Прости меня

Небо было сплошь покрыто свинцовыми тучами, не оставляя ни единого проблеска. Лёгкий дождь бил по капюшонам собравшихся, словно небеса плакали вместе с ними. Земля под ногами ещё влажная от свежей могилы. Слишком много их появляется в последнее время. На мокром мраморе стояли лишь самые близкие: Зеницу, сжимавший рукоять меча словно талисман; Иноске, стиснувший челюсти; Гию, уставившийся в землю; Канао и Аой, прячущие слёзы за опущенными веками. Он был тем, кто возвращал людям веру. Никто не мог представить, что Танджиро сломается.

Несколько дней назад

Танджиро наконец разлепил тяжёлые веки после нескольких месяцев восстановления. Удивлённая Аой уронила тарелку, что была у неё в руке. — Танджиро! — Аой заплакала, прижавшись к нему. — Я так боялась… — Аой?.. Сколько... — горло пересохло, голос едва слышался. — Сейчас-сейчас, — быстро отпрянула она и протянула стакан воды с тумбы. Он выпил залпом, утолив жажду, и продолжил: — Сколько прошло времени? — Практически два месяца. — А остальные? — Зеницу и Иноске уже восстанавливаются. Тенген... подал в отставку, — ответила Аой, потупив взгляд. Танджиро хотел спросить ещё что-то, но в комнату уже ворвались его друзья. — Танджиро! — Зеницу подскочил первым и крепко обнял его. — Комбачиро, ты здоров! Пошли тренироваться! — гаркнул Иноске. Голос отзвучал, и над комнатой воцарилась гнетущая тишина. Её нарушил лёгкий шорох шагов. Из полутьмы вышла Шинобу — её плечи едва заметно дрожали, а взгляд был полон сдержанной боли. Она остановилась, будто собираясь с духом. Пауза повисла в воздухе, натянутая, как тетива. Наконец, опустив глаза, она прошептала: — Мне трудно это говорить, Танджиро, но… Он ждал продолжения, сердце билось в груди глухими ударами. Шинобу глубоко вдохнула, сжав в руках край хаори: — Столпы решили… Незуко казнили девять дней назад. Слова ударили по сознанию, словно холодный клинок. В комнате воцарилась гробовая тишина — только капли дождя барабанили по окну. Он опустил голову, чувствуя, как сознание тонет в бездне боли. Сквозь ком в горле, едва слышно, вырвалось: — Я... хочу побыть один. Иноске открыл было рот, но Зеницу мягко положил руку ему на плечо и молча вывел друга из комнаты. Через несколько минут Танджиро остался в полном одиночестве. Мысли проносились в голове, как вспышки молнии. "Этого не может быть! Это не честно! Это не справедливо!” На глазах блестели слёзы. Танджиро всё ещё сидел неподвижно, вцепившись в простыню так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ещё немного — и он сорвётся. Раздался душераздирающий крик. Он сотряс всё поместье Бабочки. За дверью друзья застыли. Никто не произнёс ни слова. Это был самый страшный крик, который им доводилось слышать. Крик стих. Наступила тишина. Гнетущая тишина. Он никогда больше не почувствует запаха её волос. Никогда не обнимет её. Никогда не скажет: “Всё будет хорошо”. Почему тогда выжил он? Зачем? Разве он достоин жизни, если не сберёг её и не сдержал своё обещание? Вечерело. Он лежал, уставившись мёртвым взглядом в потолок. Не проронил ни слова, когда недавно заглянула Аой. Он не притронулся к еде. Не двигался. Лишь слушал, как за окном монотонно стучит дождь. “Это моё наказание. Я не должен был выжить.” Её ласковый голос из детства звучал всё тише, словно его уносил ветер. — Незуко... Шёпот растворился в тишине комнаты. В его пустоте. Медленно, словно тело налилось свинцом, Танджиро сел. Оперевшись на тумбу стояли ножны, со сломанным ржавеющим клинком внутри. Бесполезным. Никому не нужный. Как и он. Взяв ножны в руки, он сжал их, словно в них осталась былая сила. Но та ушла. Он встал. Медленно. Опираясь на ножны, как на опору. Он едва волоча ноги побрёл к выходу. Каждое движение мышц отзывалось болью — не той, что можно вылечить. Он не помнил как дошёл до двери. Как открыл ворота. Как дошёл сквозь дождь. Очнулся перед могильной плитой, на которой было высечено: “Незуко Камадо” Ни даты, никаких лишних слов. Лишь два одиноких цветка Цубаки — её любимые. Он старался стоять твёрдо, на своих дрожащих ногах. Сырая земля, моросящий дождь — всё как дома несколько лет назад. Сейчас невозможно было понять — капли дождя или слёзы стекали по его лицу. Никто не слышал его всхлипы сквозь шум дождя. Никто не слышал его боли. Не удержавшись, он упал коленями и склонил голову перед плитой. — Прости, Незуко... прости меня Всё что мог выдавить из себя жалкое подобие Танджиро Камадо. Он не знал сколько просидел в таком положении, не знал, как утром оказался в палате. Лишь оставшийся цветочный запах с нотками лаванды, указывали на Шинобу. Сейчас в голове Танджиро было пусто, он не знал о чём думать. Единственное желание быть подальше от запаха палаты. Так он и очутился на краю штаба, на одиноком заброшенном здании. Ветер шелестел в развалинах, принося запах сырой после дождя земли и... воспоминания. Тёплая улыбка сестры, когда он уходил в город. Её плач, когда она узнала в нём брата, а не пищу. Танджиро смотрел в отражение обрубка своего клинка. “Почему я дышу? Не лучше было бы поменяться местами? Зачем я существую?” — спрашивал он себя, не находя ответа. Внутренний голос призывал к жизни: — “Ты не можешь сейчас сдаться” Но другой, холодный, был беспощаден: — “Зачем эти страдания? Зачем эта боль, если ничего не вернуть?” От бессилия он только и мог, что сжимать рукоять клинка, до боли в руке. Внутри поднималась тяжелая тьма — жаждая избавление от бесконечной боли. Она так манила... День тянулся словно бесконечная резина. Танджиро сидел внутри обветшалого здания, сжимая рукоять клинка. Каждый вздох казался испытанием. Мысли постепенно путались, становясь всё более мрачными. Через разбитые окно пробивался тусклый солнечный свет, словно желал согреть его. Мысли возвращались к последнему воспоминанию с Незуко, как она умиротворённо на развалинах квартала лежала на его коленях. Она казалась такой спокойной... Но образ постепенно расплывалась, превращаясь в мутное нечто. Время перестало что-то значить. Наступление вечера он не заметил. Обрубок клинка сейчас казался самым тяжелым грузом в мире. Холодный метал у груди заставил сердце замереть в нерешительности. Словно оно ещё цеплялось за жизнь. Но решение было принято. Дыхание становилось редким, сознание — размытым. В воспоминаниях мелькала Незуко, что кричала ему не сдаваться. Ласковый голос Шинобу, обещавшей найти для неё лекарство... Глубокий, пронзительный взгляд отца... Всё затихло. Наступила глубокая, бездонная тишина. Танджиро погрузился в забвение.