A hated / a coveted

***

      Сыльги понимает, что вляпалась. Глубоко и бесповоротно. С концами, без права на выход.       Это медленно сводит с ума. Взглядами и словами короткими, теплом пальцев и запахом мяты.       Мята. Мята повсюду. Джеи жуёт мятные жвачки и использует мятный шампунь. Её одежда и кожа тоже пахнут мятой.       Сыльги задыхается, потому что это всё уже невыносимо. В груди слишком быстро бьётся сердце, и накрывает бурей неконтролируемой так стремительно, что становится страшно.       Страшно не просто поверхностно и с присущей человеку беспочвенностью, а в фундаментальной истине, которая сжирает изнутри безбожно.       Джеи – недостижимый идеал и мечта многих. Джеи – та, кто берёт всё, что хочет и бросает, когда надоест. Джеи – это высшая ступень божественного.       А Сыльги просто неправильная мазохистка.       Неправильная во всех смыслах. Потому что и боль ненавидит до мурашек, и упиваться ей продолжает с иррациональным наслаждением. Потому что наблюдает непроизвольно издалека, а затем обжигается ответным взглядом. Потому что сама не понимает, как пытается подобраться как можно ближе, прежде чем в ледяном ужасе отскочить на несколько шагов.       Она, наверное, уже просто едет крышей окончательно. Или утопает в этом неправильном с удвоенной силой. Покрывается греховной корочкой и сковывает себя же тяжёлыми кандалами. Именно также, как когда-то её наказывали за всю эту порочность.       Однако всё это меркнет в моменте, когда Джеи спрашивает, можно ли сесть рядом. Сыльги позволяет. Без промедлений.       На самом деле, она не позволяет в прямом смысле слова. Джеи бы всё равно не спрашивала. Но и сама Сыльги ведь не против.       От этого осознания становится лишь хуже.       Запах мяты проникает под кожу почти сразу же, оседает в лёгких и всю Сыльги изнутри напитывает этой блаженной свежестью. Единственный минус – это, в конце концов, сожжёт её дотла.       Сыльги это знает. Так уже когда-то было. И так обязательно будет. Поэтому давиться противным запахом начинает уже через пару дней.       А идеально-недостижимая Джеи всё также сидит рядом и выглядит доброжелательной до ужаса. Здоровается почти всегда и спрашивает что-то на счёт учёбы. Сыльги на эту уловку не ведётся. Не дура окончательная ведь. Наверное.       Почему наверное? Потому как она начинает вдруг ловить себя на мыслях, которые априори неправильны во всей сути.       Джеи сегодня так красива. Возможно, даже красивее самой Есфири.       Нет-нет, так думать нельзя. Только не с ней.       Сыльги хмурится и прямо во время урока бросает взгляд на Джеи. Всего секунды хватает, чтобы весь заученный урока предательски вылетел из головы. Невыносимо. До одури невыносимо. Сыльги устало прикрывает глаза.       Отрицать красоту Джеи бессмысленно. Но она уж точно не превосходит в этом жену персидского царя. Разве что смелостью.       Последняя мысль приходит спонтанно, однако оказывается слишком точной. Сама Сыльги замечает ответный взгляд не сразу. Ведь как только пересекается с изучающими карими омутами – задыхается снова. Давится и воздухом, и страхом, и болезненно-неправильным наслаждением. Даром, посланным от рук чьих-то Всевышних.       Джеи красива до ужаса и именно этим губит Сыльги безбожно. Столь ужасная идеальность, которая поперёк горла встаёт странно-тягучим отчаянием и завистью пепельно-чёрной. Чернее самой ночи.       Сыльги хочет избавиться от этого. От раздражающих взглядов и постоянного запаха мяты. Джеи подходит слишком близко и протягивает руку уверенно, которую Сыльги и под страхом смерти не примет.       Джеи – недостижимый идеал и номер один. Сыльги – не то, и не другое. Разные миры. Разные статусы. Разные изнутри. Сыльги в этом уверена. Ведь в идеально-недостижимой Джеи не должно быть изъянов. И всё должно оставаться также.       Поэтому она отмахивается агрессивно и уходит прочь. Всегда уходит, всегда прячется. Неправильный мазохизм врастает лозами ядовитого плюща слишком глубоко, чтобы так просто его вырвать. И Сыльги ненавидит это ещё больше.       Ведь можно же, как все нормальные – перестать гнаться за чем-то далёким и блестящим ярко, прежде чем прятаться в тени от него же.       Как жаль, что Сыльги нормальной никогда не была и вряд-ли станет хоть когда-нибудь. Почему-то это осознание обжигает даже больнее, чем сама мысль о ненормальности в её крови.       На следующей перемене Джеи подходит вновь, только теперь выглядит совсем иначе. Сверлит нечитаемым взглядом, пальцами рукав рубашки теребя. В ней есть что-то такое неправильное и ей совсем несоответствующее. Что-то трусливое и искреннее.       И Сыльги вдруг понимает, что если сейчас же не сбежит вновь, то обратно пути не будет. Что-то изменится и это сломает её окончательно.       Она, хоть и мазохистка, но всё ещё неправильная. Поэтому отговаривается глупо и бежит-бежит-бежит. По коридорам школы, вдоль учеников заинтересованных и прячется под лестницей, словно какой-то преступник.       Дыхание сбивается напрочь, а сердце колотится, словно сумасшедшее. В этот раз близко была не только Джеи, но и то странно-тягучее отчаяние тоже. Оно защемило особенно сильно и в тиски грудь сжало.       Сейчас тоже держит. Долго и усиленно, словно в наказание за побег.       Но ведь Сыльги ничего такого не сделала. Оставить всё, как было – это не преступление и не разрушение, в конце концов. Это просто правильно. Как надо.       Да и сбежала она лишь потому, что...       – Почему ты сбежала? – знакомый мужской голос заставляет Сыльги подскачить на месте.       Она дёргает головой и ударяется об ступеньку. Пока шипит и трёт больное место, Бёнджин уверенно садится напротив и скрещивает руки на груди.       – Я не...       – Я видел, как ты сверкала пятками. Любой в нашем классе видел. – его взгляд такой, каким он всегда жалуется на всякие глупости. Напускной-серьёзный. Очень в его стиле.       Сыльги тяжело вздыхает и чуть взъерошивает вспотевшие волосы. Бёнджин – она уверена – знает гораздо больше, чем она ему говорит. Иначе не прибежал бы следом.       – Я просто...не знаю. – она жмурится и активно трёт переносицу. – Я же не бежала от неё буквально. Я просто...просто.       – Влюбилась что ли?       – Что? – Сыльги слишком резко открывает глаза. Чужой вопрос встаёт сухим комом в горле, вынуждая громко сглотнуть.       Бёнджин пожимает плечами.       – А откуда мне знать, чего ты, как прокажённая, от нашей старосты бегаешь. В твоём стиле убегать от проблем.       – Она не проблема. – вырывается быстрее, чем успевает обдумать эту мысль. Это вынуждает ненароком вздрогнуть. Коварная ухмылка на чужом лице заставляет Сыльги пожалеть о сказанном сразу же. – Говорю же тебе, что дело совсем в другом. Я просто... Не могу уже её переносить и всё.       – О, – Бёнджин щёлкает пальцами – так ты её ненавидишь?       Парень звучит слишком расслабленно. Если бы Сыльги не знала его годами, она бы подумала, что он над ней насмехается.       Но вопрос выбивает её из колеи.       Ненавидит ли она Джеи? Определённо. Вот только есть даже в этом понятии что-то другое. Может ли желание зацепиться взглядом за чужой силуэт считаться ненавистью? А желание сгореть от чужих рук добровольно? Или, может, жажда оказаться ближе?       Стоп.       Сыльги делает глубокий вдох. Мысли вновь уходят не туда. И вот конкретно за это она Джеи и ненавидит.       За дезориентацию. За столь удущающий набор дефективных ощущений.       – Да. Ненавижу. – она почти выплёвывает эти слова, однако получает в ответ лишь вопросительный взгляд.       – Если бы ты её ненавидела, ты бы вела себя совсем по-другому. – голос Бёнджина становится по-настоящему серьёзным, и он обеспокоенно спрашивает. – Что случилось?       «Случилась Джеи» почти выпаливает Сыльги, но успевает вовремя себя остановить. Она просто не знает. Не знает, что сейчас ответить Бёнджину. Ей так чертовски страшно, будто парень прямо сейчас угрожает ей расправой за неполучение ответов. Собственный голос неестественно хрипит, когда рваный полушёпот разрезает тишину между ними.       – Просто рядом с Дж...ней меня накрывает. И этого слишком много и мало одновременно, и это так неправильно, что я не знаю, как мне быть. Меня это так душит, Бёнджин-а.       Они никогда не говорили о чём-то, связанном с их чувствами. Поэтому сейчас Сыльги ждёт и боится ещё сильнее. Непроизвольно жмурится, закусывает нижнюю губу до крови и рвано вдыхает. Молчание Бёнджина убивает. Невыносимый стыд наполняет изнутри, шепча издевательски о том, насколько же жалко она сейчас звучит. В приюте бы за такое давно бы оставили без ужина.       Сыльги продолжает молчать и ждать хоть какой-то реакцию. Потому как её отсутствие пугает сильнее любых криков.       – Что планируешь делать с этим дальше? – голос Бёнджина вновь спокойный до ужаса, словно тот осторожно прощупывает новый пласт дозволенного.       – Я не знаю. – не открывая глаз, отчаянно шепчет Сыльги. – Мне просто нужно немного подумать об этом, дистанцироваться от Джеи. Переждать бурю.       Переждать. Точно.       Мысль приходит слишком неожиданно, однако въедается под кожу почти моментально. Она кажется такой правильной и необходимой. Такой желанной, в конце концов.       Сыльги же имеет право просить о таком? Имеет, правда?       – Бёнджин. – зовёт она с необъяснимой бодростью.       Парень едва заметно кивает.       – Стань моим парнем. Всего на месяц. – Сыльги поджимает губы и взгляд стыдливо отводит. – Пожалуйста.       Просить такое – абсолютное безумство. Просить такое у Бёнджина – почти что смертный приговор. Однако, что ещё ей остаётся? Весь этот постоянный круг порочных мыслей ощущается слишком невыносимо. Ей хочется хотя бы на секунду ощутить спокойствие, почувствовать себя нормальной и полноценной единицей общества.       – Ты же знаешь, что тебе это всё равно не поможет? – он вздыхает тяжело и отчасти даже грозно, однако тянется заботливо рукой приобнять.       Сыльги кивает едва ли и утыкается ему в плечо. Ей просто нужно переждать бурю. И избавиться от едкого запах мяты.       Всего месяц и она сможет решить все свои проблемы. Даже если Ю Джеи станет одной из них.       – Пожалуйста, Бёнджин, всего на один месяц. – повторяет она и обнимает в ответ, чувствуя предательское жжение в глазах.       Ну только не сейчас.       – Я и так уже, считай, согласился. – он проводит ладонью по макушке и как-то резко усмехается. – Да и мне бы сейчас тоже не помешало отвлечься.       Он больше ничего не говорит. Сыльги и не спрашивает. Она считает, что на сегодня откровений уже достаточно. Не для них это, много говорить.       Однако на душе становится невероятно легко, когда липкий страх отползает в сторону. И не важно, что всего на месяц. Этого должно хватить. Верно?