Пока молчит ее имя

Четырнадцать неуклюже застегнула серьги. Ее сухие пальцы покрытые мозолями, по-прежнему несвыкли примерять чужие драгоценности. Подняв глаза к зеркалу, едва узнала отражение. Новое лицо вглядывалось в неё. Лицо госпожи Зарянки. Сиреневые глаза исчезли, словно растаяли в глубине зеркала. Теперь их цвет был иным — зелёным, с тонким оттенком лазури вокруг зрачка. Волосы — длинные, пепельные, струились по плечам тяжелыми прядями. Два карликовых крыла прорастали из-под шеи, они поднимались от ключиц, и девушка вздрогнула от их легчайшего прикосновения к коже. Зато лицо у нее теперь было гладким, без единого изъяна. «Теперь я - это она», — мелькнула странная мысль. Её собственное лицо — лицо рабыни с номером четырнадцать — растворилось где-то в глубине зеркала, исчезло так же бесследно, как исчезают тени на рассвете. Святая Зарянка Дэйн. Четырнадцать усмехнулась, скользнув взглядом по отражению — многие находили наследницу Дэйнов ангелом. Но не была она ангелом. Она была высокородной певичкой, с голосом сирены и лицом фарфоровой куклы. Зарянка носила яркие кольца на пальцах. Четырнадцать - клеймо с номером на запястье. Ее кормили ровно настолько, чтобы печень не отказала, били туда, где можно было скрыть синяки, и ломали так, чтобы она продолжала работать. К тому моменту, как рабовладельцы продали ее Дэйнам, Четырнадцать уже не была человеком. Только телом, которое знало как дышать, повиноваться, и молчать. Ей было уже двадцать три, когда Четырнадцать попала в эту до ужаса верующую семью. В качестве прислуги, по крайней мере так Воскресенье сказал рабовладельцам. Дом Дэйнов был построен не на крови, а на вере — и потому их боялись больше, чем меча. Они были высокими, пепельноволосыми, почти бледными, как статуи в храмах. В каждом поколении один из Дэйнов становился Хранителем Пламени — титулом, который весил не меньше императорской короны. Воскресенье Дэйн был их единственным сыном. Ему девятнадцать. Он носил чёрные перчатки, молился утром и вечером, ел по расписанию и не касался женщин. Никогда. Чистота до брака была не правилом, а долгом. Она шла в крови вместе с верой в Орден Пламени, и предвкушением что однажды он станет лицом дома Дэйн. Их дорогой сын — наследник семьи, отражение их репутации — должен был быть идеален. В этом доме рождались не для жизни, а для служению Богу Пламени. Четырнадцать была для него выходом. Не потому что он хотел её. А потому что её можно было хотеть. Горничные, служанки — они были свободны. Даже если бедны, у них всё равно оставался голос. А она? Рабыня была куплена, как мебель. У неё не было даже имени, господин Дэйн имел на неё право по букве закона. Никто ведь не узнает. Раб — не человек по закону. Он мог согрешить - и остаться святым в глазах народа.

***

Четырнадцать помнит как господин впервые позвал ее в покои. Она вошла не поднимая глаз, как и полагается рабыне. Наследник сидел на краю постели, смотрел на нее с холодным высокомерием, скрывая за ними волнение и стыд. — Снимай одежду. — Он почти сплюнул эти слова. — Сделай так, чтобы это закончилось быстрее. И рабыня подчинилась, потому что была собственностью, и не имела права отказаться. Тяжелая юбка с шорохом упала на пол, за нею опустилось и белье. Она легонько толкнула Воскресенье за плечи, он упал на спину, податливо, будто ждал, что именно так всё и должно произойти. Он не шевелился, но напряжение в нем било током - желание горело под кожей. Залезла на него, коленями прижав простыню, и устроилась, плотно прижавшись бёдрами. Сквозь ткань почувствовала — он уже твёрдый. Тугая пульсация, спрятанная в брюках, как долгий, сдерживаемый крик. И сам ощущал в паху тяжесть — ту самую, что не отпускала его с подростковых лет, но никогда не получала выхода. Ее промежность скользила по грубым брюкам, оставляя липкие следы, пока она неторопливо терлась об твердую плоть, чувствуя, как с каждым движением ткань становилась мягче от ее влажности. От молодого господина пахло дорогим парфюмом, этот запах не мог скрыть даже его пот. Морской аромат ударил в нос, когда Четырнадцать наклонилась ближе, продолжая двигаться по ткани вперед и назад без остановки. Воскресенье лежал под ней, красивые золотые глаза были полуоткрыты, а черные перчатки на руках, судорожно сжимали простынь. Дыхание стало беспорядочным, он резко втягивал воздух, с громким выходом. Рабыня ускорила движения, надавила сильнее, и ощутила как парень начал меняться. Член под тканью резко дернулся, начал нервно пульсировать. Воскресенье громко выдохнул почти захлебнувшись в собственной слюне вперемешку с воздухом. Он всхлипнул, дёрнувшись всем телом, бедра инстинктивно рванулись вверх. Сквозь грубую ткань брюк Четырнадцать ясно почувствовала, как горячее семя рывками выплёскивается наружу, пропитывая ткань и быстро растекаясь липким, густым пятном. Оно было горячим лишь секунду, затем просто влажным и неприятно клейким, пачкающим её кожу. Запах мгновенно распространился в воздухе резкий, солоноватый, немного тухлый, смешанный с потом и тканью. Она ощутила как сжался желудок, почти до тошноты. Девушка старалась дышать через рот, но запах уже въелся в кожу, а под ней влажная уже холодеющая липкость. Воскресенье дышал тяжело, неровно, грудь его вздымалась резко и судорожно. Лицо было красным, влажным от пота, он смотрел в сторону, избегая её глаз. Ткань брюк была мокрой и пачкала её тело, грубо натирая промежность. Удовольствия в этом не было ни капли — только усталость, грязь и неловкое, молчаливое ожидание, когда всё закончится и можно будет отойти друг от друга, делая вид, что ничего не случилось.

***

Четырнадцать думала, что так и будет жить. Мыть полы в доме Дэйнов, спать на полу, есть остатки, а ночами — безмолвно ублажать молодого господина. Девушка знала: у таких, как она, нет будущего — есть только потребности хозяина, и она, как место куда эту потребность можно сбросить. Так продолжалось пока не исчезла святая Зарянка. Восемнадцатилетняя девчонка, в белоснежных нарядах и голосом, тонким как звон пташек. Она должна была стать невестой нового императора Дань Хена, это был союз между верой и короной. Никто не поднял тревогу, не отправили гонцов в императорский дворец. Семья приняла исчезновение единственной дочери молча, словно всегда ожидали чего-то подобного. Четырнадцать узнала об этом на третий день, случайно услышав разговор жрецов на лестнице внутри храма. Лиц видно не было, сквозь толстые стены храма она едва различала старческие голоса. — Велено говорить, что госпожа Зарянка уехала в храм Единения. Молится перед свадьбой. — А если император узнает? Дворяне...? — Дворяне узнают только то, что скажет дом Дэйнов. Императору нужна не Зарянка, а девушка из рода Дэйнов. Любая.