Аннотации от Смерти.

      Первой ошибкой воровки стало то, что она согласилась на один номер в отеле. Честно говоря, её ошибки были разбросаны по годам, и каждая по отдельности не казалась значительной. Но ошибки имеют способность накапливаться, умножаться и отниматься, что в конце концов всегда приводило к одному финалу. К тому самому, который она считала кульминацией.       В начале всё это казалось Лу далёким кошмаром. Ночь, уводящая Дэбби из-под её пальцев; чужие руки, обвивающие гибкое тело; её имя – всего лишь блеклый шёпот на задворках памяти Дэбби. Но этот финал был не сном. Он был столь же неизбежен, как и я.       Лу наблюдала за людьми этажом ниже, как и за женщиной рядом с собой.   — Два номера.   — Зачем два?   — Ты не затащишь меня в постель так просто, дорогая.       Уголки губ дрогнули в дразнящей ухмылке:   — Один. Я не собираюсь проворачивать аферу ради двух номеров. Вдвое больше риска.       Внутренний спор: прочитать ей мораль или продолжать цепляться за эту невидимую нить, которая уже связала её с Дэбби? — Два.         Молчаливая дуэль взглядов. Воровка против загадки. Воровка проиграла.   — Ладно.       Они молча наблюдали, как пара этажом ниже сдаёт ключи и покидает гостиницу. Дэбби прикусила губу:   — Две кровати?   — Я не собираюсь играть хихикающую блондинку в автопутешествии со своей лучшей подругой.         В итоге им досталась одна кровать. Как оказалось, споры стали для них привычкой. Воровка против загадки. И каждый раз, без исключения, воровка проигрывала. Лу не знала, делает ли это нарочно, но со временем, по мере того как они срастались друг с другом, это стало почти ритуалом.       Дэбби предлагала идею, Лу спорила, и Дэбби побеждала.   — Тайская кухня? — Китайская. — Я уже заказала тайскую.   — Да пошла ты.   — Значит, тебе не нужно жаренное куриное филе, которое я прихватила по дороге?       Лу выхватила коробку с курицей и закатила глаза. — Только не начинай мне тут нежничать, Оушен.

***

      Одна из вещей, которую Лу заметила, наблюдая за Дэбби: иногда та что-то говорила, и на поверхности было миллион причин, но настоящая, единственная, пряталась под слоями обмана и лжи.       Дэбби тоже была одна. Она научилась делать вид, будто ей плевать, в надежде, что так и будет. Люди – противоречивые существа.       Дэбби лучше скрывала знакомые приступы гнева, жгучие, беспокойные – те, что грозили поглотить её. Она держала их под кожей, контролируя. Намного лучше, чем Лу. Но жизнь, как кочерга, и огонь Дэбби никогда не затухал насовсем. Родственное пламя, Дэбби и Лу. Лу и Дэбби. — Пошли, — рывок за кожаную куртку Лу. — Мы приведём тебя в порядок.   — Нет. — Да. — Мне не нужно это, Дэб. Я не понимаю, зачем ты давишь. — Потому что нельзя быть пьяной на деле, детка. Ты это знаешь. — Я и не пьяная.         Дэбби скептически вскинула бровь:   — Мы потеряли бы на десять тысяч меньше, если бы ты не промахнулась вчера. — Отвали.       Дэбби лишь снова вскинула бровь, без особого впечатления. И Лу пошла за ней, как металл тянется за магнитом. Месяцами потом ей снилась я. Но она пришла в норму.       Они ходили играть в боулинг каждый год в годовщину того самого спора, и Дэбби всегда покупала ей капкейк.       «Мы получим диабет и сдохнем», — говорила Лу, запихивая в рот эти отвратительно приторные штуки, которые Дэбби упорно таскала для неё. Она засовывала себе в рот ещё один кекс и что-то невнятно бормотала.       Я обычно уходила в такие моменты. Иногда казалось, что я нарушаю все границы, хоть мне и было необходимо отвлечься, я позволяла им побыть вдвоем. Вторая ошибка Лу – купить дартс. Дэбби редко бывала пьяна, хоть и они обе могли бы рассказать вам, как пахнет алкоголь, разлитый по воздуху в полночь,  как звучит симфония криков, вплетённая в тишину.       Но однажды она проговорилась, случайно: это была годовщина смерти её матери. И тогда Лу принесла домой дартс. Дэбби долго смотрела на мишень. — Кажется, ты знаешь слишком много, — заметила она сухо. — Мне придётся тебя убить.         Лу приблизилась, без малейшего уважения к личному пространству, и позволила своим пальцам собрать волосы Дэбби в хвост.   — Заткнись и играй.         А может, ошибка была не в дартсе. Может, всё началось с кофе, с американо с каплей сливок. Дэбби никогда бы в этом не призналась: добавлять сливки в американо совсем не по-панковски, но она считала, что кофе слишком горький.       Или, может, ошибка была в шёлковом халате, чёрном, кружевном, точь-в-точь таком, какой Дэбби купила бы себе сама.  К Дэбби была пододвинута чашка черного кофе со сливками.  — Что это?       Лу выпрямила газету в руках, не поднимая глаз, лишь пожала плечами. — Хочешь разгадать кроссворд?   — Я не могу найти халат. — Он в шкафу. Ты забыла его отпарить, —  Она подняла глаза, и Дэбби смотрела на неё. В этом взгляде было что-то... как ржавчина, въевшийся страх, грубый на ощупь. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Дэбби снова заговорила: — Какое слово?   — Шесть букв, синоним к слову «чепуха». — Ерунда.    — Абсурд.         Лу почти услышала, как Дэбби закатывает глаза. Позже она часто думала, что всё ускорил именно этот взгляд. Я с ней не согласна. Я думаю, всё решилось тогда, когда они обе поняли, что им не нужно было задавать вопросов, чтобы получить ответ.  

***

      Третья ошибка случилась как минимум через пять лет после второй. Может, она была совершена в зале для игры в бинго, с его затхлым запахом кошек и шерстяных кофт, неуместных в июльскую жару. А может всё дело было в пронзительных голосах, изо дня в день выкрикивающих роковое слово: «Бинго!» Где-то здесь Лу и совершила третью ошибку.       Обманешь меня раз – стыд тебе. Обманешь дважды – стыд мне. Обманешь трижды – стыд нам обоим.       Когда Дэбби вошла в тот вечер, за ней словно тянулась мрачная туча. Они выиграли, как обычно, но улов был скудным, и что-то назревало уже давно. Семь лет, быть может? Одна ошибка за другой, за третьей, и вот уже всё рушится, как домино, как карточный домик на ветру.   — Хочешь тайскую кухню?         Ответа не было. Заколки от парика противно вонзались в кожу головы. Лу на мгновение задумалась, стоит ли выдернуть одну – ту, что особенно мучила, и попытаться услышать, как она упадёт на пол. Она была уверена, что услышала бы. В воздухе витало что-то, и ей не нравилось это предчувствие.   — Дэнни звонил, — сказала Дэбби и, взяв палочки для еды, тут же положила их обратно.         Пальцы Лу застыли в волосах. — Он затеял хорошую аферу. Чистое искусство.   — Мы работаем вдвоём, Дэб.   — Он пообещал честно отдать нам долю.    — Он в прошлый раз то же самое говорил.   — Он поклялся, Лу. Дай ему шанс.         Лу взвесила за и против. Точнее, она взвесила предчувствие и тот зловещий запах в воздухе. Чувство неизбежности: ничто хорошее не длится вечно. — Нет. Я с ним больше не работаю.         Пауза, за которой следовало рождение чего-то ужасного. — А я работаю.             Вот он. Бунт. Яркий, жёсткий, беспощадный, пробивающий тишину, как колокольный звон посреди ночи. Он жалил, как ремень по голой коже.         Может, третья ошибка была прямо здесь, в этот самый момент. Она могла бы встать на колени и умолять. Или отступить, позволить себе работать с обаятельным братом Дэбби, которого она не ненавидела. Могла бы попытаться ещё раз убедить её, поверить, что даже если она вывернет душу и признается: «Я никому, кроме тебя, не доверяю» — Дэбби всё равно останется. Могла бы отложить гордость, стать «напарницей младшей сестры» и найти другой путь, чтобы Дэбби снова оказалась рядом с ней.        Но мотылёк не должен влюбляться в горящее пламя. Лу знала это. Этот бунт всё ещё жёг, словно соль, вдавливаемая в рану, которая не зажила с тех пор, как Лу впервые оказалась с остывающим телом. Она замолчала.    — Лу.         Мне кажется, я услышала в голосе Дэбби нотки мольбы. Но Лу не услышала, а если бы обратила на это внимание, то вцепилась бы в неё. На самом деле она ещё долго жалела, что не сделала это. Не ухватилась за крошечную трещинку в сердце Дэбби, которую та приоткрыла лишь для неё. Вместо этого она отвела взгляд и сняла с головы каштановый парик.   — Ну что ж. Значит, всё.         После этого Лу долго не ела тайскую еду. Каждый раз, когда пыталась, она будто обжигала себе пищевод.