(О)блики

             Лето Гермионы Грейнджер перед пятым курсом — что-то неопределенно-невероятное даже по её меркам: тревога, — густая, как древесная смола, и неутихающая, неотвратимая, наждачно-болезненная, словно проклятие, — и шумная семья Уизли, и собрания Ордена за закрытой дверью, с голосами низкими, приглушённо-мужскими, спорящими, грохочущими, хриплыми, и всё это поместье Блэков, дышащее родовыми чарами и памятью, живущее по своим законам, — в первое время, перед сном, заглушая все остальные мысли, прислушиваясь к гневному шепоту сквозняков, Гермиона пытается определить: кого в этом доме ненавидят сильнее — её, чужую девчонку, грязнокровку мерзкую, пачкающую святые ступени этого места? или самого Сириуса — ближайшего наследника, владельца по праву, но позорящего фамилию одним только своим существованием?       Вопрос дурацкий безобразно, но Гермионе скучно от ожидания, так что когда сравнить их самостоятельно не получается, она, набрав храбрости не иначе как из неиссякаемого Гриффиндорского источника, негромко вечером делится этой бессмысленной дилеммой с Сириусом, — они заочно знакомы уже третий год, она помогла ему избежать страшной участи, так что он всегда ей рад и слушает внимательно, а затем смеётся впервые за все эти дни, почти как когда-то давно, до Азкабана, закинув голову назад и разметав смолянистые волосы по плечам, но всё же наблюдательная до въедливости, — от того и страдает, — Гермиона слышит, как застревает в его груди лающий отголосок горечи, — Сириус возвращается к ужину, пьёт что-то янтарно-мутное, разрезает мясо тонким ножом из столового серебра, а затем, словно действительно обдумывая, склоняется чуть к ней, — точно гибкое дерево припадает к воде, — и предлагает спросить об этом у портрета, встать им рука к руке и заставить Вальбургу выбирать, на кого кричать громче.       В следующий раз, когда дом на площади Гриммо пустеет предельно, — Сириус срывает пыльное покрывало с рамы и улыбается гордо-остро в нарисованное лицо матери, вскинув гладковыбритый подбородок, и мягко подталкивает Гермиону локтём, — ну же, как договорились, — и она, заразившись бунтарством, шлёт портрету совершенно ей нехарактерно-кокетливый воздушный поцелуй, отыгравшись за все оскорбления, — и картина мечется между ними, открывает беззвучно рот, шокированная, разъярённая, и попросту падает в обморок, — ненастоящий, скорее всего, но так она хотя бы умолкает, как позже окажется, до самого вечера, — а Сириус наклоняется к Гермионе и смешливым теплом на ухо шепчет, что, пожалуй, Вальбурга Блэк и вовсе исчезла бы навсегда с полотна, провалилась бы, умерла от стыда и гнева, если бы они, — магглорождённая и позор семьи, — сейчас поцеловались в этом углу, прямо перед ней.       И вообще-то Грейнджер думает, что она тоже умерла бы в таком случае, но старательно натягивает улыбку на покрасневшее маково лицо, — он ведь не серьёзно, Гермиона видит: Сириус усыхает, задыхается от бездействия, а потому с отчаянным весельем цепляется за любую возможность отвлечься.       Иногда он ходит по дому в анимагической форме, — Молли прогоняет его с кухни и он лежит в гостиной, долго-долго смотрит в огонь, а потом заглядывает к Гермионе в библиотеку, — она послушно спрашивала разрешения у хозяина дома всю первую неделю, на что Сириус отвечал неизменно, что она может все эти книги не только читать, но даже с собой увезти, он только рад будет, — и Бродяга находит её на полу, зарывшуюся в гримуары-учебники-фолианты, и ложится рядом, почти касаясь горячим боком её ноги и дремлет: громадный пёс, печальный, точно надгробный памятник самому себе, — позже Сириус-человек объясняет: так легче перетерпеть часы бесполезного ожидания — время словно ускоряется, а вот мысли наоборот, ощущаются медленными, как туман, — и собака, существо привыкшее к цепи, конуре и людям, всё это, — Сириус обводит ладонью пространство, имея в виду Азкабан, Орден Феникса, и этот дом номер двенадцать на площади Гриммо, — переносит проще.       И забавно — портреты не чувствуют в нём Блэка, вообще человек в нём не видят, пока он ходит на мягких лапах, а потому — молчат.       А Гермиона глаз от него оторвать не может.       В любом облике, если быть точнее, но насмешка ли: она уже три года мучает профессора Макгонагалл вопросами об анимагии и та нагружает её предупреждениями и подробными инструкциями, не позволяя перейти к практике, — а вот Сириус помочь соглашается легко и только одно условие Гермионе ставит: она наконец-то будет звать его по имени, — он выдыхает это со смешком после долгой паузы, когда она напряжённо ломает пальцы, спрятанные в длинной горчично-клетчатой юбке, — подходящая ей очаровательная вещица, найденная у Джинни, — ожидая его ответ на свою просьбу.       Из Сириуса учитель не то чтобы хороший, но он объясняет главное — о сдвоенном сердцебиении, об ощущениях и невозможности прервать процесс, а ещё он помогает отыскать подходящий тёмный угол в доме, пока Гермиона весь июль носит лист мандрагоры под языком, и достаёт для неё нужные ингредиенты через Орден, — и всё это за спиной у Молли, Грозного Глаза и Дамблдора; пьянящая безнаказанность, отраженная в тёмных глазах напротив.       Им везёт — здесь частые грозы.       И в какой-то из вечеров, когда подготовка к первой трансформации почти подходит к концу, Сириус всё-таки спрашивает, каким животным Гермиона могла бы себя чувствовать, — а Грейнджер вспыхивает алым, и на его искрящийся любопытством взгляд объясняет, что на втором курсе выпила оборотное зелье с кошачьей шерстью и больше недели измучилась необычными ощущениями, — с тех пор она завела себе Живоглота.       Так что когда Гарри, — давно оправданный, ожидающий конца каникул, — в один из августовских вечеров входит в гостиную дома Блэков — на полу у камина лежит пёс, словно чернилами нарисованный, и лохматая кошка с рыжим отливом насмешливо щурит на него умные глаза.