Ремонту не подлежит

Прошло шестьдесят четыре дня с тех пор, как Питер видел Тони в последний раз. На шестьдесят пятый возможность увидеть Тони вживую Питера настигла внезапно посреди учебного дня. В сообщении от самого Тони содержалось всего несколько слов: «Встретимся через пару часов в башне, паучок». В его обычной манере: без приветствий и без лишних слов. И ответов на бесчисленные сообщения, которые Питер писал Тони все два месяца, так и не последовало. Питер не хочет думать над тем, как проводил все эти дни. Питер не хочет даже думать над тем, как ему реагировать, когда он увидит Тони. Питер успел пережить тихий гнев от того, что его держал в стороне от себя же человек, с которым он сроднился намертво; вместе с гневом шел ужас вперемешку со страхами, от которых его откровенно шатало и тошнило. Что не давали спокойно спать и которые подарили ему панические атаки заместо снов. Они случались у него и до произошедшего. Из-за проваленных миссий, из-за тихой и упорно скрываемой от всех тревоги перед сильными врагами, из-за воспоминаний о дяде Бене и тете Мей. Проблема была в том, что они впервые одна за другой приходили из-за Тони. Питеру остается лишь надеяться на то, что больше ни одной панической атаки из-за Тони у него не случится снова. Тони ведь жив и оказался в состоянии сам же ему отправить сообщение. Ждет его теперь в башне, готов все объяснить. Объяснений Питер заслуживает более, чем достаточно. Особенно после того, как провел два месяца — два, чертовых, месяца — в ожидании сухих и формальных слов: «Тони Старк умер из-за полученных ранений в ходе сражения. Спасти его не получилось. Нам жаль». На иной исход он к тому же надеялся мало. Жизнь слишком хорошо приучила его к бесконечным потерям. Питер приходит тихо вместе с подступающими сумерками к башне. Сжимает сумку с учебниками; совсем недавно удалось выйти из университета. Спокойно попадает даже без карты пропуска благодаря вездесущей Пятницы в здание, узнавшей его сразу; саму же Пятницу спрашивает, стоит встать посреди холла: — Где Тони? Он радуется тому, что его голос не дрожит. — На двадцать третьем этаже. Сказал, что ждет вас, мистер Паркер. На новые слова уже Питера не хватает. Он лишь кивает в качестве ответа, даже если это совершенно не имеет смысла. Подходит к лифту; жмёт на нужные кнопки. Пытается деть куда-то руки, пока ждет, когда двери раскроются. Думает над тем, что говорить самому и что будет говорить Тони. И в голову ничего сносного не приходит. Ни тогда, когда он заходит в лифт. Ни тогда, когда едет на нужный этаж. Ни тогда, когда дверцы лифта снова раскрываются и дают выйти в коридор. Пятница Питера не оставляет и здесь. Подсказывает, куда ему идти. Направляет ровным и механическим голосом те полторы минуты, что он вынужден бродить. Ее голос покидает Питера в тот момент, когда он останавливается возле двери, за которой находится Тони. И даже сейчас в голове у него ни одной мысли. Не появляются они ни тогда, когда он берет себя в руки и открывает дверь. — О, Питер. На этот раз пунктуальнее обычного. Тони улыбается. Тони рядом. У Тони все такой же голос и взгляд. При виде него с плеч словно падает тяжкая ноша. В сердце же рождается злость. — Кто-то же должен спешить из нас двоих встретиться с другим, — в ледяном голосе звучат все те шестьдесят четыре дня, которые Питер провел вдали от Тони. Питер не помнит, чтобы в его голосе когда-то было столько яда. Тони же, как видно, ни тон голоса, ни слова не смутили. Говорит лишь: — Я тоже тебя рад видеть, Питер, — и тепло так, без тени раздражения. Новая волна ярости вынуждает Питера выдать возмущенный вздох. Но, прежде чем дать волю кипевшей в крови злости, Питер замечает, что надето на Тони. — Почему ты в броне? — в голосе Питера не остается места гневу. Заместо него возникают нотки страха. — Почему, Тони? — Питер не желает оставаться в молчании, видя, как уголки губ Тони опускаются вниз и сам он отвечать не спешит. — Зачем тебе носить её сейчас? Ты же не собрался сейчас куда-то вылетать, верно? — Питер клонит голову вбок. Тони же, постояв немного и постучав пальцами по столу, стоявшему совсем вплотную к его бедру, отвечает: — Как раз поэтому я и хотел с тобой встретиться прежде, чем со всей остальной командой. Питер и без паучьего чутья ощущает, что что-то явно не так. И он не уверен, что хочет слышать слова, которые должны последовать дальше. — И причем тут костюм? Говорят, что если ты не хочешь слышать ответа на свой вопрос — сам вопрос стоит оставить при себе. Питер понимает это со всей ясностью, когда слышит: — Потому что я пока что не могу его снять, — Тони говорит твердо. И при этом же он отказывается смотреть в сторону Питера. — В… В каком смысле? — Питер спотыкается на произнесенных словах. Старается не понимать самое очевидное объяснение, которое складывается из простых вещей. Тони же ему не потворствует. Тони продолжает говорить так, словно речь шла не о нем, а о ком-то другом и невероятно чужом одновременно. — Понимаешь, Питер, когда твое тело чуть ли не разрывается на части, то надо разбираться с тем, что с ним, телом-то, делать. И чтобы я внезапно не умер и мог ходить, а не ползать, мне пришлось немного повозиться с протезом. Как у Роуди, только покруче и пофунциональнее. Под стать проблеме, — Питер видит, как Тони пытается изогнуть губы в усмешке. И как у Тони ничего не выходит. Питер же пытается понять. И, как Тони, он имеет проблему с привычной вещью, которую мог делать прежде на автомате. Потому что с пониманием сейчас у него обстоит все туго. Он быстро подходит к Тони и берется за плечи, облеченные в металл. Приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но слов у него не находится. Вглядывается в лицо Тони, которое прочесть стало так же сложно, как принять новость, в подлинность которой попросту не верится. Поэтому Питер лишь прислоняется лбом к груди Тони. Чувствует, как в его волосы вплетаются холодные пальцы из стали. Боится дрогнуть, боится еще хоть как-то показать свою боль сейчас. Не потому, что не хочет давать волю слабости, а потому, что знает: его боль ничто по сравнению с тем, что должен был чувствовать Тони как прежде, так и сейчас. И что будет чувствовать в дальнейшем. Как же Питер хочет забрать её всю себе без остатка. И как же в этом бессилен.

***

Тони не кричал. Тони никогда не кричит, когда получает новые ранения, хорошие такие удары по телу и во время битв ломает кости. Может разве что грязно выругаться по общей связи и даже не получить упрек от привыкшего ко всему Стива. Либо же выдохнуть сквозь плотно сжатые зубы от боли да выдавить из себя очередную саркастичную штуку. Тони всегда держит себя в руках, потому что не хочет и не может показывать свою боль. Но когда Тони переломало там, на поле боя, он не только не кричал. Он вообще не выдал и малейшего звука. Тогда же Питеру стало действительно не по себе. — Доктор Беннер тебе помог? — Питер аккуратно прикасается ладонью к щеке Тони и ведет ею до виска. Прикасается к седым волосам; отмечает, что прежде у Тони их было совсем немного. Теперь же почти все волосы белоснежные. — И не только он, но без большого парня ничего точно бы не получилось, — Тони обхватывает ладонь Питера своей — человеческой, теплой — и оставляет на ней поцелуй. — И не надо его называть доктором Беннером. Не первый год знакомы, может, стоит уже просто обращаться к нему как к Брюсу? — Я привыкал полтора месяца звать тебя просто Тони. Такие подвиги мне даются слишком тяжело, уж прости, — Питер думает над тем, как просил пару часов назад Тони о возможности прикоснуться к его руке без брони и возможно ли это. Тони не отказал. Руки ниже локтя у Тони заимели новые, видные шрамы, но сами по себе остались целы. Выше Тони не показывал. Питер просить об этом и не собирался. Он поудобнее располагается на постели, которую, наконец, делит с Тони. Не может перестать на самого Тони смотреть. Отмечает, что морщины на его лице стали заметнее; что на самом лице появились шрамы так же, как на руках. Аккуратно прикоснуться ко всем ним Питер уже успел; успеет, скорее всего, сделать так же еще не раз. Тони ведь против его прикосновений ничего не имеет. Сам же к ним и тянется, из-за чего сердце Питера робко каждый раз пропускает удары. — Ты не можешь костюм сам снять даже во время сна? — вопрос этот Питер хотел спросить уже около часа, стоило им прийти в спальню. Задать его он осмелился только сейчас. Тони с ответом не медлит: — Снимать костюм на целую ночь рискованно. Пусть и с нюансами, но выбираться из брони можно только на минут пятнадцать раз в несколько часов. Так что да, не могу, — Тони тоже рассматривает Питера. От последнего это никак не ушло из внимания. — А тебе… Комфортно вот так лежать? — спрашивает Питер снова и тут же ругает себя за вопрос. Конечно же некомфортно. Разве это не очевидно? Однако Тони, кажется, это не задевает. — К этому можно привыкнуть, — кажется, у Тони и голос ровный. Только во взгляде его Питер подмечает то, что Тони обычно скрывает — не только от других, но и от себя самого. И Питер об этом не говорит — не имеет права. — Я… Я хочу завтра побыть с тобой весь день, — говорит Питер и, решив, что его слова звучат слишком жалко, исправляется: — Даже не так: завтра я буду с тобой весь день, — после в его голове щелкает осознание. — Ты же не будешь против? И ты не занят, да? — Решил учебу прогулять? — вопросом на вопрос лукаво отвечает Тони. — А как же твое решение стать одним из лучших на выпуске и упорно трудиться? И ладно-ладно, не надо на меня так смотреть. Так и быть — раз ты подвинул свое расписание ради меня, то и я переменю свое, — Тони сжимает ладонь Питера. Питер прикрывает глаза и думает над тем, что завтра вряд ли будет легче, когда он проснется. Станет все лишь сложнее.

***

Питер рядом. Питер не может рядом не быть — когда Тони пропадает из его поля зрения, то у него рука сама по себе тянется к телефону, чтобы писать бесконечное количество вопросов самому Тони, суть которых сводилась к одной мысли: «У тебя все хорошо?». Никто не говорил ему, что будет так сложно. Что когда он будет идти на учебу, то прежде увлекательные лекции перестанут удерживать его внимание так же, как в былые дни. Что часы на стенах станут пристальными объектами его внимания из желания узнать, когда можно будет уйти домой. Это было даже забавно — в предыдущие два месяца Питер стремился задерживаться на учебе как можно дольше, потому что она помогала голову забить хоть чем-то, кроме тревоги. Теперь же учеба попросту его отвлекает от Тони. Единственным, что по-настоящему остается стабильным в его жизни — патрули. Их он не мог пропускать и пребывать в полузадмчивом состоянии. Ведь если есть возможность кому-то помочь, то ей надо пользоваться всегда, невзирая на личные неурядицы, верно? — Питер, когда ты в последний раз спал дольше часов, скажем, пяти? — не поворачивая голову в сторону Питера и просматривая документы, спрашивает Тони. — Что? — Питер удивленно моргает. — А еще когда нормально питался? Замечу, что одни перекусы по пути на учебу либо же на патруль не особенно-то полезны, даже с твоим паучьим метаболизмом. Пожалуй, в особенности с ним, — Тони говорит спокойно и ровно. Питер в ответ лишь фыркает. — И с учебой все хорошо? А то думается мне, что ты копишь задания заместо того, чтобы их делать и… — К чему ты клонишь? — в голосе у Питера подозрение и раздражение мешаются разом. Он начинает потихоньку понимать. — К тому, что ты в попытках позаботиться обо мне подкладываешь как можно больше подушек всюду, где я в теории могу прилечь. Еще и смотришь вечно так, словно ждешь, когда я тебя попрошу о помощи, хотя про себя забыл напрочь, — Тони все-таки поворачивает голову в его сторону. — И подушки? Серьезно? Мне точно стоит говорить, что мне от них ни мягко, ни твердо? Лучше бы ты за собой следил — если снова простынешь, то я по голове тебя за это не поглажу. — Тони, ты… Не тебе мне по этому поводу что-то говорить. Да и вообще — нормально со мной всё. И если стоит кому-то уделять внимание, то в первую очередь тебе, ведь… — Питер поджимает губы. — Ведь… Сам знаешь, — он разводит руками в стороны. Тони же даже не вздыхает устало. Лишь поднимается с места, подходит к Питеру. — Я ценю твои попытки помочь, но именно что причинять мне действительно ненужную заботу несколько лишнее, — Тони смотрит ему прямо в глаза. Питер свои не отводит, зато отвечает: — Я просто хотел сделать хоть что-то спустя два с половиной месяца для тебя, — и сам удивляется тому, что это говорит. Но не удивляется тому, как начинает вспоминать о гневе, который следовал за ним по пятам. Питер ведь постарался в себе этот гнев подавить. Ему не было места, когда он встретился с Тони. Как он мог позволить эмоциям дать о себе знать, когда Тони явно было в стократ хуже? Когда тот прямо подразумевал, что стал, в сути своей, инвалидом? О какой ярости могла быть речь вообще тогда? Но прошло время. Немного, но достаточно, чтобы примириться с новыми условностями реальности. Особенно если вспоминать, что для Питера такое было не впервой. Жизнь уже не единожды прикасалась к его лицу кулаком. И с каждым таким прикосновением у него все лучше получалось брать себя в руки вновь. — Тем более, что я долго не мог быть рядом, потому что ты не хотел меня видеть, — в голосе у Питера снова яд. Этим ядом он готов удавить самого себя. — Знаешь, иногда ты можешь поступать очень жестоко. Просто ты не всегда это понимаешь. — Тебя так задело, что ты не мог увидеться со мной два месяца? Питер распахивает глаза от удивления. — Разве это не очевидно? — сдавленно говорит Питер. — Я даже толком не знал, что с тобой! Мистер Беннер в основном говорил, что ты жив. Мисс Поттс вместе с Роудсом ничего не знали, как и я! Мне было даже неизвестно, где ты находился! И… Мистер Беннер лишь как-то сказал, что тебе очень тяжело и… Что ты не хотел, чтобы я видел тебя таким, каким ты был тогда, — теперь Питер звучит неуверенно. Вспышка, которая подтолкнула его заговорить, растворилась от воспоминаний о мистере Беннере с вечно уставшими глазами и доброй, но неуверенной улыбкой. Мистере Беннере, что как-то сел с Питером всерьез поговорить о Тони и почему его нет возможности увидеть. Как Тони привык в критических ситуациях отгораживаться от всех и всего. Что по-своему это бывает нормально. Что в некоторых случаях люди могут не подпускать к себе близко даже тех, кого любят и кому могут доверять по всем вопросам. Особенно тогда, когда им хуже всего. И нужно время, чтобы эта стена тоже со временем смогла пасть. Питер понимающе кивал. Питер знал, что с Тони в этом отношении бывает сложно. Питер думал, что сможет справиться. Однако вскоре его снова стали преследовать мысли о пережитых потерях. И неизвестность играла с ним злую шутку. Ему было попросту страшно потерять кого-то дорогого ему снова. — Просто… — Питер старается говорить теперь как можно спокойнее. — Не делай так больше, ладно? Иначе я стану походить на тебя еще сильнее. С твоей тревогой, имею ввиду, — Питер снова чувствует себя неуверенным. Несмотря на то, что он годы пытался походить на Тони и саму уверенность в себе взращивать подобной той, что у Тони, порой она трескалась. Так же, как сейчас. — Это правда: я не думал, что тебе стоило видеть, в каком я был состоянии. Особенно первые дней двадцать, — помедлив, отвечает Тони. — Поверь мне на слово: после такого зрелища тебе приходилось бы тяжелее. Даже Брюсу, как он сам выражался, было трудно. И не очень хорошо. У тебя же и так забот хватало, — Тони прикасается к голове Питера, приглаживая его по волосам. Питер от его прикосновения не уклоняется. — И я правда думал, что тебе было бы достаточно новостей от Брюса. Мой просчет. Питер не отвечает. Он не знает, что ответить, испытывая столько эмоций — начиная стыдом за слова, поскольку как бы плохо ни было Питеру, Тони все равно было хуже и это вертится в его голове помногу и подолгу, а еще… — В следующий раз, если произойдет что-то такое, ты будешь ближе всех и обо всем подробно знать, идет? — Питер поднимает встревоженный взгляд на Тони. Тони тихо усмехается. — Не беспокойся, я обещаю тебе, что больше ничего такого со мной не случится. Я просто не имею больше права так подставляться, — Тони говорит серьёзно. Питер же лишь кивает головой в ответ, чувствуя теплые губы на лбу, а затем на щеке. Тони ведь всегда следует своим обещаниям. Главное не вспоминать, каким разбитым выглядело его тело там, на поле боя. От этих воспоминаний все равно нет никакого проку.

***

Тони не выходит на улицу. Питер замечает это не сразу. Просто понимает, что Тони не появляется ни на каких мероприятиях, отдав все в бразды правления Пеппер, которая на вопросы про то, когда сам Старк открыто начнет посещать публику, мило улыбалась и не менее мило отвечала, что у него пока хватает дел. Тони также появляется на улицах города лишь тогда, когда возникает новая миссия и надо снова разбираться с очередными преступниками, но Питер не припоминает, чтобы он вышел хоть раз по какой-либо другой причине из дому. Всю работу Тони делает либо в мастерской, либо в личном кабинете, которые удобно располагаются в башне, позволяя лишний раз не высовываться. Медицинские осмотры, которые происходят стабильно? Они тоже все делаются в башне. Тони… Он словно решил стать затворником. Затворником и стал. И Питер понимает, почему так вышло. Не смеет осуждать. Однако и смотреть на это просто так не может. — Ты бы не хотел пройтись? — Питер говорит это мимоходом прямо спустя пару минут после того, как вернулся с патруля и встретился с Тони. Не успел еще даже костюм снять. И то, что время клонится к ночи, его не смущает. Наоборот — подстёгивает. — Нет, сегодня мне предпочтительнее пялиться в потолок. Или, говоря точнее, пытаться заснуть. Сон в последнее время совсем ни к чёрту, — Тони с ответом не медлит, провожая фигуру Питера взглядом на фоне сумеречного вида из окон и уперев руку на подлокотник дивана, на котором успел расположиться. — Говорят, что перед сном полезно гулять. Лучше потом спится, — Питер говорит мягко, но настойчиво, медленно приближаясь к Тони. Тони его настойчивость отклоняет. — У меня другие средства для этого есть. Для того, чтобы суметь заснуть. — Не заметил, чтобы они тебе помогали, — в голосе Питера слышится легкий укор. И он ловит в ответ такой же укоряющий взгляд. — Ты просто не помнишь, что они обычно мне помогают. — Но все же может для того, чтобы к ним не возникло иммунитета, стоит время от времени пользоваться и другими способами ради разнообразия? — Питер упрямо продолжает гнуть свою линию. В нем такое было всегда. И находясь рядом с Тони упрямость в нем стала с годами только сильнее. Это уже не первый раз, когда он пытается выманить Тони наружу. И точно не последний, если не получится это сделать сейчас. — К тому же, — продолжает Питер, заметив, что Тони не стремится отвечать и садясь ближе к нему. — Я не так уж и устал. Может, успеем вместе спасти банк от какой-нибудь парочки, что решила банк ограбить. Звучит как хороший способ провести романтический вечер. Правда, способ для нас уже порядком избитый, но… Питер потихоньку замолкает, поскольку желание говорить запросто подтачивается отсутствием ответной реакции со стороны Тони. Если не считать, конечно, ответом то, как Тони смотрит в сторону от Питера мрачным взглядом. Возможно, Питер мог перегнуть палку. Или невольно задеть за живое. — Тони? — Питер тянет ладонь к плечу Тони; железо холодит и к его холоду по-прежнему тяжело привыкнуть. — Слушай, я просто… Просто не хочу, чтобы ты тут сидел целыми днями, — Питер больше не пытается хитрить в отношении Тони. Это не его и не про него. — Нельзя запирать себя в башне. Я много слышал и читал, что если люди слишком долго сидят в четырех стенах, то им это на благо не идет. А ты… Ну… — Что я? — голос у Тони резкий. Даже эта резкость Питера радует. Она значит одно: он не говорит в пустоту. Значит, его слушают. Осталось сделать так, чтобы ещё и слышали. — Ты и так сильно пострадал, — в ответ на резкость Питер говорит еще мягче, чем прежде. — Я просто… Просто думаю, что в этом отношении проявить заботу будет не лишним. И принесет пользы гораздо больше подкладывания подушек, когда тебе от этого ни мягко, ни твердо, — Питер робко улыбается. — К тому же пока есть возможность видеть что-то кроме четырех стен — почему бы ей не воспользоваться? Тони молчит еще некоторое время, прежде чем выдать: — Я не хочу. Улыбка Питера сходит на нет. — Но… Почему? Ты ведь совсем не выходишь. Сколько прошло уже времени? Несколько недель, получается, с тех пор, как мы встретились снова, верно? И еще два месяца, пока тебя, как ты сам на днях выражался, собирали по частям. Ты вылетел лишь пару раз — и то, по делу. Я не могу на это просто так смотреть, Тони, — из голоса Питера исчезает мягкость и он поджимает губы. — В таком случае смотреть никто тебя не заставляет, — взгляд у Тони колючий, когда он поворачивает голову в сторону Питера. У Питера же он спокойный. — Я не совсем это имел ввиду. Я просто хочу понять: как долго ты стремишься быть запертым здесь? Тебе… Тебе неприятно выходить? Что-то вроде агорафобии? — Питер замолкает, обдумывая предположение, высказанное им случайно. И понимает, что оно может быть ближе всего к истине. — Тони, ты… — Ты прав, Питер, — Питер замечает, как Тони тянет руку к лицу, но после себя же сам и одергивает. — Мне действительно неприятно быть на улице. Питер не успевает остановиться, когда говорит: — Так быстро? — и после хочет самому же себе дать подзатыльник. — Быстро что? — Тони переводит на него взгляд. Уже не такой раздраженный, как минуты назад. — Быстро ты во всем сознался! — Питер это выпаливает на одном дыхании. — Просто от тебя так часто бывает сложно добиться хоть чего-то, когда ты не хочешь что-то говорить, но при этом поговорить надо, иначе есть риск, что все станет хуже, как в тем самых сериалах на десять сезонов, где все проблемы от недомолвок, и я не ожидал, что сейчас-то ты расскажешь все быстро и… — Питер тараторит, Питер пытается спрятать свою неловкость, Питер думает над тем, что хотя бы немного, но он точно идиот, о чем ему не забывали припоминать друзья с университета на стабильной основе. И тараторить он перестает в тот момент, когда слышит смешок от Тони, перешедший в тихий смех. — Я просто понял, что нет смысла дальше отнекиваться, поскольку да, Питер, ты бы точно добился своего. Ты настоящий паук: если прилепился, то точно после не отцепишься, — Питер чувствует, как напряжение развеивается и тянет губы в ответ на улыбку Тони, которую он еще только привыкает видеть снова. Однако когда смех Тони стихает, то он сам же продолжает прерванный разговор: — Меня… Меня вечно преследует неприятное чувство, стоит выйти за порог башни. К тому же, пока что сложно освоиться с этим новым телом и с тем, что меня может согнуть в любой момент. Ты ведь помнишь мои приступы боли, верно? — Тони отводит взгляд. Питер, несмотря на это, кивает. — Не хочу, чтобы со мной они случились снова, когда я окажусь на улице. Особенно после того, что произошло, — Питер слышит очередной смешок, но на этот раз нервный. И тянет руку к руке Тони, сжимая её. У него перед глазами встает картина, где тело Тони вдалеке, к которому он не успел подойди раньше всех в пылу схватки и к которому его после не подпускали. — Я мог бы тебе помочь это преодолеть, — голос у Питера тихий. — Ты ведь сам мне много раз помогал, например, тогда, когда я не знал, что делать в силу неопытности или после пережитого на миссиях. Должен же и я помогать тебе? Обычно люди в отношениях так и поступают, верно? — Питер чувствует, как Тони переворачивает ладонь и сжимает в ней его пальцы. — Ты прав, — голос у Тони под стать голосу Питера. — И сегодня действительно стоит предотвратить ограбление банка на тот случай, если какая-то парочка преступников решит в него заглянуть и мы окажемся поблизости, — Тони встаёт с места резко и энергично, из-за чего Питер сперва успевает лишь хлопнуть глазами от неожиданности — и после тут же встать следом. На губах же у Тони играет легкая улыбка. Питер её зеркалит — и запоминает, потому что её забывать не хочет. Желательно, никогда.

***

Тони всегда убивал быстро. По крайней мере, Питер не помнит, чтобы тот мучил преступников зазря и подолгу. Помнит лишь, как Тони сразу со всем разбирался и был неотвратим, словно не только руки его несут погибель, но и сам он есть смерть — неукротимая и беспощадная. Особенно по отношению к тем, кто вредил мстителям и в особенности Питеру. И старался Тони это делать всегда не на виду вечно милосердного Питера, чья ладонь не шевельнется для убийства; возможно, именно поэтому у Питера было мало впечатлений и мыслей относительно того, как Тони может поступать с теми, кого приговорил к казни. Потому что вчера все было несколько иначе. Вчера Питер увидел, насколько жесток Тони может быть, если его разозлить. — Слушайте, у вас бывали сильные вспышки ярости, когда вы были в своей обычной форме, мистер Беннер? — Питер спрашивает прямо и после же мнется: — Простите, если этот вопрос мог показаться слишком личным и… — Все в порядке, Питер, — голос у Брюса мягкий, даже баюкающий. — Я все понимаю, а что насчет вопроса… Думаю, ты немного не с той стороны к этому подходишь. По крайней мере, если я правильно понимаю, из-за чего ты решил со мной об этом заговорить, — после этих слов Брюс отпивает немного горячего кофе и ставит кружку, которую держал, на стол. Питер же не знает, куда от его проницательности деться. — Наверное, вы правы. Да, точно, вы правы, — он быстро исправляется и, поджимая губы, подходит к Брюсу. — Я просто… Просто хочу попытаться понять, что случилось с Тони. — Ты про то, как он обошелся с тем... Весьма аморальным человеком? — Питер кивает. — Что ж, это… Думаю, этот злодей хорошо постарался над тем, чтобы довести Тони до белого каления, особенно с учетом того, что он творил, — Брюс пожимает плечами. — И тут, полагаю, связано это также с… Полученной травмой, — он внезапно замолкает и его взгляд приобретает нотку задумчивости, которая появляется всякий раз, когда Брюс был готов уйти в себя на долгие часы. Питер ему это сделать не дает. Питер спрашивает: — И причем тут травма? Вопрос этот возвращает Брюса к диалогу. — Тебя когда-нибудь злило, что у тебя если не всё, то многое плохо в жизни? — Брюс сцепляет перед собой руки. — И тебе хотелось это как-нибудь излить, особенно на людей, у которых в жизни все гораздо лучше, чем у тебя, пока ты словно находишься на самом дне? Или просто появляется удачный момент для того, чтобы дать выход скопившейся ненависти? — губы Брюса горестно изгибаются. По Брюсу видно, что он понимает, о чем идет речь. Питер понимает и сам суть его вопросов. Питер вспоминает о тех чувствах, что следуют за ним по пятам последние годы, когда он спасает очередного человека и получает благодарность за спасение от самого худшего. В жизни же Питера по ощущениям самое худшее наступает слишком стабильно и часто. В жизни Питера последние девять-десять лет с момента укуса паука все идет откровенно наперекосяк. И очередную благодарность ему приходится терпеть, сжав плотно зубы. Потому что у благодарного человека все в жизни может быть хорошо и он вернется к любящей его семье целый и здоровый. Вопрос здоровья Питера особенно беспокоил в последнее время. И особенно когда продолжал вспоминать на бесконечном повторе о теле Тони, которое слишком далеко, слишком сильно загораживается другими, слишком долго не двигается. Он когда-нибудь вообще сможет закрывать глаза и не видеть эту картину, попусту бередя старую рану? — Вот об этом и речь, Питер, — наблюдавший за ним Брюс пытается улыбнуться. — Тони… Он из тех, кто старается никогда не срываться на других, если у него все плохо. В конце концов, думаю, там можно сказать про всю нашу компанию. Однако… Однако бывает так, что сдержаться не получается. Помнится, Тони в году тринадцатом со злости успел разбить телефон одному журналисту. Хотя… Телефон, конечно, не тело и это не то же самое, что избить до полусмерти прежде чем прикончить… Но думаю мысль ты мою уловил, — Брюс смотрит на часы. — И, о, у меня тут намечается одно дело. Поэтому вынужден тебя покинуть, — он виновато смотрит. Питер же вспоминает, как Наташа смотрела на Брюса весь этот день. Он точно понимает, какое дело должно того ждать. — Ничего страшного, мистер Беннер. Спасибо за то, что поговорили со мной. — Брюс. Зови меня Брюсом. С учетом того, что в последнее время я тут поселился и мы все чаще общаемся, будет справедливо, если ты станешь меня так звать. Особенно, ну… Как бы сказать… — Из-за того, что вы близкий друг Тони? — Да, верно, из-за этого. — Тогда хорошо, мистер… Брюс, — Питер улыбается ему на прощание. — И передайте от меня привет мисс Романофф! — кричит он вдогонку. Но после такой просьбы шаг Брюса становится гораздо быстрее и он мгновенно исчезает за поворотом, сказав что-то неловкое и невнятное. В ответ на это Питер смеется. Но смех сходит быстро на нет. После него Питер решает спросить Пятницу: — Где сейчас Тони? — В вашей общей спальне, Питер. Питер направляется прямо к ней, твердо решив, что о Тони стоит поговорить в первую очередь с самим Тони. Но когда он подходит к двери, то вся его твердость исчезает разом. Ведь Тони сорвался всего единожды, ведь он явно может контролировать себя… Обычно. По крайней мере, Брюс сам говорил, что такие вспышки ярости у Тони порой бывали и прежде. И что он всегда и все равно брал себя в руки. Главное, правда, чтобы случившегося вчера не повторилось. Ведь Тони совершенно не свойственно мучить своих врагов, проявляя нехарактерную для себя жестокость. Тони всегда убивал быстро.

***

Питеру иногда кажется, что жить Тони будет еще очень и очень долго в первую очередь из-за упрямства, что течёт в его венах заместо крови. Однако со временем Питер убеждается в том, что ему в этом не стоит даже сомневаться. Такой человек, как Тони, на чистой силе воли умудрится пережить всех мстителей разом. — Сыворотка несовершенная, — говорит Тони. — И вряд ли будет таковой. Но это уже лучше, чем ничего, верно, Питер? — голос у Тони спокойный. Скорее всего он так и не научится говорить о своем теле именно как о том, что касается его напрямую. Питеру же хочется улыбаться. Помногу и подолгу — так, как он делал годы назад будучи еще совсем подростком. Но тянуть губы он не спешит и радость, ставшую для него редкостью, он усмиряет. Радоваться даже тогда, когда все кажется однозначно хорошим, вечно рискованно. — Верно, но… Как хорошо она будет помогать? И не будут ли негативные от нее последствия? — Питер припоминает их разговоры о том, чтобы создать средство, благодаря которому тело Тони снова сможет функционировать полноценно. И как Тони говорил, что его такое средство беспокоит очень долго. Что будь оно у него — Роуди бы смог стоять давно уже на своих ногах. И что такое воссоздать даже при большом желании если и возможно, то сложно даже для него. — Надо смотреть уже на деле, — Тони взмахивает рукой. — Будем готовиться к худшему и надеяться на лучшее, знаешь такое? И это все еще гораздо лучше, чем сидеть сложа руки. Хоть и вряд ли все будет так же, как раньше и с моими диагнозами вряд ли получится справиться до конца. «Но можно научиться жить с ними, верно?», — хочет задать вопрос Питер, но в итоге лишь поджимает губы. Тони ведь это знает и без него.