Евровидение по рофлу

Вообще-то, Чанбин попросил Джисона заскочить в студию не для того, чтобы напиться вусмерть. Первоначальными целью и причиной их встречи было обсуждение нового трека, который Чанбин закончил в пять утра и в котором теперь сам не был уверен — пригоден он для людских ушей или нет. Но Джисон, послушав черновик ещё по дороге с колледжа, понял, что без рюмки тут вряд ли разберёшься и припёрся на хату уже с пачкой чипсов, двумя бутылками вискаря и литровой колой — чисто для галочки, потому что оба привыкли глотать любое горючее в чистом виде. Они начали прослушивание — один сидя на полу, второй — раскинувшись на диване в своей фирменной позе «носки вместе, пятки врозь» и оба с гранёными стаканами, словно алкоголь в них стоил не семь фунтов и сорок пенни, а целых сто и ноль-ноль. Чанбин любил красивые и дорогие вещи, поэтому при переезде успешно отжал у родителей посуду и здоровенную кристальную люстру. С остальным было туго: когда ты студент-музыкант — далеко не уедешь. Чанбин переходил на третий курс бакалавриата в Королевском Колледже Музыки, когда туда припёрся Джисон — с оценками, которые едва запрыгивали в последний вагон требуемых, но не абы какой тяге к высоким нотам, рэпу и продюсированию. И с гонором, как у Генриха VIII. Так, по крайней мере, описывал свои первые впечатления от встречи Чанбин. Сам Джисон же считал, что вёл себя абсолютно естественно. Среди серой массы, называемой его однокурсниками, он уже на второй день обучения ощутил себя лучшим. Ну, потому что пока кто-то и дупля не отстреливал, как создать многоголосие, он уже с пятнадцати расставлял звуковые дорожки в Logic Pro и записывал под одеялом реп про старшеклассниц. А их первая встреча была случайной, но какой! Джисон заблудился. Не в каком-то переносном или метафорическом смысле, а буквально. Староста в чате написала, что лекция в 216 аудитории и даже скинула план колледжа. Только пользы от него Джисону было ровно столько же, сколько и собаке от пятой лапы. То ли топографический кретинизм не давал собрать мозги в кучу и найти эту блядскую 216-ю аудиторию, то ли её вообще не существовало, а староста решила просто поиздеваться, мол: «нехуй было выёживаться». Джисон злобно бродил по второму этажу со смартфоном в руке, пока не понял, что проще будет ломиться во все открытые двери. Дёрнул ручку первой попавшейся — и влетел в свой персональный рай: на стенах шумоизоляция, на столе большой экран, рядом со столом мягкое кресло на колесиках, а на кресле… Чувак, который уставился на него так, будто Джисон прервал его исповедь. — Ты кто? — спросил «чувак», ставя трек на паузу. А Джисон, зацепившись не за вопрос, а за трек, выпалил: — У тебя компрессия вокала задушила весь драйв. — Ты знаешь, что такое компрессия? — «чувак» насмешливо изогнул бровь, но в голосе проскользнуло удивление. — Я вообще много чего знаю, — Джисон зыркнул на экран смартфона и быстро шагнул внутрь, закрывая за собой дверь. — Двигайся, я всё равно половину лекции уже проебал. — А с чего это ты вдруг решил, что мне нужна твоя помощь? — «чувак» покрутился на месте и развёл руками, типа «ты ж, блядь, видишь, что кресло тут только одно». — Одна голова — хорошо, а две — ещё лучше. Мне практика, тебе совет. Так началось их состязание по остроумию, пассивной агрессии и музыкальному интеллекту. Права вроде бы неравные, но одно — другое крыло: у Джисона упрямство козла и самоуверенность, у Чанбина — опыт и умение в конструктивные аргументы. Только через полчаса случился сдвиг — Джисона подпустили к аранжировке. Ну, или просто не остановили, когда он предпринял очередную попытку. Через час развязался спор, потому что Джисон свято верил, что синт тут лишний, а вокал надо подрезать, потому что «он давит, ты чего, он реально как будто душит этот бит, ты слышишь вообще». А через два часа они уже во всю ржали с треков других первокурсников, которые, казалось, записывались на тостеры, причём поломанные. И, пусть дружба их началась с какого-то странного стечения обстоятельств, именно она принесла в жизнь Джисона много запоминающихся моментов. Наверное, стоило сказать, что Чанбин был гением не только в музыке, но и по жизни. Он хорошо разбирался в людях, окружая себя исключительно отборным сортом студенческой интеллигенции. Он умел заводить знакомства, годящиеся не только на «приговорить ящик пива» и задушевные беседы в четыре утра, но и на помощь в подъёме по карьерной лестнице. И, конечно, Чанбин был гением, потому что мог развить даже самую бредовую идею, слепив из говна конфетку. В этом Джисон убедился почти сразу после их знакомства, когда Чанбин смог договориться «со своими» и провести его, тогда ещё «сырого» первокурсника, на конкурс, проводящийся преимущественно среди старших. Он добавил тогда ещё с насмешкой, что, мол, все они тут у Джисона сосать будут, потому что за все годы только и научились, что писать дисы про бывших. Джисон поржал, конечно. Его туда, считай, пьяный разговор с унитазом завёл, а не великое желание изъебнуться. А когда он реально изъебнулся, заняв почётное второе место со своим треком, жизнь моментально наполнилась красками и пошла вверх. Чанбин был тем самым другом, который может разбудить тебя посреди ночи, чтобы рассказать свой очередной крутой бизнес-план, типа «покупаем диван, пилим надвое и продаём как два кресла». Но почему-то все его планы работали. Сначала он пристроил Джисона в какой-то студии, как бэк-вокалиста. Затем, чуть преуспев в собственном продвижении, предложил вместе сделать инструментал. Потом стал записывать с ним фиты, ибо оказалось, что агрессивный реп и высокие ноты очень хорошо звучат, когда идут в унисон. Ну, и напоследок уломал зарегистрироваться на Spotify как отдельный исполнитель. Вот такие дела. Но со временем жизнь снова стабилизировалась. У Джисона был определенный потолок из прослушиваний, выше которого он, как ни старайся, не мог прыгнуть. А у Чанбина — его кента, главного пиар-менеджера и продюсера с багажом опыта — было как-то туго с идеями, пока он страдал от сонных параличей в лице диплома, который нужно было защитить, чтобы пойти на магистратуру. К такому раскладу Джисон так и не смог привыкнуть, потому что куда сильнее был зуд в заднице, которую так и норовило куда-то пристроить и об что-то почесать. Собственно, именно из-за зуда в заднице Джисон не мог сконцентрироваться на треке, медленно, но уверенно опустошая третий стакан виски. Чанбин, заметив, что Джисон головой находится где угодно, но точно не у него дома, лишь тяжело вздохнул и поставил трек на паузу. — Звучит неплохо, — тяжело вздохнул Джисон, потирая лицо руками, — есть место и для вокала, и для репа. Но инструментал слишком… как бы это сказать? — он стал щёлкать пальцами, пытаясь вспомнить слова. — Слишком воздушный и нежный для твоего стиля. Здесь бы что-то о любви, каких-то подростковых переживаниях, а не твой словесный протеин для качков. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул Чанбин, прибавляя в стакан льда и кивая Джисону, мол, «тебе нужно?» Джисон этот жест пропустил, как и пропустил мимо ушей всю тонну комментариев, выброшенных Чанбином. Он говорил что-то о том, что это как раз в стиле Джисона, и что готов ему этот трек не продать, а отдать по-братски, и что… бла-бла-бла — куча букв, похожая на латынь для медиков. Из вакуума Джисона смог выдернуть хлопок ладоней. — Ты меня слушаешь вообще? — спросил Чанбин с упрёком. — Или у тебя внутри снова радио «Скука FM?» Джисон пьяно улыбнулся, опрокидывая остатки виски в глотку. Запекло. Он потёр глаза. — Скука FM… в эфире с понедельника по воскресенье. Ты угадал. Мне ску-у-учно, — протянул Джисон. — Всё как-то, не знаю, стоячее. Знакомства никакие, тусовки пресные, даже музыка не вставляет — ни своя, ни чужая. Все вокруг какой-то шлак пишут, а я в их числе. Чанбин вскинул брови: — О, пафос пошёл. Ща заплачу. Дай мне пару секунд. — Иди на хуй, — буркнул Джисон, откидываясь на спинку дивана. — А вообще… Я ж серьёзно. Всё какое-то слишком одинаковое, как будто я в лупе живу. — Так вылезай из лупа, — пожал плечами Чанбин. — Не знаю, сходи на свидание, подари незнакомке цветы, улети в Лиссабон, отправь заявку на Евровидение… — Ага, а чё не на Мисс Вселенная сразу? — фыркнул Джисон, пустив смешок. — Потому что ты не женщина, — тяжело вздохнул Чанбин, словно собирался объяснять что-то элементарное. Типа вот, Джисон, смотри: трава зелёная, небо голубое, а люди — хуи на блюде. Есть вопросы? Но Джисон заговорил первее, чем Чанбин: — Евровидение, блядь. Ты себя слышишь? — Вообще-то да, — Чанбин откинулся на локти, глядя на Джисона с видом школьника, вспомнившего нужную формулу на экзамене. — Ты гражданин UK, песни пишешь, поёшь, выглядишь… Чуть поёбано, но это дело исправимое. А ещё на Евровидение одних гомосексуалов берут! Ты в их тусовку идеально впишешься. Почему нет? — Ты сейчас серьезно? — Джисон же уставился на него, как на человека, предложившего играть в русскую рулетку с блендером. — Абсолютно! Смотри, ты уже выпускаешь треки, у тебя есть стиль, а ещё харизма «я вас всех в рот ебал» и внешность смазливого ангелочка из TikTok. Плюс, ты как бы не похож на весь их стандартный набор. Ну, это может и минус… или фишка. — Чанбин, я пьян. У тебя нет оправданий. — А я трезвый, — Джисон на это лишь изогнул бровь — бутылку вискаря не он один-то приговорил. — И у меня есть план. — О боже, опять диван пополам? — Нет, лучше. Евровидение. Джисон. «UK’s troubled angel». Ты выходишь на сцену, поешь что-нибудь про утончённую боль, подростковую любовь и проявленные экзамены… В зале рыдают шведы. Бельгийцы бросают вафли. Азербайджан отдаёт тебе 12 баллов, потому что чувствует: страдал! — Ага, а бабушки из Молдовы не то чертыхают меня, не то просят откормить, — Джисон тихо рассмеялся, понимая, какой же это сюр. — Ты чё, реально считаешь, что у меня есть шансы? Одно дело — конкурс в колледже, другое — Евровидение! — Конечно, у тебя есть шансы! Чем ты хуже тех, кто поёт про космических кроликов? Ну? Слабо? Джисон, криво усмехнувшись, замолчал на пару секунд. Потом потянулся к нетронутой бутылке виски. То, что предлагал Чанбин, звучало как рофл неебических масштабов. Евровидение, конечно, любит рофлы. Всегда найдутся чудики, поющие про тракторы или собачку Лайку. Ну, или какие-нибудь эспрессо макиато, с танцующим самолётом на фоне и дрожащим от смеха голосом. Только таких и без Джисона полно, а значит, что изъебнуться придётся по полной. Благо, ему не привыкать. Хотя вообще вряд ли его заявку заметят среди тысячи других. Даже если быть делулу как Чанбин и рассматривать маловероятный вариант, где его выберут представителем страны, то… Великобритания и так не в топе самых успешных кандидатов. — Ладно, чёрт с тобой. Но я же вообще не знаю, как это делается. — Джисон хлебнул виски. — Да элементарно. Записываешь дэмку, скидываешь фотку, пару строк о себе и типа, чем твой трек круче, чем у остальных. Даже если не возьмут на Евровидение, всё равно опыт! Так что не парься. — Чанбин довольно заулыбался. — На полный похуй я не смогу. Будешь помогать. Как ты думаешь, подростковая любовь и переживания сгодятся? Чанбин на это улыбнулся лишь шире, поняв, что речь о его новом инструментале.

***

Когда напиваешься вусмерть, сложно собрать события прошедшего вечера воедино. Джисон с горем пополам, но смог — и охуел от того, что пообещал поехать на Евровидение, по, мать его, рофлу! На трезвую голову это звучало даже не бредово, а как запись из личного дневника наркомана. Но, поняв, что терять-то особо нечего, Джисон нырнул в работу. Прошло ни неделя, ни месяц — и даже не два. Джисон с Чанбином возвращались к тому инструменталу снова и снова, ковыряясь в аранжировке, споря о темпах, ритмах, паузах. Джисон писал лирику долго, вычеркивал, переписывал, выкидывал целые куплеты. Но в какой-то момент всё встало на свои места — так и родилась «Hold my hand». Записали её в колледже — Чанбин имел свободный доступ к маленькой студии, предназначенной, вообще-то, для практик, а не полноценного создания треков. Получилось, конечно, не с первого раза, поэтому они много репетировали у Чанбина дома. В основном — ночью (потому что они всё ещё студенты) и шёпотом. С клипом вышло не менее хаотично: притащили некого Хёнджина, который учился на режиссёра, а потому мог и снять, и смонтировать; устроили бардак в комнате, набили кровать разным хламом; нашли и некого Чонина, который учился на дизайне одежды и смог любезно состряпать Джисону два образа; носились по подворотням с гитарой и разбитым фонарём. Бюджет был невелик и весь ушёл на два дополнительных рыла, поэтому вышло как раз под стать песне. В довесок написали длинный текст о том, какой Джисон весь охуенный, девственник-набожник, и может взять Си второй октавы. Отправили. Ответа не было долго. Настолько долго, что Джисон почти забыл об этой истории. А потом пришло письмо: его просили приехать для выступления вживую. В тот момент он скорее бы в Хогвартс поверил, чем в это всё. Ну, потому что он серьезно не рассчитывал на ответ. Был уверен, что максимум — попадёт в папку «интересно, но нет». Чанбин, как только услышал, сразу включился. Подключил знакомых — кто-то из театралки, кто-то из его старой танцевальной тусовки — и вместе они проработали идею выступления: Джисон бегает, поёт живьём, держит зрительный контакт с публикой, а в конце достаёт из шляпы кролика — электрогитару. Просто и по-настоящему. Джисон приехал, выступил и, получив короткое «ждите ответа, свободны», уехал домой. Ответа не ждал, потому что на пробном выступлении познакомился с прикольной девчонкой, у которой явно имелся потенциал, и этого знакомства было ему достаточно. Да и вообще вся эта история с клипом принесла в его жизнь ещё двух прикольных балбесов: Хёнджина и Чонина. Весело, круто, на этом можно было и закончить. Был обычный день. У Чанбина на студии (точнее в комнате, обделанной какими-то покрывалами) было, как всегда, прохладно, а из окна, как всегда, лился тусклый лондонский свет. И они вдвоём, как всегда, спорили о том, нахуя козе баян. Джисон настаивал на автотюне, а Чанбин не переставал убеждать, что грех такой голос электроникой портить. И тут — завибрировал телефон. Джисон раздражённо цокнул, подумал, что снова какой-то спам. На автомате почти сбросил, ибо отстоять честь автотюна было намного важнее… да вообще чего угодно важнее, если честно. Хоть камни с неба, хоть метеорит из метро, хоть.! Палец замер, увидев три многозначительные буквы: BBC. — Алло? — неуверенно спросил Джисон, забыв даже представиться. — Здравствуйте. Говорит Хан Джисон? — Да, это я. — Я звоню из отборочного комитета BBC. Вы были на нашем живом прослушивании на прошлой неделе. Мы пересмотрели вашу заявку и запись живого выступления, и мы хотели бы, чтобы вы представляли Великобританию на Евровидении в этом году. Несколько секунд — тишина. Джисон пытался осознать услышанное, пока Чанбин махал руками, мол, «чё там?» — Подождите, это не шутка? — Мы отправили вам е-мейл со всей важной информацией и датой и временем следующей встречи. Поздравляем. Джисон рассмеялся. Сначала тихо, потом ещё громче. Он отключил звонок и просто выдохнул: — Блядь, такого рофла не бывает! Я еду на, мать его, Евровидение!

***

Пока шла суета с подготовками — а суета была знатная: от примерки костюма, в котором он выглядел как косплеер сбежавший с аниме-феста, до споров с хореографом, как именно «динамично ходить», — Джисон начал всё чаще заглядываться на других участников. Сначала по приколу — «чё там у итальянцев, снова голые пошли?» — потом втянулся. Особенно сблизился с парнем из Польши, когда решил снять очередную TikTok-дурь для продвижения: нормальный тип, с отличным акцентом и ещё лучшим чувством юмора. Даже записали парочку трендов вместе (один удалили, потому что Чанбин сказал: «тебя мама смотреть будет, баран»). И вот однажды, сидя в австрийском отеле (потому что именно в Австрии проводилось Евровидение, из-за которого Джисону приходилось вечно мотаться между двумя странами, как неприкаянная душа; платил за это веселье не он — на том спасибо) с зелёной глиной на лице, поляк швырнул ему трек, мол: «слышь, а шведы хороши в этом году». Видео открылось — и вот тут Джисона накрыло. Он даже не сразу понял, что случилось. Просто в какой-то момент с экрана на него посмотрели — нет — взглянули, будто из сна, в котором ты и рад проснуться, да не можешь. Парень в рубахе с расстегнутым воротником, весь такой… сексуальный, как потом Джисон сформулировал, но в ту секунду — просто красивый и «лучше отойди, иначе порежешься об мою харизму». Как будто Бог напился, нарисовал кого-то между ангелом и бедой — и такой: «Ну, пусть петь начнёт». Пел он, кстати, просто потрясающе. Студийка и живое выступление — не одно и то же, но Джисон почему-то сразу проверил, что в жизни этот голос будет звучать так же хорошо. Может, даже не будет фальшивить. И он хотел бы сказать, что, мол, у них голоса совершенно разные: у парня на видео — высококачественный мёд, который льётся тебе в уши и горло вместе микстуры от ангины, когда его, Джисона, более резкий, как свечка в задницу; что такой голос должен петь либо корейские баллады, либо заупокойную молитву на его похоронах; что, блядь, это вообще лучшее, что будет на Евровидение в этом году как минимум из-за многоголосия, где обе дорожки — высокие. Но Джисон не смог этого сказать, лишь прикусив губу. Глаза. Руки. Челюсть. Этот гибкий хер с танцем, как будто не по декорациям шёл, а по его нервной системе. Раскачивался ещё на нервах, словно это ему качели какие-то! Возомнил себя королём местного парка аттракционов, а Джисон со своей нервной системой вообще только на цирк смахивал. А потом — концовка. Гладкий, липкий, синтезированный под спокойствие голос, а на бэк-вокале такие ноты, от которых душа выходит из тела даже не забрав пожитки, только махая рукой, мол, «кактус можешь оставить себе, так уж и быть». «High on your touch make my head spin. I don't ever want this dream to end. Girl you're my hallucination…» — Ебать… — прошептал Джисон, залипая глазами в экран. Он сидел, не двигаясь, как будто любое движение могло помешать. Обычно он шутил, дёргался, комментировал, а тут — тишина. Даже поляк, лежащий на соседней кровати и методично вскрывающий пачку орешков, поднял бровь. — Ты это видел? — спустя минуту спросил Джисон, всё ещё не отрываясь от экрана. Реклама предлагала купить новую тачку всего за несколько тысяч фунтов, — что было откровенным пиздежом, — но единственная машина, которую бы Джисон взял в кредит с душой под залог (ох, эти плечи!), находилась скорее всего где-то в Швеции. — Ну да, я ж тебе скинул. — Да я не был готов к такому! О таком нужно предупреждать минимум за сутки. Этот парень — как галлюцинация на нервной почве! — Ага, и двигается так, будто у него кости из дыма, — лениво согласился поляк, будто улавливая ход Джисоновых мыслей. — На его победу много кто ставит, и фанбаза у него собралась приличная. Столько эдитов даже с тобой нет, а ты, вообще-то, тоже в фаворитах. — Не человек, а баг из симуляции! Поляк пожал плечами. — Ну кореец. Вы там все такие, с рождения как обложка для журнала. А Джисон, уже промотав клип на середину, смотрел, как парень в темноте то растворяется, то выныривает из неё. Беспорядочно раскиданные волосы ложились на его красивое лицо тенями, свет мигающей лампочки, за которую он держался, обтекал неровными линиями скулы. Джисон смотрел и думал, что было бы забавно не только попасть на Евровидение по рофлу, а и по рофлу найти тут себе парня. А потом начинал мысленно смеяться — столько совпадений по рофлу не бывает. Скорее всего, парень этот — высокомерный придурок, который будет милым только для публики, чтобы та любезно отдавала смазливой мордашке баллы. Вот только он мысленно возвращался к тому, что отдал бы этой смазливой мордашке не только 12 баллов, но и себя тоже. Пусть душит своими красивыми руками и хоронит под своё «la-la-la» — Джисону в радость! Он пересмотрел клип ещё несколько раз. Потом начал искать TikTok-дурь, в которую бы этот парень идеально вписался. Потом загуглил инсту — t.leeknowsaurus, как понятно. Потом имя. Минхо. — Конечно, Минхо. Ещё бы он Маттео или Васей оказался, — пробормотал Джисон, падая лицом в подушку. Посмотрел украдкой на поляка. Тот по-прежнему жевал орехи, листая что-то в смартфоне. Потом глянул на него с каким-то сочувствием и сказал: — Нам нужен коллаб с ним. Ну, или по крайней мере тебе.

***

Джисон написал Минхо сам. Не е-мейлом, как когда-то поляку, а простым сообщением в директ: «Привет! Я от Великобритании, давай снимем тренд: поём припевы друг друга, но как будто мы в баре в четыре утра и после философского диалога про уток. Интересно?» Скинул Чанбину скрин на оценку: тот сказал, что, если Минхо откажет, то права рыдать у Джисона не будет, ибо написал он полную хуйню. Поляк подтвердил, что это самое дебильное предложение о коллаборации. Минхо не подтвердил, а ответил, что, мол, сейчас в Вене и не против. Встретились в лобби одного из венских отелей — там, где кофе стоит дороже, чем билет на Евровидение, а персонал улыбается так, будто ненавидит каждый день своей жизни, начиная с шести утра. Джисон узнал Минхо сразу, хотя старался не пялиться — ну, хоть не с открытым ртом. Он был в темной футболке, очках как агент ФСБ под прикрытием, и с тем самым лицом, от которого у Джисона всё вибрировало внутри. Захотел, называется, разнообразия, а словил краш, каких не ловил со средней школы. Минхо казался ещё выше и ещё идеальнее, чем в клипе, и при этом — каким-то недоступным, как фонарь под потолком. Стоял с ровной спиной, без лишних движени и глядел в экран смартфона так, будто ожидал смертного приговора, а не коллаба. — Привет, — сказал Джисон, стараясь звучать уверенно, а не как школьник на фан-встрече. Минхо поднял глаза. Кивнул. — Привет. — Я Джисон. Ну, как бы… ты и так знаешь. Наверное. — Знаю, — коротко сказал Минхо. Даже не улыбнулся. Просто… кивнул снова. Всё. Пиздец. Поляк — всегда воодушевленный и энергичный — тоже поздоровался, представился, а затем поставил штатив с камерой и сказал, что сначала снимутся все вместе. Никто не возразил. Запустили запись: камера, свет, импровизация. И пока они с Минхо дурачились под трек, что-то в воздухе начало таять. Не лёд — скорее, тонкая пелена напряжения. Минхо двигался чётко, с тем же чувством ритма, что и в клипе, но рядом с Джисоном не был пафосным. Один раз даже чуть рассмеялся, когда тот напыщенно изображал дракулу на фоне припева. А потом всё закончилось, камера выключилась, поляк сказал: — Ну, я пошёл. У меня встреча с Испанией. А вы тут развлекайтесь, — и ушёл, даже не оставив инструкции о том, как быть в тишине. Минхо сел на диван, припадая к горлышку бутылки, а Джисон так и замер напротив него, как стату́я без хуя. Срочно нужно было что-то сказать, чтобы эта тишина перестала быть такой неловкой, но он правда не знал что. Кадрить малознакомых людей на тусовках было его темой — короткая вспышка симпатии, импульс, алкоголь — и вот вы уже трещите обо всём и ни чём, прекрасно понимая, к чему это ведёт. Никакой неловкости, никаких диалогов об утках. Но сейчас нужно было не ударить лицом в грязь, потому что Минхо уровнем был явно выше его самого. — А ты намного приятнее, чем кажешься на первый взгляд, — с улыбкой произнес Джисон, усаживаясь рядом и надеясь, что его слова воспримут правильно. Минхо оторвался от бутылки, скосил на него взгляд, чуть прищурился, — как будто пытался понять: это подкат, шутка или просто факт. — А ты… такой же громкий, как и у себя в клипе. Там вайб однозначно твой, — сказал он после паузы. Джисон улыбнулся, победно сжимая кулачок за спиной. Минхо смотрел его клип! Его дешёвый, снятый в подворотнях и в полном бардаке, но с душой клип! И ему, похоже, понравилось. — Это да, я люблю поголосить. Знаешь как я у своего лучшего друга подписан? — Ну? — Минхо повернулся к нему, изгибая бровь. — Сиреноголовый, — Джисон чуть рассмеялся, чтобы звучало смешнее, чем, наверное, есть на самом деле. — Тебе подходит, — согласился Минхо и улыбнулся. Улыбнулся. Он наконец-то улыбнулся! И теперь Джисон понял, почему Минхо не делал этого раньше — потому что такой улыбкой можно было не только Евровидение взять, а и всю музыкальную индустрию в Европе. Потому что с такой улыбкой серьезный Минхо моментально причащался в… кролика. Маленького пушистого кролика, которого хочется забрать себе домой и кормить капустой с рук. Два его передних зуба чуть сливались друг в друге, из-за чего становились похожими на кроличьи. Милота! — А ты давно в этом всём? — решил спросить Джисон, чтобы так откровенно не заглядывать Минхо в рот. Получалось хуёво — глаза так и приклеились к этим двум передним зубам, словно желая стать единой системой с этим прекрасным организмом. Что ж, как бы странно это ни было, но Джисон желания своих глаз понимал прекрасно, а потому возражал недолго. — Если ты про музыку — всю жизнь. Пел в хоре церкви, ходил в музыкальную школу и был вишенкой на торте любого школьного мероприятия. В двенадцать меня засунули на какое-то телевизионное шоу юных талантов. Так и влился. Минхо сделал короткую паузу, снова отпив из бутылки. Джисон в этот момент проморгался, — что было напрасно: улыбка Минхо осталась в голове психологической татуировкой. Хоть три, хоть закрашивай, а она там до лазерной коррекции. — А если ты про это, — Минхо махнул в сторону штатива, имея в виду Евровидение, — то это моя первая попытка. Вообще, я не планировал. Меня уговорили. — Кто? — Кузина. Сказала, что к-поп сейчас в моде, а я как раз похож на айдола со своими танцами. Пообещала, что перестанет трещать о своих BTS, если я пойду. — У девочки явно хороший вкус в музыке! Хочу с ней дружить, — рассмеялся Джисон, решая спросить невзначай: — А сколько тебе лет? — Двадцать один. Если бы они общались на корейском, Джисон непременно называл бы Минхо хёном. Милым кроличьим хёном. Какой же пиздец… — А ты? — спросил Минхо, а Джисон не сразу понял, о чём он, — слишком был занят той частью своего мозга, которая истекала странными химическими реакциями и желанием сделать по рофлу невозможное. Видимо, успешный рофл начинал входить в привычку. — У тебя харизма буквально из ушей торчит. Сильно для девятнадцати. — Вау, вот это комплимент! Я просто не умею быть тихим, поэтому решил, что пусть будет ещё и с весельем, — пожал плечами Джисон. — А вообще, пришёл ради прикола. Мне было скучно, другу было весело — предложил отправить заявку на Евровидение. Я поржал, но в пьяном угаре подумал, что «а почему бы и нет?» Состряпали трек и клип, вообще не думая, что пройду. А я прошёл. Мы вдвоём охуели. Обычно перья, блёстки и фоновую драму любят, а не вот это вот всё. — Драму? Тогда всем нужно было бы петь про бухгалтерию и налоговые реформы. — На бухгалтера учишься? — рассмеялся Джисон, получив ответный смешок и кивок. — Эх, зря. Я вот бы с удовольствием посмотрел на номер с танцующими бухгалтерами: они на новогодних корпоративах так выплясывают, что сцена Евровидения по ним через тебя начинает плакать. — Подглядывал за мной на практике? — Минхо рассмеялся громче, вновь оголяя эти свои зубы. Какой же он, блядь, очаровательный! — Хочешь, сделаем такой вместе? Baby, hold my hand now, — запел Минхо, — на фоне, а мы все в отчётах и тянемся сквозь них друг к другу. И подпись: «годовые отчёты не щадят». — Или girl, you my hallucination. Я в костюме пивка, а ты — типа уставший бухгалтер с кипой отчётов и тянешься ко мне. — Снимем и то, и то, — Минхо протянул руку, собираясь скрепить сделку. Джисон пожал её, отмечая, насколько она большая по сравнению с его. И крепкая. И венистая. И пальцы, блядь, такие красивые у Минхо, с этими неровными костяшками, которые, наверное, контрастно и приятно ощущаются в… Собственная рука чуть дёрнулась в этой хватке, норовя вырваться и вмазать Джисону по ебалу за излишние распускание слюней. Да и уцелевшей от гормональных атак частью мозга он понимал, что это — ту мач. Минхо всё ещё улыбался, когда они отпустили руки. Джисон чуть подался вперёд: — Кстати, ещё хочешь снять тренд с припевами? Типа ты под мой, я под твой. Без шизы, просто фаново. Минхо, кажется, колебался ровно одну секунду, а потом кивнул. — Только давай без Дракулы на фоне, ладно? — Эй! Это была концепция. Мрачный соблазнитель. — Мрачный шизик. — Минхо бросил в него подушку с дивана. Джисон ловко увернулся, одновременно уже доставая смартфон. Свет в лобби был тёплым, уже вечерним, поэтому камера ловила всё чуть мягче. На первом дубле Джисон кружился в ритм припева Минхо, только не изящно и красиво, а, скорее, как наркоман в ломке, который ищет дозу. Его театральные страдания с прикладыванием руки к сердцу и паданьем на колени только отдаляли его от концепта и посыла песни. Да, Джисон выглядел как наркоман или клоун под сладкой ватой явно не из обычного сахара, но какое это имело значение, если Минхо, не выдержав, рассмеялся и остался в кадре, помогая подняться с колен, подыграл, пьяно закружившись, и завис в финальной позе с какими-то комическими объятиями с ним? — Окей, твоя очередь, — заявил Джисон, отдуваясь. — Только предупреждаю: мой припев — это подростковый бунт, первый поцелуй и нелегальный глоток водки. Постарайся уж. — Я справлюсь, — фыркнул Минхо и занял центр кадра. Как только заиграла первая строчка, он резко сменил лицо: вместо строгого Минхо появился… клоун. Стильный, с грацией, но определённо клоун. Он шагал по комнате, размахивая руками, как будто дирижировал публикой, ловко вставлял куски «динамичной ходьбы» из клипа Джисона и даже попытался пропеть один из бэков прямо на камеру, с глазами, вытаращенными от переигрывания. Джисон ржал за кадром так, что видео, вероятно, будет трястись, но в этом и был кайф. — Готово, — объявил Минхо, подходя ближе. Он выглядел чуть взъерошенным и непривычно живым, с румянцем на щеках. — Не забудь отметить меня. Пусть кузина подумает, что я наконец-то стал тиктокером. — Уверен, она будет в восторге. Они ещё долго смеялись, пересматривая все отснятые дубли и пытаясь решить, чей кринж вкуснее. Потом настало время расходиться — Минхо нужно было рано вставать на репетицию, а старики вроде него, как оказалось, любят десятичасовой сон. На выходе, уже возле лифта, Джисон сказал: — Тогда… увидимся? — Обязательно, за чашечкой кофе, — Джисон изогнул бровь, распознав откровенный подкат, а Минхо, гад такой, снова рассмеялся своей это кроличьей улыбкой. — Напишешь, когда будешь готов. — Уже пишу, — Джисон демонстративно достал смартфон, но не для того, чтобы написать, — просто щёлкнул Минхо, едва успев настроить экспозицию. Минхо моргнул, словно до него дошло с запозданием. — Эй, ты только что… — Архивирую нашу встречу, — быстро оправдался Джисон. — Чтобы запостить подборку дебильных фотографий на твой день рождения. Минхо покачал головой, улыбнулся и, только зайдя в лифт сказал: — До встречи, Хани.

***

После той встречи жизнь как-то неожиданно закрутилась. Ну, как неожиданно… Всем же известно, что если податься на Евровидение, то не выйдет просто пинать хуи — придется пахать, как проклятый. Джисону тоже было известно, хоть подался он и по рофлу. Вот только никто не предупреждал, что между бесконечными репетициями, однотипными интервью «давно-вы-в-музыке?», «сами-писали-песню?» и коллаборациями со странными типами затеснится один шведский кореец (или корейский швед?) Всё сложилось каким-то естественным образом. Минхо часто предлагал что-то снять или просто выпить кофе. Джисон со временем тоже включил мозги, работая ими так усердно, что диалоги о встречах стали элементом быта. Минхо предлагал снимать видосы, Джисон стал заезжать прямо к нему в номер отеля. Сначала чисто на полчасика — отснять очередную дурь и разойтись. Но потом он задержался. На час, на два, на лапшу и рассказы о том, какие все в команде Минхо ублюдки. Со временем родилась идея снимать реакты. Минхо предложил снимать реакты на клипы остальных, но, как оказалось, они вдвоём одинаково сильно недолюбливали половину участников. Лицемерить крайне сложно, а поливать других говном — крайне рискованно. Сошлись на том, что будут смотреть подборки мемов с котами, потому что Минхо до усёру любил этих пушистых чепушил. Оказалось, у него есть три кота — Суни, Дуни и Дори, которых пришлось оставить родителям из-за его бесконечных перелётов Стокгольм-Вена. А ещё оказалось, что дай Минхо фору — и он будет пиздеть о своих котах несколько часов без передыха. Не то, чтобы Джисона очень интересовало, что его котов нужно кормить с рук и что Суни самый ласковый, но так он смог впервые увидеть нежно-уязвимую и любящую сторону Минхо. Пожалуй, интимнее этого разговора был только момент, когда они лежали на одной кровати, чуть касаясь друг друга пятками. Никакой пошлости, никаких намёков на большее даже во взглядах — а по телу растеклось такое количество тепла, что хватило бы на весь дождливый Лондон! В основном где-то рядом с ними ошивался поляк. Конечно, в самые интимные, как Джисону казалось, моменты его не было рядом — продвижение не заканчивалось на сформированной компашке; в свободное время поляк коллабился даже с участниками прошедших годов. Но зачастую они брали поляка с собой. Звучало странно — будто он был просто каким-то карманным чихуяхуя, а не человеком. Однако именно это высказывание лучше всего описывало обстоятельства. Просто потому, что публика стала как-то слишком много обращать внимания на взаимодействия Минхо и Джисона. Как и говорила кузина Минхо, к-поп популярен. Не только из-за музыки и танцев, но и из-за хорошего фансервиса. Настолько хорошего, что в него все верили, как в прописную истину. Как верили и в то, что все азиаты — геи. И тут Джисон бы поспорил, потому что он, вообще-то, бисексуал; по паспорту — гордый англичанин, а с к-попом его связывали только выросшие в Тэгу родители. Но… то, что стали замечать между ними фанаты, было отчасти правдой. То есть, они с Минхо не встречались, не трахались, да и на свиданки не ходили. И их взаимодействия не были следствием кокетливого продюсерского шёпота. Просто… Они хорошо понимали друг друга без лишних слов. Джисон предлагает снять очередную дурь — Минхо поддержит и придумает, как взорвать кринжометры у зрителей. Минхо просит заскочить в кофейную перед встречей — Джисон знает, что тому нужен средний айс-латте на арабике, с карамельным сиропом и, желательно, на безлактозном, потому что от обычного начнётся срачка. И они сходились интересами, что ли? Аниме и манга — знакомый обоим спасатель от «прелестей» переходного возраста. Когда друзей нет, родителей как бы тоже нет (физически — да, эмоционально — где-то там, далеко, в другой галактике), а в голове каша из «почему я такой» и «можно ли перемотать жизнь на следующий эпизод». Минхо зависал на старых добрых сёдзё-драмках, где все плачут, бегут в дождь, и любят настолько чисто, что самому становится тошно от собственной приземлённости. Джисон же упарывался по психоделике, типа Paranoia Agent и Perfect Blue, потому что если уж страдать, то красиво. Но оба сошлись на Naruto — вечно, упорно, почти религиозно. Это была та точка, где не надо было спорить, доказывать вкусы или выставлять себя умнее. Просто сидели на кровати, ржали с дебильных моментов и одновременно поджимали губы в финалах арок. А ещё, оказалось, что у них схожий музыкальный вкус — в смысле, оба слушали дичь. Типа японского джаз-фьюжна из 80-х, ремиксов на Sia и эмбиентных плейлистов для «разъебанных и прекрасных». У них в телефонах были одинаковые треки, но плейлисты всё равно ощущались как разные настроения: Джисонов кричал «меня бросили прямо на сцене», а Минхо скорее шептал «я хотел бы, чтобы меня кто-то понял». И вот на фоне всей этой ерунды — от аниме до музыки и каких-то бытовых привычек (которые, кстати, у них тоже сбегались) — они стали как будто… собираться друг в друге. Без официальных заявлений, статусных кружочков в биографии и чётко оговорённых границ. Просто два человека, которым вдруг стало легче жить, когда другой где-то рядом. На видео между ними часто случался телесный контакт: помочь подняться, потрепать по волосам, коснуться чужой футболки. Это и стали замечать. Людям в TikTok и так отлично жилось с эдитами поляку и какому-то чуваку из Украины, который второй год подряд не мог пройти национальный отбор своей же страны. Так считал Джисон, когда люди считали, что им нужна любимая, блядь, парочка. Начиналось всё невинно. Первый совместный тикток — тот, что с припевами друг друга — вызвал восторг, ведь (о боже!) любимчики публики подружились! Второй вызвал ажиотаж. Потому что в нём Минхо зачем-то взял Джисона за талию — вроде бы, чтобы развернуть для камеры, но сделал это так естественно, как будто всю жизнь так делал. Как будто знал, где у Джисона центр тяжести и куда можно положить ладонь, чтобы не нарушить, а, наоборот, уравновесить. Комментарии разрывались от капслока и сердечек. «ЭТО НЕ ДРУЖБА, ЭТО ЛЮБОВЬ!!! 1!», «если они не вместе, я сожгу свой паспорт и уйду в монастырь» и «теперь мне нужен фанфик по ним, срочно». Третий тикток и вовсе стал убийцей. Там не было ничего особенного — просто дичь про бухгалтеров, где Джисону пришлось отыгрывать пиво. Но в конце Минхо ткнул его в бок, а Джисон развернулся, чтобы ткнуть в ответ, и они щекотали друг друга, и они смеялись, и они… почему-то решили не вырезать этого. Какие-то несчастные пять секунд в конце, пусть будет. А потом кто-то замедлил этот кусок, наложил «All I want» от Kodaline, и в этом было всё. TikTok гудел. Монтировали, эдитили, собирали подборки «их лучшие моменты», параллельно записывая теории уровня «посмотрите, как Минхо смотрит на него — так смотрят только те, кто уже планирует свадьбу на берегу моря и кота на двоих». Джисон угорал. Даже репостнул одну эдитку с подписью «британский мальчик и его любимый котёнок 😻», на что Минхо поставил лайк, а потом прислал в личку: «Ну, если я котёнок, то ты платишь за нашу свадьбу на берегу моря». И всё. Это просто было смешно, но не было серьёзно, потому что ни одна из озвученных теорий не была правильной. Они не были друзьями, не были парой, и даже не были друзьями-парой, которые трахаются «в тайне ото всех», но при этом все почему-то об этом знают. Нет, они просто снимали реакты на пушистых чепушил, пересматривали Naruto так, будто не знали всё наперёд, и обменивались дичью из плейлистов. И страдали из-за работы, как же. Чем ближе был первый полуфинал, тем больше приходилось пропадать на повторяющих друг друга репетициях. Репетировали движения, при том, что Джисону и репетировать толком было нечего; запоминали расположение камер, чтобы смотреть в них; просто пытались свыкнуться со сценой, чтобы не наложать перед публикой. По началу от этого был какой-то толк, что ли, но со временем стало недоедать. Поэтому они просто жаловались друг другу на всех вокруг и ждали первого полуфинала, на котором должны были выступить оба. Но и здесь был нюанс, который, в принципе, не напрягал Джисона, но напрягал его «команду», активно болеющую за Великобританию. Джисон должен был выступать первым, из-за чего публика могла забыть о нём к концу. Минхо был где-то посередине, сразу после Хорватии, а поляка вообще отсеяли во второй полуфинал. Такие дела. Но рано или поздно этот день настал. Утро первого полуфинала было липким — по ощущениям, как будто их всех обмазали смесью из кофе, тревоги и дебильных слов поддержки. Джисон проснулся в семь, хотя будильник стоял на восемь. Посмотрел в потолок. Почистил дважды зубы. Долго и старательно замешивал пену, чтобы потом ещё полчаса водить лезвием по выбритым щекам. Минхо ему ничего не писал — то ли проспал, то ли не хотел смешивать паничку с тревогой — и от этого было как-то странно. В гримёрной пахло лаком для волос, потом и недоеденной шаурмой. Стилисты сновали по закулисью, как муравьи. Микрофон крепили раз пять, хотя изначально он стоял очень даже удобно. Один оператор спросил, не волнуется ли Джисон, на что он кивнул, но не ответил ничем внятным. Боялся, что если откроет рот, то, возможно, выдаст всё — от страха забыть слова, до ощущения, что он, блядь, уже. Уселся в кресло, надеясь, что стилист перестанет, наконец, поправлять браслеты и цепочки, и не сразу заметил, как к нему подошёл кто-то сбоку. — Ты как? — голос Минхо был почти шёпотом, но Джисон смог услышать его сквозь весь шум. Он стоял, оперевшись о дверной косяк, ещё не переодетый и без макияжа. Ему, к слову, без него было так хорошо, что у Джисона каждый раз спирало дыхание от этого ощущения «ну как можно быть таким красивым?» — Очень сомнительно, — буркнул Джисон и сжал в руках бутылку с водой. — У меня сейчас ноги откажут, прям тут, в гримёрке. Ты чувствуешь, как тут воняет? Это не нормально, я уже хочу на свежий воздух! Минхо пустил тихий смешок и, покачав головой, подошёл ближе, садясь перед ним на колени. Джисону снова спёрло дыхание: от нежности, с которой Минхо чуть задел его колено, или от этой пошлой картинки в голове — не разобрать. Минхо же чуть дёрнул за браслет, вынуждая отставить бутылку, и сгрёб его руки в свои, спросив: — Распелся уже? — Джисон кивнул. — Тогда повторяй слова. Если покажется, что забыл, будешь вспоминать, как я держу тебя за руку. Джисон слабо улыбнулся. Его ладони лежали в ладонях Минхо, и этот жест был сейчас сильнее любых оценок от публики, и светлее любого прожектора, херачущего прямо в лицо, и теплее бутылки с водой, которую Джисон мял и крутил последние полчаса мучений со стилистом. Он не знал, как так получилось, что именно этот человек — вообще-то, его соперник — стал его тихой точкой отсчёта, но в этот момент ему не хотелось ничего выяснять. Хотелось просто, чтобы Минхо продолжал держать его за руки на сцене — и тогда ничего не будет иметь смысл, тогда не будет страха и этого липкого волнения, которого быть не должно, когда ты приходишь на Евровидение по рофлу. — А ты что будешь вспоминать? — выдохнул Джисон, смотря на их сцепленные пальцы. — Как ты позавчера вечером напился и ныл мне по звонку, — лениво ухмыльнулся Минхо. — «Минхо, меня вырвет на сцене», «Минхо, я не доживу до конца полуфинала», «Минхо, если я забуду слова, то я буду как тот комментатор: сожгу свой паспорт и уйду в монастырь». — Не ныл я, — Джисон не смог улыбнуться шире — щёки, к сожалению, так и не стали резиновыми за всё знакомство с Минхо, хотя казалось, что давно уже могли. — Ты вообще не должен был это запомнить. — Я всё запоминаю, — и Минхо чуть сжал его руки. Совсем немного, но этого оказалось достаточно, чтобы запомнить и ощущать их фантом ещё долгое время. Они ещё посидели так — коротко, будто времени выдали впрок, пока Джисон тихо напевал «Hold my hand». Минхо встал первым, плавно уложив его руки на подлокотники. Не сказал ни слова, просто коснувшись его плеча, как бы прощаясь и подбадривая одновременно. Джисон чувствовал его руки — на своих и на плечах — ещё очень долго. А потом всё завертелось. Звукорежиссёр проверил уровень громкости микрофона, кто-то махнул рукой, кто-то другой махнул в ответ — вероятно, просто потому что умеет. Его вывели за кулисы, будто он не вокалист, а полуосознанный мешок с костюмом Наны и тревожным расстройством. За ширмой шумел зал — как прилив, только с чипсами за неприлично большие деньги (Джисон лично видел эти автоматы на входе) и флагами разных стран. Среди них, на удивление, было много британских, чему Джисон бы порадовался, если бы не паниковал. По поводу освещения Джисон всё-таки заблуждался, пока сидел с Минхо, потому что эти злоебучие прожекторы светили в лицо настолько сильно, что казалось, будто это сам Господь Бог решил проверить, готов ли Джисон к слиянию с бесконечным вечным. Джисон встал в центр. Один. Микрофон был на месте, голос вроде бы тоже. А вот ноги… Ну, к ним было овердохуя вопросов, потому что одна смотрела на юг, вторая на запад, а вместе они дрожали, как вибратор на полной мощности. Заиграл инструментал. Первые ноты — шаг в пустоту. Он пел. Ну, то есть, звуки издавал, и, кажется, в нужной тональности. Возможно. В любом случае — никто не вышел и не швырнул в него табурет, значит, не так плохо. И тогда — припев. Вот здесь началась настоящая магия. В смысле, он не упал, не сорвался, и даже не забыл текст (хотя мозг пару раз шепнул: «а давай лучше вспомним как ты опозорился перед старшеклассницей пять лет назад?») Вместо паники пришла другая мысль: если что — импровизируй. Так делали все великие. Или хотя бы Мэрайя Кэри на Новогоднем. Он не импровизировал. Он — о чудо! — помнил слова, а ещё как Минхо держал его за руки и как сказал: «Буду вспоминать…» И Джисон пел дальше, представляя, будто Минхо всё ещё держит его дрожащие руки. В конце он тянул финальную ноту так долго, что можно было начать перечислять молитвы на всех языках ЕС. Си второй октавы не была пиздежом, если что. Где-то внутри точно что-то треснуло — возможно, это была гордость. Возможно, голосовые связки. Или вообще внутренняя личность, которая всегда нашёптывала, что он слишком охуенен для этого мира. Публика зааплодировала, а Джисон даже не сразу понял, что это за звук. По телу танком проехалась волна приятного мандража и захотелось просто упасть навзничь и плакать от счастья — этот пиздец закончился, он свободен до гранд-финала. Когда он, наконец, ушёл за кулисы, почувствовал себя как человек, который только что пересёк финишную черту марафона… в туфлях не по размеру и с похмелья. Сел в кресло в зале — как будто не просто сел, а осел, опустившись в реальность после вылазки в адреналиновый ад. В руках была новая — пока ещё холодная — бутылка воды, а в голове мысль, что ещё шесть участников и он, наконец, увидит Минхо. Так уж сложилось, что ему не удавалось увидеть репетиции Минхо (репетиции были делом приватным, дабы избежать срачей из-за спизженных кусков танца). А сам Минхо, гад такой, не хотел показывать видео, которых у него в чате с командой было просто дохуища. Якобы для того, чтобы Джисон увидел его уже при полном параде. Но Джисон был не хуем деланный, а Богом посланный, а потому тоже ничем не делился. Сейчас больше всего хотелось не услышать результаты, а увидеть, наконец, выступление Минхо. А ещё сказать ему о том, какой он охуенный — потому что он и так охуенный — и услышать хоть слово о собственном выступлении. Даже если это будет «пиздец ты куплет запорол, дубина». Кто-то выступил. Кажется, Норвегия. Или Исландия? Сложно сказать, потому что Джисон в этот момент был занят: представлял, как бы выглядел Минхо в его рубашке (сильно расстёгнутой) и с растрёпанными волосами (ещё сильнее). Он, конечно, слушал. Он поддерживал. Он вежливо аплодировал, как и положено. Но внутренне продолжал жевать ожидание, как жвачку, которая давно потеряла вкус. И вот, наконец, Хорватия ушла со сцены, уселась где-то позади Джисона, а камера поймала знакомый профиль в центре. Минхо появился в мягком фиолетовом свете, с четвёркой танцоров позади и одетый в ту белую рубашку из клипа. Прозвучали первые строки его песни — так, будто он просто готовит яичницу, непринуждённо напевая «Shivers». Вид у него был расслабленный, даже немного наглый, типа «радуйтесь, что я вообще соизволил явиться»; как у кота, который только что сбросил вазу и теперь смотрит на тебя, мол, «и чё ты мне сделаешь?» Но стоило ему войти в припев, всё резко поменялось. Будто у Минхо открылось второе дыхание. Плечи расправились, голос потемнел, танец пошёл не как отрепетированный — как влитой, будто сцена под ним жила своей жизнью, и он её командир. Он не просто пел, а будто бы отдавал команду дрожать, будто гипнотизировал, будто бы был галлюцинацией. Джисон смотрел и думал: «А ведь никто из зрителей даже не знает, сколько он это репетировал. Сколько раз у него не получалось. Сколько раз он сжимал зубы, чтобы не сказать себе ‘не выйдет’». А ведь вышло — и как. Когда музыка закончилась, аплодисменты не сразу отпустили уши. Джисон хлопал до последнего, глядя, как Минхо улыбается в камеру и чуть наклоняет голову. Он всегда так делал, когда смущался — интересное наблюдение, появившееся всего после нескольких встреч. Минут через десять — кажется, после Испании, но опять же, сложно было сказать — Минхо сел в ряд позади него. Джисон не обернулся, просто слегка отклонился назад, будто приглушённо спрашивая взглядом: ну как ты? Минхо не ответил вслух — просто улыбнулся, чуть коснувшись пальцами его плеча. Этого было достаточно. А через пару минут, когда зал снова погрузился в темноту для следующего участника, Минхо чуть наклонился к нему. — Сильно колотилось, — прошептал он. — У меня? — У меня. Всё тело. А голос будто отдельно жил. — Ага, как будто откуда-то изнутри, где я ещё не был, — ляпнул Джисон, в очередной раз надеясь, что Минхо воспримет его слова правильно — как комплимент. Потому что этот голос — чарующий своей непринужденностью и силой — он услышал действительно впервые. Минхо растолковал его слова по-своему: — Зайдёшь, — совсем тихо. И он снова выпрямился, делая вид, что следит за сценой. А Джисон выдохнул — не потому что стало спокойнее, а потому что вот оно: рядом, живое, дышащее. Минхо. Не галлюцинация, а реальность. И не в экране, не в мечтах, а в этом ряду, рядом с ним, с этим фантомным касанием на плече и ладонях. Кто-то выступал. Кажется, Франция. Голос был сильный, костюм — из тех, где больше ткани, чем смысла, но публика, судя по реакции, осталась довольна. Джисон пытался смотреть, правда. Но у него дрожали пальцы, он слишком крепко сжимал бутылку, и в груди завелась какая-то механическая птица, хлопающая крыльями с каждым «ещё чуть-чуть». Хотя не должна была, как и Джисон в принципе не должен был тут быть, потому что это всё и так по рофлу. Его и так не должны были сюда пропустить, здесь всё и должно было закончиться, потому что это ебучий рофл. Потом был перерыв. А потом — сцена осветилась белым, и ведущие вернулись, сияя лицами так, будто им только что сообщили, что каждый из них получит по собственному острову. Начался отсчёт. Джисон пытался не считать — не считать имена, не считать шансы, не считать удары сердца. Но, конечно, считал. Минхо назвали вторым — так быстро, что тот едва успел встать, чуть помедлив, как будто не поверил. Но камера уже ловила его: как он поднялся, прикрывая рот руками, как его обнял кто-то из команды, как сидящая рядом хорватка радостно зааплодировала. Он сел на место, чуть коснулся пальцами плеча Джисона, мол, не нервничай, тебя тоже назовут. Джисон же чувствовал себя ублюдком, потому что искренне радовался за Минхо, но не подошёл, чтобы поздравить. Тело будто бы приклеилось к стулу, и он не смог сделать ничего, кроме как улыбнуться в камеру. Потом звали ещё кого-то. И ещё. И ещё. Уже пятеро. Шестеро. Семь. Почему семь? Джисон не дышал. Не моргал. Только смотрел в сцену, как будто мог глазами продавить туда свою фамилию. И вот: — И последний финалист сегодняшнего вечера — Великобритания! Джисон не сразу понял, что это о нём. Всё произошло как-то будто мимо него. Аплодисменты, вспышки камер, голос ведущего, его расположение в рейтинге — по количеству голосов он занимал второе место. Он встал с места, не чувствуя растянутых в улыбке губ и своих дрожащих ног. А потом — совсем неожиданно для него — кто-то налетел с объятиями. Джисон понял лишь спустя полминуты, когда смог, наконец-то, вдохнуть, ощутив знакомый запах, перемешанный с потом и лаком для волос. Это был Минхо, спустившийся с верхнего ряда только ради того, чтобы обнять его. И эти объятия не были похожи на обычную поддержку, которой Джисона пыталась одарить команда. В этих объятиях было столько необъяснимого тепла, что хотелось остаться в нём жить. На них навели камеру, публика закричала, начиная махать флагами их стран, ведущие, кажется, опустили несколько комментариев, а Джисон пытался впитать в себя каждую секунду этих объятий, неровное дыхание Минхо на своей шее, размазанные прикосновения пальцев к талии и спине. Ему было так, блядь, хорошо. Не оттого, что он по рофлу попал сначала на Евровидение, а потом и прошёл в гранд-финал, — а оттого, что благодаря этому ебучему рофлу его сейчас обнимает самый лучший человек в мире. Самый нежный, самый искренний — человек, который так сильно радуется за своего соперника. По ощущениям радуется даже больше, чем за самого себя.

***

Афтерпати проходило в банкетном зале того же отеля, где поселили большинство участников. Слава логистике — не надо было думать, как тащиться с рюмашками шампанского сквозь всю Вену. Зал был оформлен в духе «европоп 2000-х встречает корпоратив». Повсюду шарики, голубая неоновая подсветка, стол с какими-то рулетами, которые уже подсохли, и ди-джей, залипший в свой пульт как в последний бастион смысла. Кто-то уже активно пританцовывал, кто-то пытался стримить всё это в сторис, ловя вайб звезды, пока не осознал, что вайб — это просто пот с блёстками. Минхо с Джисоном зашли, как приличные люди: по краешку, не слишком быстро, чтобы не спалиться, что ждут кого-то. Хотя они оба прекрасно знали, кого. И тот кто-то, конечно, появился почти сразу, потому что не участвовал в первом полуфинале и торчал тут с самого начала. — Вот вы где, — сказал поляк, обняв их руками так, что Джисону чуть не вышибло лёгкие. — Я думал, вы уже съебались к каким-то своим британскими-корейскими-шведскими товарищам. А вы, оказывается, всё ещё с нами. — Мы держим марку, — хрипло рассмеялся Минхо, выбираясь из хвата. — Пока за это платим не мы, можно и попритворяться приличными. — Вы тут самые приличные, — растроганно сообщил поляк. — Самые, блядь, чистосердечные. Мои финалисты. Мои святые. Мои… а что вы пьёте? — Минеральную, — сказал Джисон, но это было пиздежом. В рюмашках плескался местный аналог шампанского с привкусом геля для душа. — Говно пьёте, — честно отозвался поляк. — Пойдём, я вас напою, как тогда в Варшаве. Помните? Когда Минхо потом звонил на ресепшен и просил психолога, а Джисон решил, что потерял ногу. — Я, кстати, её тогда правда не чувствовал, — буркнул Джисон. — Ты мне её чуть не раздавил, когда полез обниматься. — Зато с любовью, — подмигнул поляк и, не дожидаясь согласия, утянул их к бару. Они выпили. Потом ещё. Потом уже непонятно было, кто кому чего наливал, кто кому кого представлял, и почему представитель Финляндии танцует с табуреткой, а ведущий национального отбора из Чехии орёт что-то в микрофон, хотя никто его не просил. Поляк куда-то ушёл — то ли к словенцам, то ли завоёвывать любовь всей жизни в лице хорватки, которая знала три слова по-английски и одно из них было «no». Джисон с Минхо остались на диване у дальней стены — с бокалами чего-то непонятного в руках, лёгкостью в ногах и смесью чего-то странного, повисшего между ними. — Ты молодец, — сказал Минхо, будто эта фраза была естественным продолжением диалога с поляком о проблематике искусственного интеллекта. — Ты очень хорошо выступил. И хорошо держался, когда называли страны. — Я чуть не умер уже на третьей! Почему они назвали меня последним, если я на втором месте в рейтинге? — Минхо на вопрос лишь пожал плечами, чуть усмехнувшись. — А я тебя тронул за плечо, думая: «Если он сейчас расплачется, я заоруууу…» — Та с чего бы я расплакался? Я тут вообще… по рофлу. — Потому что я хорошо тебя знаю. Наступила пауза. Диван оказался чертовски мягким, алкоголь — чертовски честным. Минхо подсел чуть ближе. — Если бы не прошёл… — сказал он, но голос был чуть сдавленным. — Я бы, наверное, снялся к чёрту. Сказал бы, что отравился. Или сломал голос. Или меня увезли пришельцы. Без тебя — вообще не то. Джисон почувствовал, как внутри вновь замахала крыльями механическая птица. Она не давала ему покоя, пока он пытался не следить за результатами, но затихла, когда он оказался в объятиях Минхо. Сейчас ему ужасно сильно хотелось обнять Минхо. Это желание было настолько сильным, что кололось: под кожей, в глазах, на кончике языка, будто подначивая что-то сказать. И крылья у этой птицы были настолько огромными, что Джисон честно начинал верить, будто тот дракон, спасший золотую троицу из Гринготтс, где-то за кадром вломился к нему домой, а затем и в грудину. — Минхо, — начал Джисон, и в голосе уже была эта дрожь — не от эмоций, а от того, что слова слишком близко к чему-то, что они вроде как не договаривались трогать. Минхо посмотрел прямо, честно. Пьяно — в глазах был туман, фокус явно пытался держаться на Джисоне, пока камерамен уже давно был в отключке, — но не глупо. Он тоже как будто собрался что-то сказать — чуть подался вперёд, взгляд стал прозрачнее, язык явно примерил начало фразы. И тут, конечно, вселенная решила, что рано им быть честными. — А вот и я, сучки! — диван сотрясся от падения поляка, который буквально влетел обратно к ним. — Ну чё, мои фавориты, мои полубоги, как вы тут? Всё ещё пиздите, кто кого сильнее любит? Минхо откинулся назад, как будто его ударили под дых. Джисон прикрыл лицо рукой, издавая тот самый вздох, с которым матери смотрят на своих гиперактивных детей, разливших суп. — Ян, блядь… — пробормотал он. — Ты где был? — Танцевал! С австрийцами! Один, правда, оказался не австрийцем, а просто брюнетом из технической команды, но кто я такой, чтобы судить! Поляк раскинулся на диване, будто их тут и не было. Джисон чуть прижался к Минхо, чтобы его ногу опять не отдавило «объятиями любви». — Я вас люблю, вы знаете? — поляк ткнул пальцем в грудь Минхо, потом в плечо Джисона. — Вот прям всех, в розницу и оптом. Даже когда вы, сучки, вместе и не берёте меня в свои душевные разговоры. А я, может, хочу поплакать, а не только плясать! — Так плачь, Ян. Мы тебя обнимем, — с абсолютно каменным лицом сказал Минхо и отхлебнул из бокала. — Обнимите, блядь. Потом. А сейчас… Я иду искать шоколадный фонтан. Он где-то был. Поляк встал, сделал драматический поворот на пятке, зацепился за край дивана, выругался на польском (очень образно), и, пошатываясь, ушёл вглубь зала. — Этот долбоёб реально пойдёт искать фонтан, — сказал Минхо, чуть улыбнувшись. — И, главное, найдёт же, — кивнул Джисон. — В смысле, он однажды нашёл массажиста в три ночи в Роттердаме. Фонтан ему что, не по силам? Они посидели ещё минуту, слушая, как поляк где-то на заднем фоне уже спорит с кем-то о ценности музыки без автотюна. Джисон даже готов был начать отстаивать честь автотюна, но тело опять приклеилось к дивану. Или к Минхо, рядом с которым было слишком уютно и тепло, чтобы уходить. — Пошли к тебе, — тихо предложил он. — Ты про номер? — переспросил Джисон, приподняв бровь. — Мы же вроде только пришли. — Да, а я уже устал быть весёлым и светским. Возьмём бутылку, пару стаканов, убьём остаток вечера без фонтанов и караоке. Джисон кивнул. Без лишних слов, потому что с Минхо они и не требовались. Минхо встал первым, взял со стола последнюю полупустую бутылку и подождал, пока Джисон поднимется. Тот оглянулся ещё раз — на зал, на пьяного поляка, на толпу, которая продолжала веселиться так, будто никто завтра не будет страдать с бодуна. Номер встретил их тишиной и полумраком. Джисон включил только бра, чтобы не резало глаза, и почти сразу сбросил с себя все украшения, кинув на кресло. Минхо поставил бутылку на тумбочку и сел на край кровати, вытянув ноги и сделав первый глоток прямо из горлышка — молча, будто ничего и не надо было говорить. — Гостеприимный ты, конечно, — хмыкнул он. — Даже стакан не предложил. — Ты и без стакана справляешься, — бросил Джисон через плечо, выудив где-то из сумки пачку с чипсами и забытую банку колы. — Но ладно, сейчас будет цивильно. Он протянул Минхо пластиковый стакан, сам налил в другой и тоже присел — сбоку, ближе к подушке. Несколько глотков, короткие взгляды, пара безобидных шуточек про выступление Франции и то, как норвежский участник флиртовал с ведущим. Постепенно лица размякли, спины расслабились, а разговор утёк в другое русло, будто они и не обнимались с той нежностью, с которой обычно обнимаются только возлюбленные; будто их не прервал поляк, когда с губ вот-вот должно было сорваться что-то очень важное. — Вот ты не хотел обсуждать репетиции, а зря! — Джисон поставил стакан у ножки кровати, подрываясь с места. — Вот этот момент, где мне выдают гитару. Короче, на одной репетиции там кто-то раскидал ебучие кабели. Ну, точнее это были кабели от микрофона, которые почему-то забыли убрать в сторону. Не суть. Я, значит, иду этой своей уверенной походкой, — Джисон чуть оттопырил руки в сторону, как обычно делал Чанбин, потому что бицепсы у него были ну уж слишком объемными, и, находясь в двух метрах от Минхо, сделал несколько шагов навстречу. — Иду, смотрю в несуществующие камеры, и тут — падаю, блядь, — Джисон продолжал идти, собираясь сымитировать падение, но ноги почему-то запутались — видимо, вжились в роль вместе с руками — и он не успел ни выпрямиться, ни затормозить. Он по инерции полетел прямо на Минхо, который всё это время сидел на краю кровати, опершись руками о матрас. Глухой звук удара — не сильного, но неожиданного — и теперь Джисон оказался буквально на нём, руками упираясь в плечи, грудью к его груди. Несколько секунд — ни звука. Только дыхание. Минхо замер, как и Джисон. История, которую он рассказывал, почему-то перестала казаться смешной, а ситуация, в отличие от Евровидения, была нихуя не рофловой. Потому что это был не тот момент, что легко перевести в шутку, типа «я просто вжился в роль, представь, что ты кабель от микрофона»; не тот, что можно просто отмахнуться, смеясь буркнуть «прости» и продолжить галдеть о ерунде, будто ничего. Потому что в этом коротком касании, в ощущении чужого тела под собой, в их взглядах на расстоянии нескольких сантиметров — всё дёрнулось. Минхо медленно поднял глаза, а в них — карих, красивых, нежных и, блядь, тёплых — был туман, похожий на алкогольный и тот, что Джисон часто видел у людей, которых кадрил в клубе. Похожий, но не такой, потому что в них всё ещё было что-то, заставляющее птицу-дракона в его груди не просто порхать, а натурально буянить и крошить органы металлическими крыльями в клочья. И, похоже, эта птица питалась не тревогой от ожидания результатов, а Минхо: тем, как он не рассмеялся, не отодвинулся, как смотрел — без осуждения, а с каким-то… неверующим принятием? Пиздец. Вот тебе и на — по рофлу прошёл покорять сердца молдавских бабушек, душевных азербайджанцев и вафли бельгийцев, а покорил охуенного корейского шведа (или шведского корейца?) — Извини, — выдавил Джисон, тяжело сглатывая, но не шелохнулся. Под ними — в его грудь — вздымалась грудная клетка другого человека. Человека, на которого он словил краш после просмотра клипа, с чего потом поржал и что потом засунул себе далеко в задницу, потому что и обсуждений музыкальной дичи и Naruto было как будто достаточно. — Ты часто так извиняешься? — тихо спросил Минхо, тоже сглатывая. А Джисон, словно зачарованный ебучей галлюцинацией, проследил, как дёрнулся его кадык, вцепился взглядом в эту тонкую и нежную кожу, и мысленно уже вмазал себе за то, что взглядом вылизывает Минхо шею. — Когда случайно оказываешься там, где хочется быть? — закончил свою мысль Минхо, а Джисон теперь несколько раз моргнул, возвращаясь в реальность. Минхо говорил с ним, как герои в сёдзё-драмках, бегущие в дождь и любящие так искренне, что начинает подташнивать — и это было реальностью. Минхо был реальным, блядь, потому что только он мог в такой ситуации говорить как герой аниме. Джисон хмыкнул, почти выдохнув смех, но получилось как-то хрипло, иронично и совсем не уверенно: — Не знал, что ты такой поэт. — Я не поэт, — тихо ответил тот. — Просто ты на мне сидишь. И вот только тогда Джисон сообразил, как именно сидит. Не просто грудью к груди, а… ну, скажем так, если бы это был не Минхо, а кто-нибудь другой, они бы уже, возможно, не разговаривали. Он попытался сдвинуться, но то ли слишком быстро, то ли слишком неловко — и его бёдра чуть поелозили по джинсам Минхо, оставляя после себя не только трение, но и новое, куда более густое молчание. Тишина стала вязкой. Как патока. Как похмелье. Минхо вдохнул — резко, будто током дёрнуло. — Джисон, блядь… Джисон знал, что «блядь», потому что сам ощутил это. Это не было похоже на то возбуждение, которое обычно долго и нудно разливается по телу, пока вы целуетесь, сидя на заднем сидении такси. Это было похоже на удар молнии, прошедший от макушки до пят, но почему-то задержавшийся электрическим напряжением в штанах. А то, как Минхо выдохнул его имя, не было похоже на умелые движения электрика, пытающегося что-то там исправить, чтобы не хуярило за 220 вольт. То, как Минхо выдохнул его имя, было похоже на падение в бассейн с включенным феном в руках. Или сразу несколькими. Джисон понял — нет смысла отстраняться и оправдываться, пытаясь сохранить то неясное, но комфортное, что между ними было. Ну, потому что они как будто и не пытались сохранить своё общение на этом уровне. Тем более, что у уровня даже не было названия — не дружба, не дружба с привилегиями, не отношения. Всё просто шло легко, с рофлом, пока не нашло нелогичное, но, видимо, закономерное продолжение. Минхо сам чуть повёл бёдрами вверх — осторожно, как будто не до конца верил, что делает это. Ткань джинсов заскрипела, член вжался в неровный рельеф ширинки, но звук и дискомфорт утонули в гулком ударе крови в ушах. И Джисон не выдержал. Он снова сделал то движение — на этот раз осознанно. Силы пошли в ноги, колени вжались в матрас, и он прижался ближе, всем собой к Минхо, чувствуя жар от его тела, его дыхание на своей шее — почти такое же, как во время оглашения результатов, — его реакцию. Слов больше не было. Только тяжёлые, сбивчивые вдохи. Приоткрытые в немом стоне губы Минхо — чуть покрасневшие, манящие, кажущиеся галлюцинацией в лихорадочном бреду. Спина выгнулась, а таз опустился ниже, пытаясь вжаться в чужое тело по максимуму. И пальцы Минхо — эти, блядь, нереально красивые пальцы с чуть неровными костяшками, которые Джисон мечтал ощутить интимнее — сжались на его талии — с силой, как будто тот пытался держаться за что-то, что уходит. Или наоборот — впустить то, чего так давно не пускал. С каждым новым скольжением было всё яснее: назад они уже не пойдут. Это было границей. Но никто из них не отступил. Минхо чуть откинул голову назад, стиснул зубы, и прошептал, почти на выдохе: — Ещё чуть-чуть, и я перестану сдерживаться. А Джисон только усмехнулся, наклоняясь ближе, у самого уха: — Не нужно, детка. Ему знатно въёбывало по мозгам от алкоголя и того факта, что ещё месяц с лишним назад он даже не знал о Минхо, который, в придачу ко всему, ещё и старше его. Наверное, стоило всё-таки сказать «хён», а не «детка», но Джисону въёбывало по мозгам от алкоголя и напряжения, а потому он вообще не был способен на думанье и какой-то первичный анализ. Зато был способен на движения — вперёд и вниз, чуть покачиваясь, ловя ритм, в котором было больше чувств, чем тупой животной нужды. Джисон будто пытался затереться, стереть из себя тревогу, разогнать ею бурю внутри, вцепиться в Минхо крепче и не потерять это странное, всепоглощающее чувство. Минхо под ним тихо чертыхнулся, резко выдохнул сквозь зубы и упёрся ладонями в его бёдра — сначала просто, будто хотел остановить, но пальцы рефлекторно сжались, подтянули ближе. У Джисона по спине вновь прошёлся ток — от таза до шеи. Он вздрогнул. Слишком живо, слишком остро. Член Минхо был твёрдым. И его — уже тоже. Джинса натянулась неудобно, как чужая кожа, как напоминание, что они всё ещё одеты и это, чёрт побери, даже хуже. Потому что не видно, но чувствуется. Каждое движение вызывало стон, будто зажатый глубоко в горле, будто позорный, неуместный. Но он вырывался, невольно, как вырывается правда, когда уже не можешь больше врать. — Мин… — сорвалось с губ, и Джисон сам удивился, как это прозвучало: влажно, хрипло, почти жалобно. Минхо вцепился в него сильнее, за ягодицы — то место, на котором Джисону хотелось ощутить его ладони. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Щека Джисона прижалась к щеке Минхо, и он ощутил его кожу — горячую, чуть влажную от пота. Словно бы они бежали. Словно от чего-то скрывались. Но эти восхитительные пальцы — их давление на ягодицы — были молчаливым напоминанием о том, что они никуда не бегут, а всё ещё лежат на кровати, в номере Джисона, и делают то, чего не планировали, но очень хотели. Потом руки Минхо поднялись выше, под полосатую кофту, и Джисон ахнул, когда пальцы коснулись его поясницы — резкое, обжигающее касание, и он прижался сильнее, будто хотел втиснуться под кожу, стать ближе, чем возможно. Бёдра двигались сами, без спроса, с нуждой, которая стала физической, как голод или жажда, но всё ещё не была животной. В глазах поплыло. Он чувствовал себя пьяным. Не от алкоголя — от размазанного взгляда Минхо, от них, от всего этого идиотского, абсурдного, но абсолютно правильного момента. И в голове — хаос. Мигалкой: Ты что творишь. Ты не должен. Ты хочешь. Ты так хочешь, что болит. — Давай же… — снова Минхо, голос ниже, срывался. — Давай, пожалуйста… ах, — всхлип. Минхо, блядь, всхлипнул, разводя ноги шире, вдавливаясь пяткой куда-то в лодыжку и выгибаясь так, что Джисон почувствовал себя победителем ебучего Евровидения, даже не выступив на гранд-финале. Вместо ответа — новое, плавное скольжение. Новый выдох. И пальцы — на шее, на спине, под тканью, жадные, живые. Как будто никто из них не знал, будет ли у них второй шанс, и потому сейчас — всё. Ткань между ними стала невыносимой. Грубая, тёплая, чуть влажная от пота — она больше не разделяла, а будто насмехалась, мешая и Джисону, и Минхо быть по-настоящему рядом. Он откинулся чуть назад, всё ещё на коленях, и глаза его метнулись вниз — к собственному паху, к Минхо, который как будто бы невзначай терся об него в ответ. Джисон судорожно втянул воздух, дернул пряжку ремня, словно в лихорадке, и бросил взгляд на Минхо — проверяя. Спрашивая без слов. Потому что слова перестали требоваться почти сразу после их встречи. Минхо кивнул. Молча. Медленно. И стал стаскивать свои джинсы тоже, выгибаясь и дёргаясь неуклюже, как будто это происходило впервые. Это и правда происходило впервые — между ними, нежно, страстно, но всё ещё не дико. Когда ткань упала на пол, остались только кофты и бельё. Член Минхо теперь не только чувствовался — он буквально бил током от каждой точки касания. Словно Джисону мало было падения в бассейн с одним феном и теперь туда кидали вообще всю электронику, что попадалась под руку: кабеля от микрофона, камеры… Минхо вновь вцепился ладонью в бедро Джисона, его большой палец скользнул по внутренней стороне — так быстро, но так невыносимо точно, что у того вырвался глухой стон. Он сам даже не заметил, как навалился обратно, и теперь их разделяла только тонкая ткань белья. Очень тонкая. Минхо слишком быстро нашёл его эрогенную зону, слишком быстро сообразил, что нужно жёстче, и Джисона начинало натурально плющить от того, насколько Минхо был понимающим, идеальным и подходящим ему во всех возможных смыслах. Такого рофла не бывает, блядь. Как ему — студенту с гонором Генриха VIII — удалось урвать такой джекпот по случайности? Он бредит, блядь, это всё галлюцинация, на что режиссёр намекал ещё с самого начала. «Господи, блядь, если ты существуешь… Хоть бы это не было галлюцинацией, я обещаю больше не бухать до синих соплей…» — Чёрт, — просипел Джисон. Алкоголь пульсировал в голове, как музыка, как кровь, как он сам. — Мин… — с губ сорвался не то вдох, не то стон, — хо… ты… — Не останавливайся, — едва слышно. Минхо выгнулся навстречу, ладонями обхватив его ягодицы и чуть залезая пальцами под ткань белья. И Джисон не остановился. Просто начал набирать скорость, увеличивать амплитуду. Быстро, уже не тестируя, а разгоняясь на всех парах с верхушки. Их бёдра скользили, тёрлись, и с каждым разом — всё отчётливее. Всё жарче. Он прижался лбом к его плечу, часто дыша, и позволил себе — просто позволил — потеряться в этом ритме. Минхо дрожал. Под пальцами, под телом. А потом сам провёл ладонью вдоль спины Джисона — от плеча до копчика — и снова (бляяядь) остановился на ягодицах. Шлёпнул. Хлопок чуть зазвенел в ушах, когда по коже расплылось приятное покалывание. С губ сорвался вздох — громкий, резкий, а затем всхлип — и ещё раз хлопок. Минхо шлёпнул его уже увереннее, сжимая после этого ягодицу. И Джисона скрутило изнутри. Он потерялся во времени, в пространстве, в ощущениях. Словно опьянение алкогольное теперь переплелось с телесным, и всё: не понять, от чего кружится голова. Только знать одно — он хочет быть ближе. Настолько ближе, насколько вообще возможно быть. Рот сам нащупал ключицу Минхо, поцеловал — вслепую, нечаянно. Потом второй раз — уже сознательно. Третий — уверенно, чуть втягивая в рот нежную кожу, после чего, наверное, останутся следы. А Минхо… застонал. Настояще. Глухо, горячо, прямо ему в ухо. Тепло между ними сгустилось — как пар в ванной, как вино в венах, как обещание поговорить, которое никто не произнёс, но оба уже приняли. Джисон провёл ладонями по бокам Минхо, пальцами ныряя под резинку белья, будто ждал, что его остановят. Но Минхо только глубже вдохнул, положил руку ему на шею — не то чтобы направляя, не то чтобы позволяя, просто… подтверждая: да. Ткань чуть замялась, сползла с усилием, цепляясь за кожу. Минхо не шевелился — будто намеренно давал ему делать всё в своём темпе. Джисон опустил взгляд, провёл ладонью по оголённому бедру — мягко, почти благоговейно, будто касался чего-то очень личного. Он опустился ниже. Ладонями обхватил Минхо под бёдра, потянул чуть на себя, как бы усаживая удобнее. Взгляд присобачило к его члену — налитому кровью, твёрдому, не очень длинному, но диаметром с привычный обхват ладонью. Как же охуенно будет ощутить его в себе, когда они закончат и Джисон сгоняет в душ, чтобы подготовиться ко второму раунду. Во рту скапливалась слюна — не то от желания вылизать, не то от желания ощутить в себе. И по голове теперь въёбывало вдвойне, потому что ещё ничей член или вагина не возбуждали настолько сильно. Джисон сглотнул и, чуть не подавившись, прохрипел: — Только не смотри на меня. И тогда он наклонился ближе, сначала просто дыша — горячо, обжигающе — и прикасаясь губами, легко, почти лениво. Минхо запрокинул голову, пряча глаза в сгибе локтя, дрогнул и вновь всхлипнул. Джисон провёл языком от основания к головке не спеша — медленно, с какой-то болезненной нежностью, будто запоминал вкус, узор набухших вен, звук дыхания Минхо. Он чувствовал, как тот напрягался под ним, как мышцы живота подёргиваются, как напряжение проходит по телу, отзываясь в пальцах, которые теперь сжались в одеяле. Параллельно он провёл рукой по себе — это вышло почти автоматически, без лишней мысли, просто потому что иначе — никак. Всё внутри звенело. Голова кружилась от алкоголя, от возбуждения, от ощущений, будто они были погружены в какой-то мутный аквариум, где не осталось ничего, кроме друг друга и этого движения, которое становилось всё более уверенным. Минхо выдохнул резко, сдавленно. Джисон поднял на него взгляд снизу — и на миг всё застыло. Минхо не смотрел — он прятался в сгибе локтя и в этот же сгиб смято постанывал, чуть метаясь головой по постели, словно не мог найти себе места. И это был не клубный флирт. Не ебучий рофл в пьяном угаре. Не то, что завтра забудется. Джисон, по крайней мере, точно никогда не забудет вид раскрасневшегося Минхо, который хнычет себе в руку, бьёт пяткой по голени и мечется в его постели. Возбуждение звенело внутри, будто гитарная струна, натянутая до предела, — каждый вдох был слишком резким, каждое движение — на грани. Джисон продолжал, чуть ускоряясь, едва смещая ритм, и ощущал, как под его пальцами всё напряжённее дёргается подтянутый живот (на котором успел заметить шрам), как сквозь руку передаётся дрожь. Минхо пытался глушить звуки, но всё равно срывался — тихо, взахлёб, будто у него не было слов, только ощущение, расползающееся по телу. — Х-Хани, — хрипло выдохнул он, не убирая лица из сгиба руки. Его голос дрожал, как и всё тело. — Я… ещё чуть-чуть, пожалуйста-а… Он едва слышно застонал это «чуть-чуть» (потому что куда громче было его «пожалуйста» с этим развратным, протяжным стоном в конце), но Джисону не нужно было объяснений. Всё происходящее сейчас и так было объяснением. Он только глубже втянул воздух, зажмурился и сжал себя чуть сильнее, почти болезненно, будто пытался удержать то, что давно вышло из-под контроля. Минхо резко изогнулся под ним, вскинулся бёдрами — и всё, его голос оборвался, звук остался где-то в груди, в той самой точке, откуда у него, наверное, всё взрывалось точно так же, как и у Джисона. Он чувствовал, как всё тело под его ладонями напряглось, как выстрелом пронеслась по нему разрядка, как будто это было их общее. Ему не нужно было касаний — только это: звук, тяжёлое дыхание, ощущение себя нужным, нужным ему. Он сдался сам, с лёгким стоном, почти захлёбываясь воздухом, выгибаясь навстречу собственной ладони и теряя опору, как будто весь мир в этот момент — это был один человек, запутавшийся в постели, во взглядах, в ощущениях. Тишина после оргазма показалась оглушительной. Только дыхание. Только их тяжёлые, рваные вдохи и дрожащие мышцы, подёргивающиеся в послевкусии. Джисон выдохнул, чуть наклонился вперёд и уткнулся лбом Минхо в живот — мокрый, тёплый, вздымающийся. Минхо наконец разжал пальцы, отвёл руку от лица и провёл по волосам, задержавшись затылке. Так нежно, будто минутой ранее не пытался грубо толкаться в его горло. Сглотнув горьковатый вкус, Джисон прочистил горло и прохрипел: — Сейчас я пойду в душ, после чего ты меня трахнешь. Раком, догги, в миссионерской — мне похуй, думай сам. Но если… — Твой горловой выжал из меня все соки, ты в курсе? — тихо перебил Минхо, проводя пальцем по щеке. Джисон смято выдохнул и зажмурился, открываясь для ласки. Минхо не спешил убирать руку. Он провёл ею дальше — по щеке, к шее, за ухо, будто убеждался, что Джисон и правда здесь, рядом, настоящий, не растворился с последним выдохом. Движения были почти вялые от усталости, но в этой вялости было больше нежности, чем Джисон, наверное, заслуживал. Он не пошёл в душ. Просто перевернулся на спину, скинул с себя кофту, которая мешала дышать, и раскинулся рядом, тяжело вздыхая. Минхо подался ближе, положил голову ему на плечо, закинул ногу на бедро — всё ещё чуть дрожа, но уже не прячась. — Знаешь, — хрипло сказал Джисон, глядя в потолок, — в моей жизни было дохрена сомнительных решений. И по шкале идиотизма, наверное, идея податься на Евровидение ради шутки где-то рядом с топ-3. Минхо хмыкнул, чуть ткнувшись носом ему в ключицу: — Зато мы здесь. — Ага. Полураздетые, воняющие алкоголем и с моей спермой на пропитанной потом постели. Он почувствовал, как Минхо слабо усмехается, как его пальцы чертят что-то бессмысленное по груди — будто не могут остановиться, как и всё внутри Джисона. Минуты текли вязко и лениво. В банкетном зале двумя этажами ниже, наверное, продолжалась пьянка, а в номере оставались только они — выдохшиеся, растрёпанные, живые. И странное чувство, что за пределами этой постели мир снова сожмётся в один сценический свет, в камеры, в крики фанатов и маски дружелюбия. Но пока — здесь — всё было иначе. Иногда рофл уходит слишком далеко. И заканчивается тем, что ты лежишь с разбитым дыханием и держишь за руку парня, с которым тебя, по идее, связывали только мероприятие, сцена и тиктоки для продвижения. Но в какой-то момент всё это смазалось, стёрлось — и осталось только вы. Джисону было девятнадцать, и у него чесалась жопа, когда Чанбин выкинул идею податься на Евровидение, потому что «а почему бы и нет?» Но «почему бы и нет» и пьяный рофл стали чем-то нежным, тёплым, родным — из тех вещей, которые остаются не потому что надо, а потому что иначе уже нельзя.