Как можно взять и предать собственные крылья?..

— Стив ушел, решил остаться в прошлом и прожить счастливую жизнь с Пегги. — было видно, с какой болью и обидой об этом говорил Баки. Самое страшное здесь то, что он никого не обвинял. Будто это нормально, когда лучший друг бросает тебя в тот момент, когда ты больше всего в нем нуждаешься. Будто нормально сначала обещать быть вместе и до конца, а потом, только учуяв возможность счастливой жизни, уйти по первому ее зову. Джон считал, что это нихуя не нормально. Что Стив Роджерс, человек, которым он когда-то восхищался, а теперь — жгуче ненавидит любое упоминание; тот Стив Роджерс, который предал данное Баки обещание — мудак. И Джону плевать, что этот Америка обещал своей дорогой возлюбленной танец. Плевать. Плевать настолько же сильно, насколько было плевать на Барнса Роджерсу. — А щит он отдал Сэму, это ты уже знаешь. — А лучше бы тебе. — ответил Джон. Баки замолчал и Уокер не решился продолжать. Не хотелось тревожно взглянуть на собеседника и проверить, все ли хорошо; они оба знали, что это будет ложью. Как бы не притворялись, что отпустили. В конце концов в свой День Скорби каждый из них не может отпустить ту ситуацию. Джон — смерть Лемара. Баки… У Баки так много плохого в жизни было, что Джон даже не знает, о чем он скорбит в этот день. Но Джон знает, что каждый день в голове Барнса мысли о бесконечном множестве убитых им людей, об экспериментах Гидры, о миссии 1991 года и, почему-то Тони Старке. Чем Барнс провинился перед Энтони, Уокер не знал. Знал только, что каждый год Баки приходит на могилу Старков-старших и бесконечно долго стоит на коленях, что-то тихо и надрывно шепча. Слова уже были не нужны, и каждый раз осознание этого убивало. Барнс возвращался далеко за полночь, разбитый, с пустым взглядом. Стив Роджерс полный мудак, раз бросил своего друга с таким огромным списком вины. — Нет. — Баки покачал головой. — Что «нет»? — Хорошо, что щит у Сэма. — пояснил он. — Ага. — усмехнулся Уокер. — А может он снова отдаст его какому-то придурку? Баки отставил в сторону свой стакан с недопитым яблочным соком, который утром купила Елена, и посмотрел Джону в глаза. — Ты, конечно, придурошный. — тут Джон согласно кивнул. — Но точно не придурок. О. Ого. Вот оно как? — А есть разница? — Джон даже выпрямился, заинтересованно поглядывая на мужчину. Баки кивнул… И ничего не ответил, снова смотря в сторону, словно погружался в воспоминания. Уокер не стал его отвлекать, тихонько попивая свой напиток. А вообще, если так задуматься: отношения между ними исправились даже подозрительно быстро. Из неприкрытой неприязни перейти в стадию «я расскажу тебе о том своем прошлом, которое не расскажу остальным» — это мощно. Это пиздец мощно. И вот такие посиделки с откровениями раз в месяц (иногда чаще, если случалось что-то выбивающее из колеи) доставляли неимоверное удовольствие. Освобождали. Этот разговор был внеплановым. Волшебным образом все ушли из дома в обед, что там делать в это время Джон не знал, так что пустому дому удивился довольно громко. И Барнс вышел из-за угла. Чуть сердце в пятки не ушло, сука. Потом они засели вместе в тишине, прерываемой стуками бокалов и похрустывающими чипсами, которые Уокер предложил капитану, но тот отказался. Ну, ему больше достанется. Потом, правда, жевать пришлось прекратить, потому что Баки решил рассказать о своей самой болезненной за последние года теме. — Не хочешь теперь заесть горе соленой жареной картошечкой? — и он подал синюю пачку лэйс. — Учти, в третий раз предлагать не буду. Баки глянул на него, как на идиота, рассмеялся и взял всю пачку. Всю. Теперь без чипсов сидеть будет Джон. Ну, ниче, зато мудачные чувства после рассказа сгладятся. У Уокера-то еще долго яд будет брызгать, а конгрессмену волноваться нельзя. Он у нас старенький. — Ребят, мы дома! Столько накупили! Пришли наконец. Джон встал, положив руку Барнсу на плечо и на секунду сжав. Тот поднял взгляд и благодарно кивнул. Что ж, нужно встретить шопоголиков.