Ты теперь не один в этой тишине

В тёмных, сырых подземельях королевского замка, где воздух был пропитан запахом крови, висели тяжёлые цепи, крепко сжимающие запястья и лодыжки Кальвина. Молодой воин, чьё имя стало проклятием на устах многих, висел в крови и грязи, его тело было изрезано пыточными инструментами, а дух сломлен, но не уничтожен. Молодое лицо было почти скрыто под чёрными патлами, а глаза, полные ярости и отчаяния, горели в полумраке, как два угля, готовые возгореть пламенем. Молодой король, Аларик Первый, сын убитого Кальвином Фредерика Четвёртого, медленно спускался по каменным ступеням, его шаги отдавались эхом в мрачной тишине. Сердце билось с такой силой, что, Аларик периодически останавливался и прислушивался, не сразу понимая источник звука. Он знал, что встретит здесь своего врага, того, кто отнял у него отца. Аларик остановился перед Кальвином, его взгляд встретился с горящими глазами воина. Король дотронулся до подбородка Кальвина, поднимая его голову, чтобы увидеть в глазах всю глубину ненависти и боли. И в этот момент их пронзило током. Аларик почувствовал, как его тело сжимает невидимая сила, а боль, которая была ему незнакома, обожгла всё тело. Он увидел в глазах Кальвина отражение своей собственной муки. Их души, связанные невидимой нитью, теперь были открыты друг для друга, и эта эмпатическая связь была как проклятие, которое они не могли разорвать. — Ты чувствуешь это? — прошептал Кальвин, его голос был хриплым и полным яда. — Мы связаны, Аларик. Твоя боль — моя боль, твоя ненависть — моя ненависть. Теперь ты не сможешь меня убить. И пытать не сможешь. Аларик отдёрнул руку, его дыхание было тяжёлым, а сердце билось так быстро, что он боялся, что оно разорвётся. Он смотрел на Кальвина, и в его глазах горела такая же ярость, как и в глазах воина. — Я уничтожу тебя, — прошипел Аларик. — Я уничтожу тебя, даже если это убьёт меня. Его трясло. Он ощущал на себе каждую рану на теле Кальвина. А ещё чувствовал его душевную боль: не менее безжалостную, чем у него, Аларика. Кальвин усмехнулся, несмотря на страдания, его губы растянулись в жестокой ухмылке. — Попробуй, — ответил он, голос звучал хрипло и тихо. — Попробуй напасть на меня снова. Увидишь, что это может с тобой сделать. Аларик сжимал и разжимал кулаки, не в силах контролировать свои эмоции. Он ненавидел Кальвина всей душой, но... — Как твоё имя? Не сказал под пытками, скажешь хоть сейчас? — спросил король, возвращая себе самообладание. Кальвин посмотрел на Аларика долгим взглядом, в его глазах читалось отвращение. Но он ответил: — Кальвин. Кальвин де Монморанси. Аларик шумно выдохнул. Он знал его отца, теперь понимал и мотивы убийства. Знал об их вражде, о том, что отец Аларика после смерти матери увёл любовницу у графа де Монморанси. Кальвин той ночью убил их обоих. — Твой отец приказал тебе убить моего? Ответ Аларик и так знал. Кальвин ответил не сразу. Он долго молчал, словно стараясь не показать своё внутреннее напряжение. В конце концов ответил тихо: — Да. Он дал приказ, а я выполнил его. Аларик замахнулся, чтобы ударить по лицу, но сдержался. Одна боль на двоих. Он не хотел боли. Король посмотрел на Кальвина с ненавистью, отвернулся. — Стража! Убийцу расковать, отнести в лазарет. Он теперь никуда не сбежит. Кальвин не сопротивлялся, когда его освободили от цепей и взяли под руки. Он едва стоял на ногах и лишь усмехался сквозь боль, когда один из стражников схватил его за локоть слишком сильно. Аларик болезненно вскрикнул: — Не сметь больше мучить его! — а на шокированный взгляд стражника добавил, — ты верно догадался. Скажешь кому-то — уничтожу! Стражник побледнел и кивнул, даже не пытаясь возражать. Нового короля все боялись, несмотря на юный возраст. Аларик проводил взглядом Кальвина, а затем, осознав, что все ушли, медленно осел на каменный пол. Теперь он был один на один с мучительной связью с убийцей отца. Те раны, что его палачи нанесли Кальвину, Аларик теперь ощущал своим телом. Он не мог соображать. Боль была мучительна. Слуги нашли его в полусознательном состоянии на полу темницы и отнесли в покои. Он лежал, смотря в потолок, проклиная судьбу за эту связь. Аларик не был романтиком, но в глубине души всегда верил, что найдёт свою родственную душу и обретёт счастье. А судьба обошлась с ним так жестоко, как ни один палач не способен. Несколько дней прошли для Аларика в телесных страданиях. Он бредил, болезненно спал и снова бредил, боролся с болью, которая медленно отступала, но все равно не исчезала до конца. Каждую ночь ему снился Кальвин. Молодой король видел его во всех подробностях с его ранами, жгучим взглядом и насмешкой на губах. И видения были столь реальны, что он просыпался в холодном поту, с учащённым и сбивчивым сердцебиением. На пятый день физическая боль прекратилась, король смог встать. Но он чувствовал иную муку, беспросветную и тёмную: израненную душу того, кого ненавидел всей душой, кого готов был убить ценою собственной жизни. Аларик сел у окна, и, впервые за эти пять дней осмотрел себя в зеркало. Он выглядел ужасно: бледный, осунувшийся, с отражением бессонницы на лице, золотые некогда волосы растрепались и засалились, напоминали тусклую бронзу. Казалось, что на него свалился груз десятилетий вместо двух месяцев правления королевством. Но пора было возвращаться к делам, чтобы не прослыть у подданных слабаком. Король привёл себя в порядок и собрал совет, после долго сидел в кабинете, разбирая бумаги и беседуя с приближёнными. Освободился он ближе к полуночи. Аларик испытывал злорадство, что его враг страдает, ощущая все оттенки боли и одиночества в его душе. Но это были теперь и его чувства тоже. А после смерти отца и грузом ответственности за королевство, который обрушился на тонкие плечи двадцатилетнего короля, он и так был полностью подавлен. Вместо своих покоев он направился к злейшему врагу. Лазарет встретил его темнотой и запахом трав и эликсиров. Король тихо шагал по длинному коридору лишь со свечей в руке. Кальвин спал, и даже в таком беспомощном состоянии вызывал ненависть. Видимо, от настолько сильного чувства короля Кальвин и проснулся. Они молча смотрели друг на друга в дрожащем пламени свечи. Кальвин не шевелился. Он лежал неподвижно, только грудь его поднималась и опускалась. Лицо убийцы казалось очень молодым и очень усталым, все черты были чётко выражены, несмотря на темноту. Аларик стоял над ним, смотрел с ненавистью на неподвижное тело, и молчание затягивалось. — Я проклят, раз судьба свела меня с тобой! Кальвин хмыкнул и медленно сел на кровати, стараясь не делать резких движений. Он посмотрел на Аларика долгим взглядом из-под растрёпанных тёмных волос. Он приподнял полы пижамы, демонстрируя тело, всё в багровых рубцах. — Я ненавижу тебя не меньше. И мне, в отличие от тебя, нечего терять. Могу убить себя, и всё закончить для нас обоих. Аларик лишь мрачно усмехнулся: — Мы уже оба поняли в этой взаимной тьме, что смерть ни одного из нас не пугает. Так ведь? Кальвин ответил лишь коротким кивком. Он медленно встал, подошёл к единственному маленькому окну, выходящему в темный внутренний двор. Король смотрел ему в спину и осознавал каждое его чувство так ясно, как собственное. Это ощущение было ещё хуже, чем боль. Но король постарался отвлечься. — Твоя жизнь теперь будет похожа на золотую клетку: из дворца ты не выйдешь. Я не готов потерять свою жизнь из-за того, что ты своей безрассудно рискуешь. Более того, я намерен тебе отомстить, — в голосе прозвучала мрачная насмешка. Кальвин повернул голову, с интересом смотря на короля. — Я бы посмотрел на это. Потому что отомстить мне может лишь смерть. А это, боюсь, тебе не под силу. Он медленно вернулся к кровати, и лёг на нее прямо поверх тонкого покрывала, не отрывая взгляда от лица Аларика. — Я приказал убить твоего отца. Кровь за кровь, — произнёс король. Кальвин внутренне сжался, мелькнула тщательно скрываемая острая боль, но он ответил хриплым смехом. — Отец... Отец был тупым, жадным сукиным сыном. Я о нём не жалею. На лице Аларика появилась растерянность: — Он пока жив, но... Ты так его ненавидишь? Кальвин усмехнулся, лёг поудобнее, положив локоть под голову, и посмотрел прямо в глаза Аларику. — Ненавижу, — ответил он, не сводя взгляда с лица короля. — Он должен умереть. И мне плевать, кто это сделает: твои наёмники или я сам. Аларик сел в кресло, уронив лицо на свои руки. — А я любил своего отца, — прошептал он. И заметил, как перекосило лицо Кальвина от боли: теперь уже боли Аларика. Боли потери. Кальвин поморщился, его челюсть едва дёрнулась. Он лежал, не двигаясь, только пальцы слегка барабанили по простыне. — Я этого не понимаю, — ответил он тихо, после небольшой паузы. — Как это — любить кого-то? — И не поймёшь. Нам с тобой такое не грозит, — и король быстро покинул лазарет. Кальвин лег обратно на постель, тихо рассмеявшись в темноту. Может, ему и не грозило, но Аларик не мог быть столь же беспощаден к своей душе.

***

Аларик страдал. Он насильно растравлял себе душу. Мстил, сидя часами в родовом склепе у могилы отца, рыдая, замерзая, с затёкшими коленями, затмевая своей болью чужую. Кальвин страдал вместе со своим врагом. Это становилось пыткой. Он молча боролся с неуёмной жестокостью короля, но тот не щадил ни себя, ни его. Но в тот день, разобравшись с делами, король совершил непростительное: взял бритву и нанес несколько ран на свою руку. Кальвин, сидевший в это время в своей спальне, вскрикнул. Он запаниковал, забегал по комнате как обезумевший и бросился искать короля. Физическая боль родственной души ощущалась сильнее, чем собственная. Дверь в комнату Аларика не была заперта. Стражи тоже не было. Кальвин выругался сквозь зубы и ворвался в покои. Аларик меланхолично смотрел, как алые капли окрашивают белоснежный рукав. Бритва лежала рядом на столике. — Ты совсем обезумел? — Кальвин схватил короля за запястье, но тот даже не попытался вырваться из хватки, лишь усмехнулся: — Ты даже быстрее, чем я предполагал. Кальвин развернул голову Аларика лицом к себе, и тот встретился с его сердитым взглядом. Кальвин посмотрел ему в лицо и на миг почувствовал, как его злость отступает. Кальвин не ожидал увидеть в глазах Аларика такую усталость и изможённость. Аларик безразлично смотрел, как его враг перевязывает его руку своей разорванной рубашкой. Кальвин молчал. Он старался не делать резких движений, чтобы не причинять лишней боли ни себе, ни королю. Аларик вздохнул: — Так больше продолжаться не может. Я с ума сойду. Кальвин продолжил перевязку. — Думаешь, я не знаю? Это мучение не только для тебя, поверь. — Твой отец жив. Я всё же не решился его убить. Не мог поверить, что ты действительно... Кальвин не ответил сразу. Он продолжил перевязывать руку Аларика, и даже после того, как перевязка была готова, долго держал его запястье в своей ладони, словно пытаясь отогреть. Но Аларик уже почувствовал облегчение Кальвина. Тот посмотрел на короля долгим взглядом, ответил тихо: — Мой род не славился чувствительностью и сентиментальностью. Не ожидал, что когда-нибудь скажу это кому-то, но… я тебе благодарен за то, что ты сохранил ему жизнь. Мало кто может себе позволить такое великодушие. Это достойно уважения. Аларик отвёл глаза. — Я просто не был готов переживать эту боль ещё раз... Он замолчал. Кальвин понимал всё без слов. Для Аларика смерть отца была величайшим горем в жизни. Кальвин не знал, что так бывает: он своего отца ненавидел, хоть и смерти ему не желал. Он продолжал держать запястье Аларика в руке, как будто забыл о нём, смотрел прямо в глаза короля, и наблюдал, как тот выглядит без гнева и ненависти. Таким уязвимым и настоящим. Кальвин тихо вздохнул и сел на кровать рядом с Алариком, не прерывая прикосновение. — Прости... Аларик вздрогнул. Это было неожиданно. — Не уверен, что возможно простить такое. Кальвин ответил тихо: — Иронично, но из нас двоих у меня опыта просить прощения больше, чем у тебя. Аларик ответил со вздохом: — Мне сложно раскаяться в пытках, чтобы попросить прощения искренне. Я прекрасно понял, какую боль тебе причинил. Но даже это не искупит мою потерю, — сказал он жёстко, но впервые без ненависти. Наверное, она выгорела, как руины после пожара, где просто нечему больше гореть. Кальвин склонил голову, и ответил тихо: — Я знаю. Уж кому-кому, а мне не нужно объяснять, что такое нестерпимая душевная боль. — Откуда она у тебя? Кальвин помолчал немного, прежде чем ответить: — С рождения, наверное. Хотя, если честно, я и не знаю, когда именно это появилось. Я ещё был мальчишкой. Они оба смотрели в пол перед собой. Голос Кальвина пронзительно разрывал тишину: — В нашем роду было много жестоких людей. Чаще всего отцы воспитывали детей... собственным примером, — он говорил просто и прямо, без эмоций перечисляя факты. — Я был младшим, к тому же бастардом, сыном любовницы, меня всегда били по три-четыре раза в день. Мои братья в основном, отец тоже, но реже. Все получали свою долю боли и жестокости. Но... мне досталось больше всех. Отец никак не мешал братьям меня мучать, считалось, что боль закаляет. — А мать? Он усмехнулся, и в его голосе появилась жёсткость. — А мать... она была единственной, кто хоть когда-то проявлял ко мне жалость и сочувствие. Я очень её любил, но ей не разрешали вмешиваться. Он помолчал, а следом сорвалось тихим горьким смешком: — Однажды... мой второй брат избил меня до полусмерти. Даже не могу вспомнить, за что. Мать прятала меня у себя, лечила. Но она была неосторожной. Отец подловил её, в гневе на неё накинулся, пообещал выгнать, если продолжит воспитывать из меня слабака... Аларик сжал его руку. Это лёгкое прикосновение стало для Кальвина неожиданным и успокаивающим. Он посмотрел на вчерашнего врага и ответил, не пытаясь отстраниться: — Жена отца, поняв, что мать впала в немилость, отравила её на следующий же день. В таком окружении нельзя быть слабым. А без защиты отца она такой стала. — Это... Чудовищно, — прошептал Аларик, чьё детство было счастливым. Кальвин ответил не сразу, его взгляд был прикован к стенке напротив, а его острая боль пронзила Аларика. — Я до сих пор вижу, прикрыв глаза, как её жизнь покидает тело, а некогда живой насмешливый взгляд тускнеет. Убийце за это ничего не было. — Отец не наказал, не отомстил? Мне стоило убить его! Кальвин развернул голову в его сторону. — Не нужно. Ты поступил лучше, чем я ожидал, поверь. Аларик вздохнул. Кальвин ощутил его эмоцию: вина. Он даже усмехнулся, настолько не понимал этого: — Ты не должен испытывать вину. Не ты. Не передо мной уж точно. — Я знаю. Ты принёс мне худшее горе, которое я испытывал. Но... Но я теперь понимаю, что ты не мог знать, какое горе причиняешь. А я пытал тебя, хотя в твоей жизни с детства было и так слишком много боли. Кальвин посмотрел прямо в глаза Аларику, синие и блестящие от плохо сдерживаемых слёз. — Я знаю, что ты чувствовал. Ты не должен объяснять, и не должен себя оправдывать передо мной. Я тебе... благодарен. Правда. За то, что не убил моего отца. Я знаю, что это стоило огромных сил. А я тогда... Блефовал, что мне всё равно. — Я чувствовал, и ещё просто... — Аларик замолчал. Кальвин уловил его надежду, только не понял, о чём это чувство. — Скажешь, о чём подумал? Аларик отвёл взгляд. Теперь оба ощутили тревогу. — Не хочу. Забудь. Кальвин нахмурился, и посмотрел на него. — Говори. Ты теперь не один в этой тишине, забыл? Аларик посмотрел на него, в глазах яснее блестнули слёзы. — Я не хотел делать то, за что ты не сможешь меня простить. Поэтому пощадил. — Чего ты боишься? Что я возненавижу тебя еще больше? Король лишь кивнул. Кальвин посмеялся: — Это уже невозможно. Я не знаю, сколько ещё ненависти может поместиться в моей душе, но, поверь, она заполнена под завязку. Они долго молчали. Но в ту ночь, уже оставшись в одиночестве, оба вдруг поняли, что душевная боль притупилась.

***

Дни тянулись однообразно. Кальвин мог свободно перемещаться по дворцу. С королём они говорили редко. Разговоры были принужденными, а отношения попрежнему натянутыми. Но иногда вечерние часы король проводил рядом с Кальвином. Оба старались не говорить, прислушиваясь к чувствам друг друга. Их связь была очень далека от любви, но они уже друг друга не мучили. Ощущая одну боль, один покой на двоих, они больше не вредили друг другу. Боль оставалась у каждого, оба её чувствовали, но мысль, что им удалось прекратить месть, зародила теплоту. Встречи стали чаще. Вместе было гораздо спокойнее, даже дышалось легче. Ночью Кальвин иногда чувствовал, как молодой король рыдает в подушку, и сам делал то же самое в одиночестве тёмной комнаты. Однажды в такую ночь Аларик пришёл в его спальню. — Нам будет лучше, если мы будем меньше страдать. А я чувствую себя спокойнее рядом с тобой, как бы неприятно не было это признавать. И он лёг в его кровать на самый край. Кальвин не стал возражать и молча сдвинулся в сторону, освобождая место. Это длилось примерно три месяца: они успокоились. Сон теперь был здоровым и безопасным. Аларик приходил раньше и не торопился уходить утром. Кальвин понимал, почему. Каждый теперь ощущал умиротворение. Раны медленно затягивались. — Я могу прикоснуться? — спросил король однажды вечером. Они лежали на расстоянии вытянутой руки в одной кровати. Кальвин долго смотрел ему в глаза, прежде чем прошептал: — Можешь. Аларик коснулся его плеча, провёл пальцами вдоль шрамов. Он знал, что всё тело Кальвина изранено по его вине, было страшно и необходимо увидеть это. Кальвин лежал неподвижно, позволяя предначертаному делать что угодно. Он уже давно не чувствовал стыда или робости, снял рубашку и просто позволил ему увидеть себя без одежды. — Я больше никогда не причиню тебе боль, — прошептал Аларик, гладя его по груди, касаясь бледнеющих шрамов. Кальвин прикрыл глаза. Ему впервые за долгое время стало тепло на душе. — Я знаю, — ответил он тихо, накрывая ладонь Аларика своей. Они молчали, прислушиваясь к ощущениям нарастающей теплоты. Прошла маленькая вечность, и Кальвин неосознанно положил голову Аларику на грудь, а тот осторожно и медленно запустил пальцы ему в волосы. — Обними меня, — прошептал Кальвин. Аларик обнял. Кальвин прикрыл глаза, и ещё раз ощутил бесконечное спокойствие. Это было роскошью: просто расслабиться, не испытывая страха или боли. Они лежали в полной тишине, наслаждаясь теплом, в котором так остро нуждались.

***

Время шло. Они согревали свои замёрзшие души. Засыпали, обнимая друг друга. Это было скорее необходимостью, лекарством, которое, работало медленно, но эффективно лечило обоих. Отношения, которые раньше были полны ненависти, наполненные мраком и болью, стали медленно превращаться в нечто неопределённое. Они стали понимать друг друга лучше, чем кто-то другой, несмотря на то, что говорили очень мало. Связь делала своё дело. А ночью, когда они ложились вместе в тишине, все эмоции и мысли, которые они от себя прятали целый день, возвращались с новой силой. — Ты единственный, перед кем я могу плакать, — прошептал Аларик, обнимая его в тот вечер перед сном. — Я знаю, — ответил Кальвин тихо, утыкаясь носом ему в грудь. — Я и сам плачу только рядом с тобой. Их слёзы были не часты, но случались. Аларик не мог поверить, что оплакивает отца в объятиях его убийцы. Но это казалось почему-то единственно правильным. Слёзы Кальвина были иными: в нём просыпался раненный недолюбленный мальчик. И это заставляло крепче прижиматься к Аларику, чтобы найти какое-никакое, но тепло. Молчание. Они почти уснули. В комнату проникал слабый лунный свет. — Я полностью простил тебя. Кальвин вздрогнул в объятиях, и ответил едва слышно: — Как давно? — Давно. Когда ты сказал, что теперь я не один. Кальвин молчал долгие минуты, тихо признался: — Я тоже смог простить тебя. Когда ты впервые пришёл ко мне ночью, я понял, что ты по-настоящему моя родственная душа, а не моё проклятие. Аларик посмотрел ему в глаза. Надежда. Вот что он чувствовал, а вместе с ним и Кальвин. Тот посмотрел выдержал взгляд и впервые за долгое время улыбнулся своей настоящей улыбкой. — Ты красивый, — прошептал Аларик. Кальвин ответил не сразу, рассматривая его лицо. — Разве? С этими шрамами? — Они тебя не портят. Лишь напоминают о моей бессмысленной мести. Аларик провёл пальцами по его щеке. Кальвин закрыл глаза, позволяя наслаждаясь прикосновением, а следом ответил тихо: — Но боль осталась. Все равно, даже сейчас, чувствуешь её? — Чувствую. А ещё я чувствую твою нежность, когда я плачу, твою скрываемую радость, когда захожу в комнату, твою надежду, когда говорю о будущем. Кальвин не ответил, пытался проглотить ком в горле. Это была нежность, которую он не мог выразить, потому что давно забыл, каково это быть искренним. Они лежали в тишине, прикрыв глаза. Слова были не нужны, чувства текли напрямую, от сердца к сердцу. И это опьяняло, сводило с ума, погружало в какое-то отчаянное, горькое счастье, где они и только они были друг у друга.

***

Оказалось, что времени, проведенного в комнате вдвоём, мало. Они впервые встретились в саду. Был вечер, алый закат разрывал лазурные тучи. Тяжёлые ветви тянулись к земле под тяжестью спелых плодов. Пахло скошенной травой и поздними цветами. Они сидели под деревом, держась за руки. Порыв возник в двух сердцах сразу. Поцелуй. Это был синхронный жест, нежное соединение губ, хаотичный танец языков. Любовники, осознавшие своё предназначение друг для друга, принимающие, прощающие, осознающие себя созданными для этого поцелуя, словно всё, что было раньше, к этому и вело. — Я не хочу тебя скрывать. Хочу сделать своим мужем, — прошептал король. — Пусть. Я привык жить в тени, как крыса, прятаться в четырёх стенах, не завидовать ничьему положению и месту при дворе, но... Может, так даже лучше. По крайней мере я буду рядом с тобой всегда, а не только ночью. — Будет непросто. — Я знаю. Но не боюсь ничего. Король посмотрел на него потемневшими глазами: — Если мне придётся встать против целого мира, я выстою. Только стой рядом, Кальвин. — Обещаю, Аларик. Клянусь, мой король. Всё для этих двоих только начиналось. Им ещё предстояло познать желание, страсть и настоящую любовь. Солнце зашло, погрузив сад в сумрак. Где-то кричала сова. Но Аларик и Кальвин не слышали её, всё их внимание было приковано друг к другу.