но вместо этого она тихо выдохнула, и попятилась спиной подальше от этой женщины, пока не уперлась в чье-то тело. Борис провел рукой по ее плечу. — Испугалась? Шаманка вдруг закинула голову к потолку. — А вот одна душенька неупокоенная прийти не захотела. Но я помочь ей ничем и не могу. Так и летит все, напуганная, так и будет лететь. Тоже ее сюда привела? Лэйн замотала головой. — Нет, не испугалась, — она взяла руку Бориса в свою и вдруг приблизила ее к своим губам, но не целуя, а стягивая зубами перчатку. После этого она прикусила кожу на костяшке большого пальца. Тени от костра танцевали на стене, как на сводах древних пещер — так вдруг показалось Лэйн. Они были древними людьми. Кусались и дрались, и никто не боялся крови. Никто из гостей не смог осудить ее. Она прикусила его кожу сильнее, и он тяжело выдохнул ей в ухо. Все его тело напряглось. Его пресс — она чувствовала его локтем — напрягся. Она хотела почувствовать его бедрами, чтобы он прижался к ней так, как мужчина к женщине, горячо и жестко. — Нет, — сказала она, едва слышно. — Нет, не испугалась. Глупая игра. Надоела. Хочу сыграть в другую. Ты знаешь, в какую. Она оттолкнулась от него, от его жаркого тела и, развернувшись, слегка приподняв платье, заняла позицию. Она улыбнулась ему, но он не ответил на ее улыбку. Он слегка пригнул голову, и лицо потемнело еще больше. Он прошептал: — Я дам тебе фору в десять секунд. — Пять! — Лэйн вдруг рассмеялась. Кто-то рядом с ней дернулся, и она сама бы дернулась от этого звука — прозвучавшего почти дико из ее рта — но нужно было бежать. Она знала, где будет прятаться. Конечно, она знала. Платье вспорхнуло вокруг ее колен, когда она рванулась вперед. Впрочем, бежала она не спеша, а так, чтобы он видел, где она хочет скрыться, чтобы слышал ее смех, дрожащий, взволнованный. Предвкушающий. Безумный. Лэйн вела Бориса за собой, как по крошкам: поймай, поймай, поймай! Боже, она действительно тронулась рассудком. Это была комната для прислуги — узкая, темная, как Лэйн ее и запомнила, пахнущая воском и старым деревом. Она влетела туда, захлопнула дверь, но не заперла — в этот раз. Прижалась к стене, слушая, как тяжелые мужские шаги гулко отдаются в коридоре. Сердце колотилось так, будто хотело броситься ему навстречу. Она знала, что он найдет. Она хотела этого. Дверь скрипнула. — И чтобы ты сделал… — прошептала она в темноту, желая его руки на себе, его губы на себе, его тело на себе и в себе, целиком и полностью, желая, чтобы он был внутри нее, и желая быть внутри него. Она стянула с себя перчатки. — Если бы я не закрыла дверь на щеколду тогда… Его руки нашли ее в темноте раньше, чем глаза — пальцы впились в бедра, губы прижались к шее. Она потрясенно вздохнула, не отстранилась — напротив, впилась ногтями в его плечи, будто боялась, что он отпустит. — Кусаешься, как звереныш, — горячо прошептала он ей в кожу. — Я тоже так могу. — О, разумеется, — рассмеялась Лэйн, но тут же ахнула. Нежными поцелуями он спустился к ее плечу, чтобы впиться в ее кожу зубами. Она всхлипнула, но не от боли, а от внезапного удара крови в виски, от этого дикого, первобытного ощущения: он хочет ее, хочет до синяков, как и она его, хочет еще глубже, отчаянней, «хочу, чтобы ты была мной». Его пальцы скользнули по шнуровке ее платья. Он задыхался. Он снова поднял лицо, и оно утомлено, как будто обессилено прижалось к ее лицу. Его губы нашли ее губы в поцелуе, который уже не был требовательным, а почти уговаривающим ее ответить ему страстью на страсть. — Ты дрожишь, — прошептала она, как только он оторвался от нее, и ее голос сам дрожал. Был то слабым, то полным какого-то густого горячего чувства. — А говорил, что хочешь… сделать со мной другое… другие вещи, — прошептала она, тоже задыхаясь. Ее губы скользнули по его лицу — влажные, жадные — в угол рта, в щеку, в веко. Он застонал — звук вышел глухой, сдавленный, грубый, с нуждой, и как будто с горем. Губы его снова поцелуями сползли по ее шее, оставляя за собой влажный след, который тут же холодел на воздухе. Она чувствовала его зубы — когда они впивались в подбородок, когда скользили по пульсирующей жилке у ключицы, когда задерживались на месте, где бился ее пульс. Его влажные ладони впивались в ее бедра под платьем, и она чувствовала, как под ногтями у него застревают кружева нижней юбки, как пальцы проминают ее плоть, оставляя синяки, на которые она будет давить, вспоминая. Он вдохнул ее запах между грудей, его колени подкосились, и он всей тяжестью тела придавил ее к стене, так что штукатурка впилась в лопатки, а медные пуговицы его фрака отпечатались на ее груди. — Лэйн… — произнес он слабым голосом. Она почувствовала его слабость — и в этот миг сама стала сильнее. Пальцы ее впились в его волосы, притягивая лицо ближе. Его дыхание между ее грудей было горячим и прерывистым. Язык скользнул по коже. Лэйн выругалась. Ее собственная влага проступила на бедрах, липкая, как раздавленные ягоды. Она провела языком по его уху, медленно, ощущая вкус соли. Его тело дрогнуло. — Я чувствую… какой ты твердый… — ее шепот обжигал и ее губы тоже. — Даже через одежду… Она не договорила. Толчок его бедер врезал ее в стену так, что воздух вырвался из легких одним резким выдохом. Ткань юбки, натянутая ее же руками, протерлась между бедер. Она зашипела. — Еще… — Лэйн сама задрала юбку выше. — Сделай так еще… Как будто ты… Он толкнулся в нее, сильнее, жестче, и не остановился, вбиваясь в нее через одежду яростно, без ритма, голодный, жадный; он снова дернул шнуровку платья, так, чтобы оно приспустилось на груди. Он дернул декольте, толкнул бедрами в ее бедра. Затем вдруг замедлился. — Ты… — она замерла, чувствуя, как его руки скользят по бедрам уже нежно, почти с трепетом. Но это длилось лишь мгновение. Следующий толчок сбил дыхание. Его зубы впились в плечо сильнее прежнего. Руки сжали ее талию так, что стало больно. — Как ты хочешь, — невнятно пробормотал он ей на ухо. — Что ты хочешь… — Под юбку, — она чуть надавила на его шею, ногти вошли в кожу. — Давай же. Он опустился на колени, язык скользнул по резинке, и она почувствовала, как все ее тело дрогнуло. — Да… вот так, — ее пальцы спутались в его волосах. — Поцелуй меня там. Поцелуй… Губы его горячие, слишком горячие, обожгли кожу сквозь ткань, заставив ее выгнуться. Ей было достаточно и этого, но Борис, зацепив край ее белья, стянул его вниз, и тут же его рот нашел ее. От первого жаркого и мокрого прикосновения его языка по ее телу пробежала дрожь, она потрясено дернулась, но он сильнее обхватил ее бедра, чтобы удержать на месте. Его стон прервал ее — звук прошел сквозь ее тело, словно ток. Ее ногти впились в его плечи, когда язык провел снизу вверх — мучительно медленно. — Ты… — прошипела она почти злобно, но голос сорвался, когда он повторил — уже грубее, уже без этой нежности. Она откинула голову назад, не в силах сдерживать вздохи. Он вылизывал ее настойчиво, почти грубо, будто волк зализывает рану. Когда он вошел в нее глубже, чем казалось возможным, она вскрикнула — не от боли, а от ярости, от того, что этого все еще мало. Если бы у нее было что-то, что полностью заполнило его рот… Она бы схватила его за волосы, насаживая себя в его рот до упора, пока бы он не закашлялся. Она просунула руку под юбки, почти всунула ее Борису под нос. Ее пальцы, мокрые от собственной смазки, резко прижались к его губам, надавили на челюсть, заставив его приоткрыть рот. — Возьми их, — она тихо всхлипнула, когда он стал сосать ее пальцы. Он сделал бы все, что она захотела. В благодарность она стряхнула туфлю, ступней нащупала его ширинку, прижалась подъемом к твердой плоти. — Стой, погоди, — он отстранился от ее пальцев, чтобы завозиться со своим костюмом. Затем он снял с нее чулки и поцеловал ее голые ноги. — От завитков волос… до кончиков пальцев, — прикрыв глаза, радостно улыбнулась Лэйн. — Всегда так внимательна к моим словам, — он взял ее пальцы в рот, только уже на ноге. Он лизнул ее, и еще раз, и еще, и между пальцев, пока она не рассмеялась от щекотки, и затем снова опустил ее ногу к себе на пах. Лэйн потрясенно дернулась, когда почувствовала горячую шелковистость кожи его члена, но он не отпустил, держа за щиколотку, лишь прижал ее ногу сильнее и провел ее по всей длине. На конце его было влажно. — Погладишь? — попросил он, снова приникая ртом к ее клитору. — Это была… моя идея… — она нажала на его член ступней, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует жилка. Его пальцы впились в ее бедра, пригвоздив к месту. Язык врезался в нее глубже, грубее. Она надавила его на плечи, чтобы опереться хоть на что-то. Ее ступня заскользила по его длине — сначала медленно, изучающе, потом быстрее, яростнее. С его кончика сильно капало, ногой Лэйн размазывала влагу по всей его твердости. — Так хорошо… мне так хорошо… — пробормотала Лейн еле слышно. — Борис, — сказала она просто потому что хотела слышать это имя. — Борис, Борис… Ее ступня, возбуждавшая его, скользила по нему теперь почти беспомощно — ритм сбился, пятка то надавливала слишком сильно, то едва касалась. Его дыхание стало совсем прерывистым, горячим и влажным у нее между ног, и он тоже сбивался с ритма. Лэйн чувствовала, как его тело напряглось — мускулы спины под ее ладонями стали каменными. Его бедро дернулось в судороге, он оторвался от нее и застонал, впиваясь зубами в ее бедро. Первый толчок вырвался вместе с его глухим стоном, заливая ее ступню липким теплом. Второй — сильнее, обильнее, стекая между ее пальцев ног на пол. Ее нога дрожала от неожиданности, от тепла, от странного удовлетворения, что он не сдержался. От этого внизу живота скрутило еще туже. Борис снова прижался к ней — его язык продолжал прикасаться к ней, вбиваться в нее, даже когда его собственное тело еще подергивалось от спазмов. Мокрая ступня скользнула по его животу, размазывая липкие следы. Хлюпающий звук заполнял комнату, смешиваясь с ее прерывистыми всхлипами. Лэйн расставила ноги еще шире. Пальцы ее вцепились в его волосы — то ли чтобы притянуть, то ли чтобы оттолкнуть — но было поздно. Она захлебнулась воздухом. Хотела что-то сказать… Но все в ее голове было о нем: «Борис, Борис, Борис…» — повторяла она, как в бреду. Она сильно зажмурилась, когда кончала, как будто ей было больно. Борис, почувствовав, как она сокращается вокруг его рта, придержал ее, чтобы она не упала. Когда она замерла, он уронил голову ей на бедро, задыхаясь, его спина вздымалась под ее ладонями. Когда она, наконец, начала приходить в себя, его губы уже целовали ее ноги. Лэйн тихо рассмеялась, чувствуя, как его сперма медленно засыхает на ее коже. — Сейчас… — его голос был хриплым, как после долгого крика. Он потянулся к чему-то рядом — его карманному платку, валявшемуся на полу. Ткань скользнула по ее коже, вытирая его тепловатые следы с подъема, между пальцев, с нежного свода стопы. Ткань прилипала к коже. — Подожди… — пальцы Лэйн вдруг вцепились в платок, вырывая его из рук. Она приподняла мокрую от спермы ткань к лицу — и вдохнула. Горьковатая терпкость его семени ударила ей в ноздри, и низ живота вновь резануло. Она провела языком по краю платка, слизывая крошечную подсыхающую каплю. — Лэйн, — сказала Борис то ли укоризненно, то ли жалобно. Он снова прижался к ней, все еще стоя на коленях, как будто отныне и навек признавая свое место. Его пальцы — еще липкие, еще дрожащие — обвили ее лодыжку, нежно теперь, почти робко. Она уронила платок и взяла его лицо в ладони, заставив поднять взгляд. — Ты… — ее большой палец провел по его нижней губе, собирая последние следы ее смеси. — Такой красивый отсюда. Его веки дрогнули. И тогда она наклонилась — медленно, насмешливо — и прижала свои губы к его лбу. Он тяжело вздохнул и, обняв ее за талию, прижался лицом к ее животу. Она вспомнила, как сильно хотела растрепать его прическу. Теперь ей хотелось ее пригладить. Она стала поглаживать по его влажным волосам, заправляя прядки за ухо. Его лоб был мокрым. Ей хотелось слизать пот с его кожи. Хотелось чувствовать его в себе до сих пор. — Поцеловала так, будто заклеймила. Думаешь теперь, что это я — твоя добыча? — тихо рассмеялся Борис. — А я даже не знаю, по-настоящему ли это все… Рука Лэйн в его волосах замерла. Она вдруг осмотрела темную комнату. Она помнила ее. Сама сказала — она пряталась в ней от него. Но они и жили здесь, с Анной, какое-то время… Здесь ей снились сны, в которых она кричала. Анна сделала лампадку, чтобы согреть их ночью. Анна… Сердце Лэйн защемило. — Я знаю, где Кира, — как будто это случилось совсем недавно: треск стекла, крылья ангела, бьющие в оконную раму. Борис поднял на нее взгляд. — В той комнате? С портретом моего деда? — Почему она здесь? — Наверное, она теперь одна из нас. — Ты про этот город? Борис медленно, неохотно отстранился от нее. — Но все не так, как там, где мы встречаемся, — сказала Лэйн. — Красная вода, мелководье. Красное небо… Борис кивнул на окно. — Оно все еще красное. Оно всегда вокруг меня. Озеро… — Я видела лишь пургу по дороге сюда. Все выглядело нормальным. — Может быть, ты просто задремала. Но я рад, что здесь есть люди. Не знаю, как долго они здесь задержатся. Раньше я любил одиночество, но сейчас… Его голос был глухим. Поникшим. Наверняка, ему теперь так же холодно, как и Кире. Лэйн хотелось согреть его. Снова прижаться к нему своим телом. Но Борис поднялся на ноги, поправляя костюм. — Давай я натяну чулки обратно. — Оставь. Теперь это неважно. Проводишь меня в ту комнату? Боюсь, я уже забыла, где она находится. — Хотя бы поправь корсет, — он взглянул на ее груди тяжелым взглядом. — Почти что больно видеть это и не иметь возможности снова запустить туда руки. Это был не просто похотливый комментарий. Она здесь ненадолго. Теперь она и сама это понимала. Ей хотелось снять корсет, стянуть с себя ко всем чертям это платье, выкинуть его в окно, в кровавую воду, и залезть на Бориса, оседлать его уже на кровати, и остаться с ним до рассвета… Который, наверняка, здесь не наступит. Она поправила корсет, поправила белье, оправила юбки. С трудом нашла туфлю, сброшенную почти в противоположенный угол комнаты. Борис молча наблюдал за ней, привычная безмятежность оставила его. — Жалеешь об этом? — спросила Лейн. Борис грустно улыбнулся ей. — Как ты можешь меня о таком спрашивать. Лэйн подняла перчатки, но затем досадливо отбросила их. Все же Борис не ответил на ее вопрос. — Поспешим. Мне страшно за нее. — С ней уже ничего не случится, — мрачно пробормотал Борис, но взял ее под руку. — Хотел бы я остаться здесь. И чтобы запах никогда не выветривался. — Сладострастник, — пошутила Лэйн, однако веселиться ей не хотелось. Все закончилось слишком быстро. Всего этого было так мало. Звуки бала все еще слышались с первого этажа, но Борис повел ее дальше. Лейн вспоминала дорогу. Она была здесь совсем недавно. Все было так, как и наяву. Комната, служившая когда-то ночлегом для Киры, была уже сильно выстужена. Проем в двери — распахнут. Шторы раздвинуты, и красное небо, действительно заливало все своим кровавым светом. Кира стояла на карнизе, ее платье — будто часть пейзажа. Она посмотрела на вошедших, теперь уже знающе. Спокойно. — Кира, — Лэйн протянула к ней руки, но не решившись подойти ближе. — Кира, спускайся. Ты простудишься. Ты замерзнешь насмерть. — Ты сама себя слышишь? Насмерть? — она горько усмехнулась и снова перевела взгляд на кровавый горизонт. — Холод меня не тронет. — Ты поскользнешься и упадешь… — Конечно, упаду! А ты как думала! Я же тебе уже сказала. Ты же видела… — Кира, — подал голос Борис. — Иди к нам. Бал все еще продолжается. Там теплее. Там приятнее. — Глупости. Еда там ненастоящая, а все люди в масках. Ты что, не видела? Зачем все это пустое? Зачем убегать? Я все равно упаду. Ты знаешь, я знаю. Я всегда буду падать. К черту это место… — Кира, — Лэйн все-таки подошла к ней ближе и сгребла ее за подол платья. — Ты пока здесь, на земле. Спускайся. Пока есть возможность, постой подольше. Побудь со мной. — Я знаю, что ты хотела спасти меня тогда, — она вдруг протянула Лейн руку. — Тебе ничего не грозит, но хочешь знать, как это ощущается? Лэйн приняла ее руку и осторожно вскарабкалась к ней. Они прижались друг к другу, мертвая и живая. Бабочка на ключице Киры слегка мерцала, как будто желая полететь вместе с ней. — Здесь не так уж высоко, — попыталась приободрить себя Лейн. — Это так кажется. Здесь будешь падать так же долго, как и я. — Лэйн, спускайся! Не дурите, вы, обе. Здесь вам ничего не грозит! — суетился Борис рядом с ними. — Я всегда ненавидела это место, — сказала Кира, оглядываясь вокруг. — Я однажды тоже падала. Здесь, в Роткове. Думала, разобьюсь. Могла бы разбиться. Кира посмотрела на нее с интересом. — Но Каин поймал меня. Уже у самой земли. Повезло. — Да. Повезло. — Кира, — сказал Борис тихим, умоляющим голосом. — Пойдем к гостям. Я присмотрю за тобой. — Не надо. Не хочу откладывать неизбежное, — она вдруг обхватила за плечи Лэйн. — Ты ничего такая, криптограф. Ладно уж, признаю. Зря на тебя взъелась. Хотя могла бы тоже поймать меня… но что уж тут поделаешь. Лэйн вцепилась в ее руки. — Я все еще могу. — Тогда я потяну тебя за собой. — Лэйн, — сказал Борис строго. — Опусти ее. И спустись ко мне. Немедленно. Кира расхохоталась. — Как раскомандовался. Какой-то ты весь потрепанный, Романов. Какой-то весь истомленный… — она снова повернулась к Лэйн, сморщившись. — Он плохой человек, ты ведь знаешь это? — Знаю, — сказала Лэйн, но про себя подумала: «Он больше, чем это». — Тогда к черту его и его поместье. «Как я рада увидеть ваше поместье», вот дура. Ненавижу это место, и тебя, Романов, вместе с ним. Так что? Прыгаем? — Каин вряд ли поймает меня теперь. — Вот именно. В этом весь смысл. — Лэйн! — впервые она слышала панику в его голосе. Это было приятно. Она обернулась к нему. — Ты все равно мне снишься. Это все неправда. — Спустись, проснешься другим способом. Более приятным. — Фу. На что он намекает? — Ты сказала, что ждешь меня. Что знаешь, что я где-то есть. Теперь ты со мной. Побудь со мной! Хоть пару секунд! — Ладно, плевать на ваши сопли. Я прыгаю. Она расцепила их руки, прежде, чем Лэйн поняла, что это серьезно. Так же легко, как качнувший кроны деревьев ветер, она исчезла. Как крылом на Лэйн махнуло. Без крика, без слез, без мольбы. Лэйн зажмурилась, чтобы не бояться. Она сделала шаг по карнизу. Шаг в пустоту… Но вдруг ее руку сжали с такой силой, что, казалось, хрустнули кости. — Ай, — поморщилась Лэйн. — Нет. Не с ней. Вокруг Лэйн запорхали бабочки. Они кружились в воздухе, подхваченные ветром, а смех Киры звенел, как разбитое стекло. — Лети! — крикнула она Лэйн, но Борис дернул ее на себя. Она соскользнула с карниза прямо в его объятия. Он притянул ее к себе ближе, чем когда-либо. Губы прижались к виску — горячие, дрожащие. — Нет, не так. Не так. Не уходи так. Все еще ощущая хрупкость Кириного касания, Лэйн вдруг заплакала, задушено, уткнувшись в плечо Бориса. Разве она когда-либо плакала? Разве она умела? Она не знала этих звуков, но легкие и горло сжимал странный спазм, и на душе было горько. Ей было горько. Она не могла перестать плакать — по Кире, по Борису, по Каину, из-за которого и упала в прошлый раз. Она возвращалась в это место — знала, что уже там, и боялась этого. Ей хотелось спрыгнуть. Правда, хотелось. Она вспомнила слова шаманки, ей ведь сказала шаманка… — «Потому что сама стоишь на краю, где ветер уже не дует». Что она имела в виду? — Ничего. Ничего не имела в виду, она просто пришла развлечь гостей. — Я должна была ее держать… — Иногда отпустить — единственное, что остается. Может быть, так будет лучше. — Опустить, — Лэйн подняла к нему лицу, залитое слезами. Он сразу же дотронулся до него поцелуями — до скул, носа, глаз и губ. — Ты же не имеешь в виду себя? Борис сжал Лэйн крепче, губы прижались к ее виску. — Просто убедись, что ангел больше тебя не уронит, — улыбнулся Борис, не отрывая от нее губ. — Ты обещал, что будешь ждать меня. — Всегда, — он поцеловал ее. Даже через губы, Лэйн могла чувствовать, как колотится его сердце. Живое, настоящее сердце. — Я тебя не отпущу, — сказала Лэйн. — Сегодня придется. — Ты и сам держишься за что-то. Все еще держишься. То, что ты мне сказал, про свой долг? Неужели веришь? — Только так я могу примириться с тем, что сделал. Ты сама согласилась с Кирой. — Ты не примирился. Ты убил себя. А я тебя простила, разве нет? Он прижал ее к себе, сам нуждаясь в утешении. Затем он тихо, почти шепотом сказал: — Даже если я тебе снюсь… Это все равно лучшее, что со мной случалось, — он кашлянул, будто прогоняя спазм. — Я должен идти к гостям. Надеюсь, там еще кто-то остался. Не хочу сидеть один за столом. Вернешься со мной? — Я вернусь к тебе. Так или иначе. Он снова поцеловал ее. — Хорошо, что ты не упала. Лучше просыпаться так, — когда его губы, наконец, оторвались от нее, и она открыла глаза, Бориса с ней больше не было. Лэйн убрала налипшие на потный лоб волосы, и вдруг заметила красное пятно на запястье, в виде следов от пальцев. Она вздохнула. Надеюсь, он еще найдет с кем потанцевать, подумала Лэйн, погладив запястье, и прижала ожерелье к своей коже привычным, успокаивающим жестом. Затем погладила, лезшие ей в лицо, перья на крыльях Каина и рассмеялась. Он удивленно приподнялся на локте. — Ты смеешься? Лэйн пожала плечами. — И почему это всех так удивляет? Уверена, что смеялась и до этого. — Наверное, сейчас он звучит слишком беззаботно. А беззаботность это не про тебя, — он пощекотал ее бок, но вместо смеха, она возмущенно пнула его по ноге. Они завозились друг на друге, как игривые щенки. Она отпихнула его от себя, чуть запыхавшаяся. Он улыбнулся ей.        — Снилось что-то хорошее? — Я чуть не упала во сне. — Откуда, с неба? Интересно, как это ощущается, — задумчиво пробормотал Каин и легонько провел пальцами по ее виску. Она прикрыла глаза. Ее голова болела. — Попробуй не использовать крылья. Тогда поймешь. — Я же разобьюсь. — Это понятно. — Мне не нравится этот кровожадный блеск в твоих глазах. — Да ладно. Ты же не разобьешься по-настоящему. — Хватит улыбаться, — он попытался пальцами взять ее губы и завязать их, как на узелок. Лэйн дернула головой, сбрасывая его руку. — Скажу, что это неприятно. Просыпаться лучше по-другому. — Да и в жизни тебе падать не стоит. — Ой, заткнись, — она снова захотела пнуть его по ноге. Его пальцы прошлись по ее векам, нежно, словно крыло насекомого. Бабочки, подумала она. Она развалилась на кровати, закинув ногу на ноги Каина. «Борис, — подумала она. — Борис, ты здесь? Теперь ты призрак в своем доме?». Может быть, он охранял ее сон. По крайней мере, просыпаясь, она больше не кричала. Ее собственный смех еще некоторое время звучал в ее голове. Действительно, странный звук. Но к нему можно было и привыкнуть.