Аннотации от Смерти.

      В течение следующих нескольких лет я довольно долго отсутствовала в жизни Дэбби и Лу, Лу и Дэбби.       У меня было много дел, и до сих пор есть. Мир был в смятении долгое время, и я собирала души, как сборщик фруктов собирает плоды в разгар сезона. Я редко о них вспоминала, но однажды, оказавшись в Нью-Йорке, подбирая души тех, кому ещё не пришлось умирать, я решила, что визит к ним уж точно не сможет меня снова огорчить.       Не уверена, что была права.        — Привет, Расти. — Привет, Лу. — Выглядишь паршиво. — Спасибо. У тебя, как всегда, лучшие комплименты.       Молчание. Оба чувствовали, как надвигался шторм. Оба знали, что стоит словам сорваться, и обратной дороги не будет.        — Босс? — из-за двери показалась Девятка, глаза затуманены очередной бессонной ночью, проведённой за кодингом. — Всё ещё тащишься по брюнеткам, Миллер? — Расти приподнял бровь и кивнул на Дафну. Лу закатила глаза: — Расти, Девятка. Девятка, это Расти – приставучий придурок брата Дэб.       Расти лениво подмигнул. Девятка зевнула. — Ага. Я обратно спать.       И снова молчание. — Где Дэбби? — Она вышла за продуктами. — За продуктами? Боже, Миллер, ты правда смогла приручить Оушен?       Лу принесла ему бутылку пива, а себе прихватила колу. — Ещё нет. Но мы идём к этому. Осторожно и всё такое.       Губы Расти расплылись в кривой улыбке. Она напоминала здание, у которого выдернули пару кирпичей из фундамента. — Просто скажи, Расти. Он... — Его нет.       Виски запульсировали от боли, голова Лу закружилась. Сердце сжалось, каждый удар воспринимался прыжком на батуте.        — Чёрт. — выдавила она.        — Да.       Она посмотрела в синие глаза измученного лица и увидела там отражение себя.        — Прости.        — Да.       Когда Дэбби вернулась, она восприняла новости спокойно. — Ты уверен? — Да.       Тишина. Дэбби фыркнула, и это было также криво, какой была улыбка Расти. — Этот подлец действительно не хотел, чтобы я выиграла, да?       Глаза Расти были красными от налитой в них крови, а синий цвет радужек казался ещё ярче на фоне этого алого моря, в котором она плавала. — Приезжай на Рождество, Расти, — предложила Дэбби.       Расти опустил голову и кивнул. Надежда всегда убивает.

***

      После этого Дэбби задыхалась своими мечтами. Они подступали к горлу, пока она не оказалась на коленях перед унитазом, избавляясь от всего внутри, потому что Дэнни умер. Дэнни был мёртв. Брат, который так сильно её пугал, что она больше никогда не боялась, брат, который бросился перед Фрэнком Оушеном и бил его по лицу, когда тот был слишком раздраженным, брат, который позволял Дэбби украсть у него часы, потому что всегда мог их вернуть – умер.       Она никогда не ненавидела меня так сильно, как тогда.       Это было странное чувство. Если Лу всегда ненавидела меня с такой яростью, что сжигала любой страх, который она испытывала ко мне, то Дэбби всегда уважала меня, даже немного любила. Потому что я забрала у неё мать, но вместе с тем и Фрэнка Оушена. Это был долг, который она всегда носила с собой.       Но в тот самый момент?.. В тот самый миг Дэбби считала этот долг полностью погашенным. На самом деле, она ненавидела меня. Ненавидела всем своим существом. Я забрала у неё брата не один раз, а дважды.        — Дэб?       Она не отвечала, потому что мысленно сжигала на кострах не только воспоминания, но и моё тело. — Дэб, дорогая, можно мне войти?       Лу вошла. Она опустилась на колени рядом с Дэбби. В этот момент они были так похожи, что могли бы быть близнецами. Блондинка и брюнетка, склонившиеся над бледным керамическим унитазом, потому что потерять брата – это момент, который определяет всю жизнь. А если жизнь состоит из таких моментов, то их определения будут синонимами.        — Мне так жаль, Дэбби.       Горе похоже на прикосновение волос к оголённым плечам. Иногда его почти не ощущаешь, оно незаметно, словно невидимо. Но в другие моменты дует ветер, и горе касается кожи, напоминая и упрекая. Оно не исчезает, просто становится чем-то привычным, почти незаметным, но вдруг ветер дует иначе, чем прежде, и вот, горе снова рядом, таится и готовится нанести удар.        — Он должен быть здесь. — Да. Я знаю. — Он должен быть здесь… — повторила Дэбби.       Лу протянула руку и позволила биению своего сердца стать тем, что медленно возвращало Дэбби в жестокий мир, где у неё больше не было брата. Только тогда слёзы, такие упорные и стойкие, начали падать.       Лу обнимала Дэбби, пока та не уснула. Следы слёз блестели на её щеках, и Лу целовала их, неся Дэбби в постель. В голубых глазах Лу плескалась бесконечная нежность, когда она бережно укладывала её на кровать, как самое драгоценное, что у неё было. Все грубые неровности, трещины, опасные лезвия – ничего из этого больше не имело значения, потому что в кровати Лу лежала именно Дэбби.       Наверняка ты уже всё понимаешь, дорогой читатель. Нужно быть слепым, чтобы этого не увидеть.       Мне кажется, Лу поняла всё в тот самый момент, когда сняла с себя каштановый парик вместе с заколками, и уже не могла затормозить, уходя от аварии, в которую, как ей казалось, она попала на всей скорости. Дэбби поняла всё позже. Тогда, когда увидела Лу бледной, худой, с закатанными глазами, лежащей на полу.       Я задавалась вопросом, что убедило обеих – воровку и загадку, перестать бежать, красть и прятаться. До сих пор не знаю. Но, возможно, ты, читая эту историю, знаешь всё лучше меня, ведь Смерть – это всё человеческое, и одновременно с этим совсем не человеческое.        — Лу? — мягко постучала Дафна.       Лу вышла наружу, закрыв за собой дверь, чтобы скрыть Дэбби. — Да?       Дафна прикусила губу, её глаза бегали, пока она не подошла ближе и поспешно сказала: — Я знаю, она сильная, так что не читай мне нотаций, но я слышала плач… С Дэбби всё в порядке?       Тепло растеклось по Лу, доходя до кончиков пальцев.        — Она справится. — Хочешь, я найму кого-нибудь, чтобы убрать парня, который только что ушёл? Девятка, наверное, знает, кто это может сделать. — Расти наш друг. — Лу чуть не рассмеялась. — Спасибо за предложение. Спокойной ночи, Даф. — Ладно. Спокойной.       Когда Расти вернулся в лофт, мягкая, скользкая текстура горя стала для него привычной, как для Дэбби стало естественным останавливать его, едва оно начинало подкрадываться к горлу. — Как ты, Дэб?       Дэбби оглянулась в сторону кухни. Лу готовила оладьи так громко, что казалось, будто слон затоптал церковь. — Нормально, Расти. А ты?       Расти уставился на деревянный стол. — Чёрт, я ужасно по нему скучаю. — Я тоже. — Дэбби прочистила горло. — Кстати, ты всех уже видел? — Нет. У тебя тут грёбанный хор, Дэб.       Дэбби хихикнула, хоть смех и был сдержанным. — Познакомишься со всеми за ужином. — Ладно. Эй, Дэб? — Да? — Когда вы с Лу уже разберетесь со своим дерьмом?       Дэбби замолчала. Лу всё ещё громко и беззастенчиво стучала по сковороде на кухне, и это раздражало, но Дэбби хотелось сохранить этот звук и носить его на коже, как тёплое воспоминание. Она решила: Расти прав.        — Лу, — позвала Дэбби. — Иди сюда.       Лу подошла. В её глазах сияло что-то хрупкое, нежное, сломанное и заново склеенное. — Я не про сейчас, — возразил Расти, но его уже никто не слушал. Дэбби протянула руку.       Лу приблизилась, чтобы Дэбби могла ухватить её за лацканы, задержаться, едва не касаясь губ. — Можно? — прошептала Дэбби, в дюйме от губ Миллер.       Лу поцеловала её первая.       Со стороны раздался смешок и умилительный возглас. Лу отстранилась и обратилась в сторону дам, которые к этому времени собрались в комнате: — Заткнись, Амита. — Давайте дадим им немного уединения, — прошептала Роуз, и остальные девушки потихоньку вышли.       И, конечно, в комнате раздавались разговоры о ставках и деньгах: особенно сильно проиграла Тэмми, в то время как Девятка, напротив, сорвала большой куш. Обсуждали, кто сколько поставил и кто теперь должен расплачиваться, а азарт и смех не утихали. Но Лу ничего из этого не слышала, ведь она рисовала созвездия по звёздам в глазах Дэбби.       Я заметила маленькую девочку по имени Луиза благодаря огню в её глазах, что грозил сжечь всё, что попадалось на пути. Я осталась из-за её пренебрежения ко мне. Но именно здесь я её оставила. В этот раз потому, что она научилась бояться того, что я могу у неё отнять. Воровка больше не была одна.