Волчья ягода

— Серый, ты чего? — Теплая сухая рука ложится поверх заведенной тремором бледной, прямо поверх рукояти пистолета. — Он уже семь раз как мертв. Оставь его, пошли. Разумовский смаргивает злые слезы. Сквозь водную пленку он не видит чужого, застывшего посмертно на лице, страха. Он ощущает его кожей, всем телом, и ему очень очень становится спокойно и хорошо. Воздух попадает в легкие, и Сережа дышит, начинает дышать спустя нескольких минут кислородного голодания. Пока он убивал Грома, убил бы ещё раз, ещё сотню раз, он не вдохнул ни капли. Палец все ещё щелкает курком, раз, два, прерывается, когда Олег мягко вынимает ствол из его руки. — Эй, — зовёт на грани слышимости, — выдыхай, Серый, все закончилось. Пойдем домой. И Сережа поворачивается, будто в трансе. Чувствует, как ледяная соленная капля чертит дорожку по щеке. Пальцы, ее подхватывающие, шершавые и сухие, не вызывают отвращения, не вызывают тревоги. Он кивает. Я хочу домой, пожалуйста, Олег, забери меня домой. Вокруг телебашни уже с минуты на минуту соберется вся Питерская полиция, экраны позади него мигают красными крестами. Все, кто когда-либо был дорог этому ублюдку, умирают по одному. С Сережи стекает черная грязь, гнет по крупицам уходит, когда поверх фото вспыхивает очередной крест. Волков тяжело опускает ладонь на его плечо, стискивает едва, аккуратно тянет на себя, повернись. Сережа поворачивает голову и тут же горбится, становится меньше, будто сейчас его накажут или ударят. Олег смотрит с тревогой, разглядывает побои, хмурится вдруг и накидывает на его плечи кожаную куртку, приятная тяжесть окутывает незнакомым тяжелым запахом мускуса и сигаретного дыма. Пальцами Разумовский придерживает ее за край. — Расскажешь мне все по дороге. — Сережа кивает и молчит до самого Выборга. Молчит и после того, как сворачивают в непроглядный густой еловый лес. Молчит и смотрит в окно, избегает показывать побитое лицо, избегает пытливых светлых глаз, сдирает кровавую корку с пальца и заляпывает красным грязную больничную одежду. Олег ведет машину молча. Крепко держит руль, уверенный и стальной, жуткий, но Сережа уверен — страшнее, чем он сам, в этой машине никого нет. Молчит, когда его пропускают в прямоугольник, залитый темнотой, калитка скрипит в лесной тишине, тонет среди листвы, ветки дерева чертят по поеденному коррозией металлу. Сережа идет вперед и молчит, слышит, как тяжелые шаги следуют за ним. Ему не страшно. Ему в этой жизни бояться уже некого. Молчит, укутанный пледом, дрожит мелко от пробивающего до самой съежившейся в комок душонки, холода, пока Олег на первом этаже крохотного домишки растапливает печь. Сережа представляет его глаза, в которых отражается отблеск огня в топке. Сережа представляет его глаза, когда тот узнает все, абсолютно все о нем, что он теперь весь в грязи, в памяти о чужих прикосновениях, сгнивший и порезанный. Поэтому он молчит. И когда Олег возвращается, тихо шуршит одеждой, накидывает на себя ещё один свитер и аккуратно скрипит диваном, подтягивает его, скованного дремой и металлическим неестественным страхом наступающего на пятки «завтра», к себе под горячечный бок, греет и убаюкивает дыханием, прижимает в мягкое тяжестью своей руки сверху, гладит кончиками пальцев. Сережа вспоминает молитву, о которой в детдоме ему рассказала добрая сторожиха. Перебирает в голове слова, путается, но Бог же и так понимает нас, без слов, и меня поймет, сделай так, пожалуйста, чтобы Олег никогда ни о чем не узнал. Сон срубает его, как с плеча. Во сне он снова в телестудии, и кажется ему, что лежит на полу в осколках, и они впиваются в бок ржавыми пиками, скребут до крови. Гром смотрит на него своими мертвыми глазами. Тянет к нему свои руки и ухмыляется. Сережа не может даже кричать. Доктор снова накачал его транками до соплей, что не пошевелиться. Олег никогда не вернется из Сирии, он там погиб. Война заграбастала его своими железными лапами. Чьи-то теплые сухие руки трогают его лицо. Сережа пытается отползти, оттолкнуть, но не может, человек напротив сильнее, а у него от недосыпа и недоедания совсем нет сил себя спасти. — Сереж, все хорошо, открой глаза, посмотри на меня. — Слышит он сквозь толщу муторной тяжелой дремы. — Уйди… — Из горла вырывается животный скулеж. — Это я, Олег, посмотри на меня, я тебя прошу, Серый. Разумовский усилием размыкает скованные сном слипшиеся от слез ресницы. — Прости… — Звучит совсем жалко. — Я… — Иди сюда… — Хрипло выдыхает Волков, аккуратно притягивает парня к себе. — Перепугался совсем. Не надо было оставлять тебя. Гладит ладонью по спине. Сережа не хочет, чтобы он что-то понял. Не хочет, чтобы говорил с ним как с сумасшедшим. Поэтому усилием заставляет себя поднять во всю сопротивляющуюся руку обхватить того поперек спины. А тело обмякнуть. Как и подобает человеку, которого обнимают. Как и подобает кому-то нормальному, когда его обнимает тот, кто не желает ему зла. — Дрожишь весь, что тебя так напугало? Что-то приснилось? — Олег касается пальцами его волос, водит по затылку. И Сережу прорывает, словно пошедшую трещинами плотину ГЭС. Он воет в голос, стискивает Олега, что есть сил в его слабых руках, прячется у него на груди. — Прости… Прости меня… — Просит севшим голосом. — Ты что глупый? Сереж… Ну, пошумели, все же хорошо? Ну-ка… — Олег мягко поднимает пальцами Сережу за подбородок. — Заживет до свадьбы, дай-ка нос потрогаю, опухший сильно, может сломан. — Касается пальцами едва, несильно давит. Сережа морщится и фыркает. Это неприятно. Будто сейчас только окончательно просыпается, трет замызганным рукавом лицо, будто ничего не было, никакой истерики. Олег смотрит выжидающе, облизывает сухие в трещинках губы, мягко отнимает от лица его руку, греет в своей. — Я натопил баню, пока ты спал. Сейчас соображу что мы будем есть. Хочешь снять это с себя? Сережу сковывает. Он повторяет: «только не дай ему понять, не дай ему понять только, пожалуйста, веди себя будто все нормально, будто ничего не было ничего не было, ничего ведь не было не дай ему понять». — Серый?.. Что случилось? Что он сделал с тобой? Слова застревают поперек горла. / Гроздья рябины кисло-горькие, мажут пальцы алым. Сережа слизывает сок, чуть ежится от осеннего ветра и кутается в черную толстенную кофту. Деревья шумят за спиной и вокруг, снег проплешинами скрипит под повидавшими аирмаксами. Парень срывает ещё гроздь, пачкается опять, цокает языком, но кладет горечь в рот, замирает, ощущая на себе чей-то взгляд. Поворачивает голову и встречается глазами со светлыми напротив, обеспокоенными. Олег выдыхает, опускает голову, прячет пистолет за спину под куртку. Сережа поднимает руку вверх, ему кивают. Он наблюдает за тем, как широкая спина скрывается за беседкой и возвращает внимание своим ягодам. Он уже и не надеялся снова их попробовать. Жизнь среди леса не так уж и плоха. В доме тепло, если как следует натопить печь, к утру, конечно, все остывает, но тем слаще кутаться и прятать покрасневший нос под тяжелое одеяло. Ещё слаще ощущать, как Олег спит рядом, дышит спокойно и размеренно, не убирает никогда с него руки, чтобы всегда знать, что Серый здесь. Сегодня он проснулся намного раньше, солнце чуть встало. Впервые ощутил желание выйти и пройтись, впитать в себя блеклый утренний рассвет, распугать лесных призраков, побыть наедине с собой и своими мыслями. Сережа чувствует вину от того, что Волков, видимо, занервничал, не увидев его на месте. Ему не хочется его расстраивать, поэтому он срывает жирную красивую гроздь и несет ее Олегу, как презент. Протягивает, и когда она оказывается в крупной чужой ладони, Волков слегка улыбается и ведет подбородком. — Сереж, она же кислая, как ты это ешь? Ее едят, когда морозом обдаст. — В этом и прикол. После мороза уже не то. — Жмет плечами, считает глазами упавшие на пол темные прядки волос. Олег оброс, за то время, пока они здесь, и сейчас откладывает ножницы в сторону, которыми минуту назад пытался подстричься. Сережа тихо посмеивается на то, как он морщится, кислятина, пробуя ягоду. Морщинки собираются в уголках его глаз, и для Сережи нет ничего красивее этого, хотя утром он ещё не предполагал. Олег другой. Олег взрослый и жесткий, с выправкой солдата. Спит со стволом под подушкой и открывает глаза на каждый шорох, во время разговоров иногда прерывается и поворачивается туда, где ничего нет. Сережа учит его заново, каждый день приоткрывает завесу чужой жизни, смотрит украдкой, изучает, не лезет на рожон и не сравнивает. Хотя отшатывается каждый раз от него побритого, забывая, что Олег здесь, а «там» его никогда не было. Видит его испуганные глаза, когда берет в руку ножницы и усилием режет свои волосы прямо перед резинкой, которой с утра собрал их в хвост. Рыжина больше не распадается по плечам, голове становится легко. Волков молча наблюдает, как парень кладет то, что отрезал на стол и прочесывает пряди пальцами. — Подровняй? — Просит тихо, обыденно, ему вообще не жаль. — Я не умею. — Всяко лучше будет, чем сейчас. — Сережа смотрит в зеркало. Теперь он на себя похож. На себя того, что смотрел недавно со всех обложек, а теперь тошнота, хоть и слабая, подступает к горлу каждый раз перед зеркалом. Олег не жуткий вовсе, как показалось, и достаточно человечный. Он ни о чем не спрашивает после того утра, ему не о чем спрашивать, все и так ясно. Слышит его без слов, как и всегда раньше, знает, о чем он думает и о чем молчит, не хочет ворошить эту яму. Олег не трогает его без причины, обнимает только по ночам, так теплее, не хватает руками, не повышает голоса. Особенно после того, как за его резким движением руки последовал чужой порыв закрыть ладонями лицо и съежиться. Сережа помнит его глаза, потускневшие в миг и наполнившиеся болью, чужой болью, его, тихий голос: «Сереж, ты чего, я бы ни за что тебя не тронул, почему ты меня боишься? Я ведь никогда…», сорвавшийся на растерянный шепот. «Почему ты меня боишься?» Не вяжется образ теперь с «Олегом» из прошлого. Волков сам себе в зеркало не улыбается, со спины машина для убийств, и Сережа пока не верит, хотя очень хочет попробовать, что эта «машина» на его стороне. Некоторые вещи навсегда с ним — он все так же сгрызает заусеницы зубами, Сережу это нервирует, все так же резко вздрагивает, засыпая, все так же — Разумовский себя успокаивает, разглядывая в нем знакомое, пытаясь найти и ухватиться. Говорит он всегда тихо и размеренно, спокойно, и весь спокойным кажется, будто затаился среди ветвей и листвы лохматый зубоскальный зверь. Ластится под руку каждый раз, когда Сережа касается его сам. Замирает. Ждёт. И улыбается уголками губ, теплея холодным, ледяным почти всегда, взглядом. Глаза у него теперь другие, иногда это жутко, как смотрит исподтишка, и ползут мурашки, окатывает ледяной водой. Вечером накидывает ему на плечи колючий плед, пока Сережа сидит напротив костра, вырисовывает карандашом на бумаге огненные блики, прикусив губу. Ведет ладонями, сжимает, и Сережа выдыхает, прикрывает глаза, его руки ощущаются хорошо и будто так надо. Будто так всегда и было, а ничего так и не случилось. Он поворачивается, смотрит снизу вверх. Олег садится рядом, и Сережа накрывает пледом их обоих. Волков переплетает свои пальцы с его и тянет руки себе на колени. Они так и не поняли, о чем говорить друг с другом. Но слова не так важны. — Я кое о чем жалею. — Начинает внезапно, и до Разумовского доходит, что нечто копится внутри этого человека, копится и бурлит, и сожрет его, выжжет до тла, если он промолчит. Сереже не хочется, чтобы он продолжал. Он замирает и дергает пальцами, осекается и расслабляет ладонь. Мажет большим по теплой гладкой коже, не надо, Олег. Что Что Что Прекрати Пожалуйста, Олег, не делай мне больно, только не ты. И только не сейчас. — Я не могу себя простить. И не смогу никогда. — Ты не должен… — Именно я и должен. — Олег поворачивается, и пламя пляшет в его льдинах, топит радужку. — Расскажи мне, пожалуйста. — Нет. Не проси меня об этом, я не хочу. Сережа, вопреки тому, что чувствует, смеется почти в голос. Защищается от поднимающейся клокочущей тревоги, просто пусть это прекратится. «Просто давай жить дальше, и ничего с этим не делать. Просто никогда не вспоминай ничего мне». Рассказать… что? Рассказать, как его заинтересовал Игорь Гром, когда он первое время показался внимательным и обходительным, заинтересовал как человек, ни как потенциальный партнер, потому что другого потенциального партнера, нежели Олега, Сережа рядом с собой представить не мог? Думать об этом глупо, учитывая что Волков не давал ему никаких обещаний, не давал не единого повода на себе остановиться и никого больше к своему телу не подпускать, но Сережа не мог. Просто не хотел другого. Рассказать, как не обратил внимание на сообщения странного характера «Будешь меня игнорировать, получишь ремнем по жопе» «Ты специально выебываешься, чтобы тебя выебали?» Сейчас от воспоминаний стремно и стыдно, что это вообще можно написать было человеку вроде него, но, видимо, для Игоря это выглядело иначе, с другой стороны. Для него вообще не разобраться как это все выглядело. Просто сразу отправил в бан, как и десятки до этого других. Подумал что он слишком много на себя берет. Даже глаза не закатил. Даже не почувствовал опасности, слишком много всего навалилось, и ощущение просто затерялось среди обыденных каждодневных тревог. Или может рассказать, как не показал удивления и страха, заскребшего под кожей, задавил в себе на корню, все нормально, это просто тревожность, это она все искажает, когда узнал что Игорь заинтересован в раскрытии дела и уже поднимается к нему на этаж. «В раскрытии дела» как же. Сережа так и понял, вдавленный головой в диван сильной рукой, пока другая держала его бьющиеся предплечья. Сдавила до боли, Сережа проглотил испуганный, рвущийся наружу, крик. Сжал зубы до скрежета. — Игорь, может мы решим это по-другому? — У него дрожал голос, все на миг показалось глупой несмешной шуткой. Сейчас он его отпустит. Сейчас отпустит. — Так ты же не хочешь по-другому… — Я не понял, что ты серьезно. — Чтобы не проронить ни звука, Сережа вжался лицом в обивку, когда чужая рука потянула его белье резко вниз. — Сейчас поймешь. Все было как в тумане. Вспышками. Больно и противно, мерзко от чужих рук на теле, мерзко от его дыхания, мокрого и тяжелого, мерзко от голоса «Ты же хочешь, я по глазам видел, как ты хочешь, сейчас-то что?» Сейчас-то что? И боль была настолько неестественной и горькой, что свело бедра и прострелило до самого позвоночника. Он не мог вырваться, не мог позвать на помощь, это неприемлемо. Это нельзя. Чтобы узнал кто-то об этой мерзости, которая с ним произошла. Ему никогда не было больно с Олегом, он не позволял себе этого, обращался с ним бережно, при малейшем подозрении что грубит, прекращал. Он не давал ему поводов пугаться, не давал поводов усомниться в собственной безопасности. Сережа всегда считал, что эта нежность для него, что с ним никак по-другому, оказалось, что по-другому может все-таки быть. Игорь торопился и не нежничал. Сплюнул себе на пальцы и надавил так сильно, что сопротивляться этому вообще не казалось возможным. Мышцы ныли, от прикосновения хотелось уйти, но он не мог. — Потерпи… — Сам, блять, бы потерпел, ты что ебанутый? — Сережа зажмурился до искр. Он переживет это. Переживет. — Я научу тебя терпеть. Потом он ободрал кожу до кровавых ссадин своими же ногтями, все пытался эти прикосновения с себя стереть. Не мог на себя смотреть в зеркало. Синяки на бедрах и руках казались ему шрамами. Напоминанием о том, что он не смог за себя постоять. Сереже больно об этом думать, ещё больнее понимать, что это происходило с ним, с его телом. Он сжимает пальцами до изломанного стука кости о кость свои колени, понимая, что воздуха ему снова катастрофически мало, будто опять его вдавили лицом в диван. — Это он? — Это он. Но он мертв. — Дышать становится легче. — И все, кто был ему дорог, тоже. — Главное, что жив ты. — Жив… Да… — Сережа улыбается, сдерживает истерический смешок. — Не жизнь это. Я буквально все еще там, мыслями, каждую ночь. Мне кажется, что он придет за мной, и что тебя… — Он не знает говорить ли, — нет. — Ты что глупый? — Олег улыбается и тянет его к себе ближе, через одежду это терпимо, это тепло, и Сережа успокаивается в его руках, прикрывает глаза. — Я есть, это я точно знаю. Костер трещит, ночь льется по плечам, треплет волосы тьма, вокруг огня столп света, кутает в теплое. Олег рядом, совсем-совсем живой и горячий, с ледяным взглядом, с ласковыми безопасными руками. Сережа поворачивается к нему и мажет губами по его лицу, совсем едва касаясь. Тут же пугается сам себя, может придумал что, не надо было, но его возвращают теплые пальцы на подбородке. Гладят совсем нежно. Сережа не понимает, как ему не мерзко прикасаться к нему после всего этого… — Можно? Я просто поцелую тебя. Если ты не хочешь, то я не буду. — Олег смотрит на его губы, и Сережа сдается, кивает несмелое туманное «да», потому что когда, если не сейчас? Потому что когда начинать это изгонять из себя, стравливать, если не сейчас? Он закрывает глаза, уговаривая себя не жмуриться, когда его губ касаются горячие обветренные. И успокаивается, когда Олег ведет пальцами по его щеке, заправляет выбившиеся пряди из капюшона за ухо, пробует языком. Он впускает его, приоткрывает губы, и всего насквозь прошибает нежностью. Он безопасный, он же не сделает ничего плохого? Олег не делает, просто целует. И Сережа прерывается, чувствуя, как из глаз снова текут слезы. — Эй, я сделал что-то не так? Тебе неприятно? Сережа стирает воду пальцами слишком нервно. Не хватало ещё постоянно ныть перед Олегом. — Я хочу от этого избавиться. Поможешь мне? Я сам просто не смогу. Олег подвисает. Переводит взгляд в жерло костра. Гладит его руку своей. — Это будет страшно. — Поправляет себя. — Тебе будет страшно. После всего, о чем ты не хочешь говорить. И я тоже рискую показаться тебе опасным и мерзким. — Я знаю. — Но я не сделаю никогда с тобой ничего, чего ты сам не захочешь. Ты мне веришь? — Я тебе верю. — Правильно, что решил так. — Спустя минуту говорит он. — Если тебя это отравляет. А оно не может не отравлять. Ты очень смелый, правда, вижу, как тебе непросто предлагать мне это. Ночью он беснуется в кошмаре и снова кричит в голос. Засыпает урывками после уговоров и тихого шепота, после убаюкивания в его руках. Ближе к утру распахивает глаза от шороха совсем рядом. Шепотом сказанное, зовущее «Олег» тонет в выстрелах. Волков заслоняет его широкой спиной, заводит ладонью за себя, испуганного тьмой и выброшенного из беспокойного муторного сна. Олег разряжает обойму в темный квадрат выхода. Дышит неслышно и тихо. Перезаряжает ствол двумя щелчками. «Будь здесь» — шепчет и идет во тьму. Сережа «быть здесь» не хочет, но остается на месте, скованный намертво страхом. Олег тяжело спускается по скрипучим ступеням, щелкает выключателем. — Сереж… — Зовёт его и смеется, появляясь головой в проеме. — Я выявил нарушителя. Хочешь посмотреть? Когда Разумовский спускается, все еще опасливо, все еще трясется весь, не может унять дрожь, встречается глазами с не менее испуганными черными бусинами. Полосатый енот жмется сиротливо в углу, сжимает черные лапки, пушистый хвост тащится по полу. — Он в порядке? — Нормально все, он маленький ещё, я же на уровне человеческого роста стрелял. — Олег распахивает входную дверь. Выходит сам, из проема тянет сигаретным дымом. — Ты его напугал. — Сережа надеется, что Олег его слышит. — Я сам знатно пересрал, кто кого напугал ещё. — Доносится из темного проема. Зверек не сводит с Сережи глаз, ведет мордой. Разумовский стоит на месте, по ногам течет сквозняк. Енот резво бежит к двери и исчезает во тьме. Олег возвращается следом, скользит неслышно по ночной тишине, прикрывает входную дверь. Поднимает на него глаза. Улыбается едва, Серый так его и ждёт, стоя на ступенях. — Не мерзни, иди наверх, я сейчас… Сережу глушит и давит чужим «будь здесь». Он прокручивает раз за разом, раз за разом, как Олег закрыл его своим телом, абсолютно не думая, пусть убьет меня некто, скрытый темнотой, будь здесь, живи за меня. Он жмется к нему всю ночь, кладет щеку на край крепкого плеча и спит до утра абсолютно спокойно. Ни призрак Грома, ни Рубенштейн, никто другой не достанет его здесь рядом с ним. Никто. / Пару днями позже, когда за окнами бушует густой вихрастый снегопад, Сереже жаль на это смотреть, как белым укрывает его рябину, выросшую поодаль от дома, Олег тихо зовёт его к себе. Сережа видит его взгляд, виноватый и немного печальный, и стоит на месте, не понимая, что тот хочет сделать. — Зачем? — Его голос садится, как бы он не пытался держать себя. — Иди-иди, не бойся меня. — Протягивает ему ладонь. Сережа делает шаг вперед. — Я не сделаю с тобой ничего. — Пообещай. — Я обещаю, Сереж, конечно обещаю. Олег тянет Разумовского себе на колени, и тот заходится в панике. Он слишком близко, их тела разделяет лишь тонкая ткань футболок. Чужое сердце бьется громко и заполошенно, перебивая стук своего собственного, шумом в висках. Олег сглатывает, когда его колен касаются Сережины ягодицы. Укладывает ему на поясницу ладонь, ведет вверх. — Тише-тише-тише, все хорошо, это ненадолго, тебе нужно побыть смелым мальчиком всего пару минут, я не обижу, ты же знаешь, Сереж? — Все, Олег, я не могу, не могу это… Прости… — Сережа жмурится, сжимает трясущиеся ладони в кулаки. — Помнишь, как это в первые случилось? Я напился и тебя усадил на себя? Я так сильно мечтал о тебе, что границы размылись, когда в мой организм попал алкоголь. Сережа приоткрывает глаза, Олег очень близко, смотрит с прищуром, гладит кончиками пальцев его поясницу, и горит все там, под его руками, ошпаривает теплом. То, что он принял за ощущение опасности. — Удивлен, что ты вообще что-то с того дня помнишь. — Отвечает тихо. — Этого мне не забыть никогда. — Губы расползаются в легкой улыбке. — Ты был очень пьяный и побитый, получил от пацанов с параллельной. — Ну парочку-то все равно раскидал. А ты на меня злился. Я не знал что делать с тобой таким, готов убить меня был. Сережа помнит. Очень все хорошо помнит, будто вчера случилось. Как сжал от накатившего страха голыми коленями его бока и замер, не понимая, куда деться от его горящих интересом глаз. Олег тогда пообещал не трогать, но вопреки самому себе коснулся его поясницы. Это было совсем невинно, по сравнению с его глазами совсем напротив, прищуренными и почти черными. — Олег, ты… — Помнишь, что было потом? — Ты поцеловал меня. И я забыл, в чем ты был виноват. — Олег кивает и медленно, мягко притягивает его ближе. Сережа вздрагивает, напрягается, когда Олег ведет кончиком носа по его шее. Чувствует, как твердеет у мужчины в паху. — Не бойся, не бойся, — переходит на шепот, — это моя реакция на тебя, — усмехается совсем по-доброму, — тело родное чувствует. Он больше не делает ничего. Гладит ладонью по спине, даже к себе не прижимая. Сережа расцепляет свои ладони и касается пальцами его затылка, пропускает короткие волосы. Следом обмякает телом, обнимает сам и прижимается грудью к груди. Это Олег. И он меня не тронет. — Умница… — Тянет Олег, обнимает в ответ некрепко, чтобы если вдруг Сережа передумает обниматься, смог уйти сам. — Тогда ведь тоже испугался, но ничего, научимся снова, шаг за шагом. Главное, чтобы ты сам этого хотел, а я помогу. / Ствол ложится в руку, как влитой. Тяжелый и холодный, зверь на цепи, смертоносный, с мощными челюстями и острющими зубами. Со стволом в руке Сережа чувствует себя по-другому, защищенным, неуязвимым. Задравшим голову к небу, возвышающимся собственной башней над всем Питером. Напротив него в паре-тройке метров алюминиевые банки, аккуратно расставленные Олеговой рукой. Он поднимает глаза. Волков кивком головы указывает на них, стреляй, Сереж. Разумовский снимает пистолет с предохранителя и передергивает затвор. Пуля летит мимо, лопатку простреливает отдачей, грохотом отзывается внутри головы. Он не может сосредоточиться, да и день сегодня ни к черту. Ничего не выходит, у него ничего не получается и не получится. Рука дрожит. — Не, погоди… — Хрипло зовёт Олег и становится позади него. Укладывает аккуратно ладонь ему на грудь и чуть облокачивает на себя. Шеи касается теплое дыхание, Сережа вжимает голову в плечи, Олег старается не обращать на это внимание. Поднимает его руку, с зажатым в ней стволом выше. — Обхвати двумя, он тяжелый. Ты должен крепко его держать. Он под собственной тяжестью вниз тянется. Сережа делает как он говорит, держит пистолет двумя руками. За его спиной тот, вблизи которого сердце начинает барахлить, стучит через раз. Сереже кажется, что сейчас его накроет паникой, но ничего не происходит. — Выпрями спину и дыши спокойнее. Сделай глубокий вдох. — Он понижает голос, поправляет его руки своей ладонью, едва касаясь. — Колени чуть согни. Ты должен быть расслабленным, вдруг придется уклоняться самому. Разумовский пытается расслабиться, но в такой позе еще сложнее удержаться на ногах. — Откинь голову на меня, я держу. — Олег своей рукой поднимает ствол ещё выше, на уровень глаз и его щека оказывается прижатой к Сережиному лицу. — Жми. Пуля летит мимо. Сережа нервно щелкает языком. — Попробуем ещё раз. Не целься в голову, целься в грудь. Так больше шансов снять. Я тоже там… первое время в голову пытался стрелять, так и сам пулю схлопотал. Если не уверен, что попадаешь, лучше потратить две в грудь, но самому целым остаться. Как ему целиться в грудь, когда напротив маленькая банка, Сережа не понимает. Представляет вместо банки человека, человек обретает лицо, и по ногам катится дрожь. Он успокаивает себя, что один раз уже убил, сможет и во второй. Олег, видимо, некое количество снял, он чем хуже? — Спокойнее, ноги должны быть слегка расслаблены, а спина сильная. Прямая. Давай ещё раз. — Мне сложно, когда ты вот так… — Создаем стрессовую ситуацию. — Сережа слышит, как Олег улыбается, тот гладит его щекой, ощущается небольшая щетина, на коже это приятно. Он подается на прикосновение и расслабляется. Банка отлетает в сторону. Сережа урывками выдыхает и улыбается сам. — Олег… — Что? — Отвечает хриплым шепотом, коротко. Гладит большим пальцем его по руке. — Мы кого-то ждём? — Нужно быть готовыми ко всему. — А если их будет много? — Я их похороню здесь. Всех. — Он говорит об этом так легко, буднично. Сереже странно это слышать. — Здесь по периметру все заминировано, для активации мне понадобится пару минут. Живым никто не выберется. «А мы?..» — Сережа не спрашивает. Устремляет взгляд на банку и жмет на курок. Пуля летит мимо. Он злится и опускает руки, отходит чуть вперед, но Олег тянет его обратно. Вынимает из руки пистолет и стреляет сам. Естественно, снимает все мишени. Раскатистый звук выстрела заставляет вжаться в него спиной. — Ты молодец. Завтра ещё попробуем? — Да. Спасибо, Олег. — Сережа поворачивает к нему голову. — Мне жаль что я его не убил, что это пришлось делать тебе самому. Через ночь снится, как я разделываю его тело на части и кидаю по черным пакетам, как собаку… — Дальше он ругается на грубом неизвестном языке. Коротко. Но Сереже понятно и без перевода. Он касается его щеки ладонью, успокаивая, тише, всё, Волков замолкает. Смотрит ему в глаза. — Прости… — Выдыхает. — Я сам тебя пугаю, наверное, стоит оставить войну в Сирии, сюда не тащить. — Это теперь часть тебя. Сережа мягко выбирается из кольца его рук и протягивает ствол. Накидывает капюшон на голову, ему нужно побыть сейчас одному, всего-ничего, чтобы привести голову в порядок. — Сереж… — Он оборачивается. — Я бы не стал его разделывать, я бы оставил его гнить на солнце. Чтобы птицы растащили. Он не заслужил быть похороненным как человек. Разумовский представляет тело Игоря на рыжем песке. Рядом сидит падальщик и вырывает клювом кусок подгнившего мяса. Сережа тянет губы в улыбке, он сам не особо понимает, чему улыбается. Он передумывает уходить в себя, когда замечает, как Олег расслабленно выдыхает, пожалев о своем порыве поделиться. Подходит ближе, останавливается напротив. Волков смотрит виновато и грустно. — Меня боишься?.. — То ли утверждает, то ли спрашивает, не понять. — У меня ни одной причины на это. — Врешь… — Тянет медленно, шипит ему прямо в губы и улыбается как-то обреченно. Серому сложно его воспринимать, но он по крупицам привыкает. Привыкает к его ругательствам на арабском, привыкает к резкости, Олег бьет по столу рукой, когда что-то не выходит, при этом внешне остается пугающе спокойным, замершим, и до сих пор не понимает, когда он улыбается с ледяными безучастными глазами, будто завис там, в Сирии, в засаде наперевес со снайперской винтовкой. Среди барханов песка, а не здесь. Одновременно и жив и мертв. На грани. А может они оба мертвы, остались лежать там в телестудии на полу, усыпанному осколками стекла и залитом кровью. И Сережа наяву переживает нелепый грубый сон перед тем, как его мозг окончательно отключится. Олег что-то видит на его лице и кладет ладонь на плечо. Сережа подается вперед и касается губами его губ. Собирает языком сигаретный горький привкус, губы у него всегда с горечью, но это вкусно, потому что это Олег. Волков перехватывает инициативу слишком аккуратно. Это снова сжимает душу. Он обнимает руками поверх, прижимает к себе и размыкает его губы языком. Ствол прижимается между лопаток, к спине, в его руках даже не вызывает опасения. — Умничка… — Шепчет Волков. — Смелый мой мальчик, мое счастье. «Меня боишься…» — Сережа забывает. Гром никогда не целовал его. Гром ворвался в его Палату? Камеру? Клетку?.. Ворвался в его душу и тело, разворотил все до мяса, поднял из ее глубин такую черноту, о существовании которой Сережа и не предполагал никогда. Избил его, обессилевшего от таблеток, истерзанного проклятым гипнозом и Птицей, потерявшего самое теплое и важное, что было в его жизни. Несравнимое ни с чем по весу. Может это его и привлекло, скорбь и ненависть обычно привлекает самых страшных людей. Избил и взял, захлебывающегося своей же кровью, на глазах у безучастных санитаров. Добрый доктор позже скажет: «это ради вашего выздоровления, ради прогресса, вы потом поймете, почему мы позволили этому случится, Сергей». Сергей не понял до сих пор. Зато понял теперь уж точно — страшнее человека нет никакой твари. И когда Игорь, как ни в чем не бывало, ворковал со своей красноволосой подружкой с каре, сидя недалеко от него в узкой маленькой лодке. Когда Юля то ли что-то понимая, то ли из жалости, опустила на Сережины плечи нечто, по логике призванное его согреть, хотя дрожь была не от ветра. Разумовскому хотелось смеяться. Хотелось утопиться. Хотелось утопить их обоих, но он не мог даже руки без боли поднять. Юля грустно улыбнулась, а Сережа приметил почти черные следы от чужих пальцев на ее тонком запястье. И зло оскалился в ответ. Дул холодный ветер, пробирал насквозь, вдали кричали птицы, и дышать свежим воздухом было так приятно, что голова кружилась. Олег был жив. Олег перемелет вас всех в фарш. Сережа улыбнулся сам себе теперь искренне. / В этот раз, когда Олег зовёт его к себе, он выглядит чуть увереннее, глядя на то, как Сережа заинтересованно поднимает на него глаза. Без опасения. — Я собираюсь снять футболку. — Сообщает тихо и ждёт реакции. Разумовский кивает, наблюдая, как Олег тянет ткань наверх. Ему хочется закрыть глаза, но он смотрит на испещренную шрамами кожу, они наслаиваются друг на друга, пересекают грудь. Он хмурится, закусывает губу. — Ну… как-то так. Подойдешь? — Волков жмет плечами и смотрит ему в глаза. — Если мерзко, я пойму, зря я это все… — Стой! — Сережа делает шаг вперед. — Подожди, Олег. Все нормально. — Не думает, кому говорит, себе или ему. Сережа обхватывает коленями его бока и прижимается, обнимает. Олег гладит его по спине, прикрывает глаза и подкапывает носом под подбородком, пусти меня к себе. Целует следом. Медленно и ласково, слегка колючий, Разумовский сглатывает и выдыхает. Олег ложится спиной на диван, утягивая парня следом. Зарывается пальцами в волосы на затылке, перебирает, пока вовлекает в поцелуй. — Ничего не будет, просто… можно я немного тебя пообнимаю? Ты нормально себя чувствуешь? Сережа чувствует себя нормально. Более чем нормально. В своей шкуре. Олег горячий и твердый под ним, под его телом, уверенный. Сережа выгибает поясницу, когда тяжелая ладонь ведет по лопаткам. И ему кажется что он готов попробовать по-настоящему, совсем по-взрослому. С ним именно. Как и всегда. Сережа ведет ладонью по его крепкой груди, трогает кончиками пальцев и наслаждается тем, как Олег тяжелеет дыханием, как облизывает губы и распахивает глаза, смотря на него. — Ты не должен мне ничего. — Я хочу попробовать. Коснуться тебя там… — Там ничего не изменилось. Там все хорошо. — Он улыбается широко на ответную усмешку. Сережа вспоминает, как обдало жаром на чужое, хрипло сказанное на ухо в темном углу коридора: «ты меня провоцируешь?». Конечно, он сказал «нет», и конечно он провоцировал, просто не предполагал, что его провокации приведут к совершенно поехавшей на нем крыше Волкова. Теперь Олег сам его провоцирует, но очень красиво, аккуратно. И это работает. Ладонь Разумовского скользит по поджавшемуся животу и попадает в крепкий захват чужой руки. Сережа непонимающе смотрит на то, как Олег подносит его руку к губам и целует. — Поменяемся? — И ждёт. Сережа кивает и позволяет Олегу уложить себя на спину. Он нависает сверху, гладит его по виску кончиками пальцев, больше не делает ничего. Улыбается и целует в кончик носа. — Не думал, что ты согласишься. Спасибо что доверяешь мне. Сережа представляет, как сейчас Олег снимет с него одежду, разведет колени, опустится губами ниже, ещё ниже, и захватит дух. Полетит к чертям все. Он притягивает его к себе ближе за шею и вздрагивает, когда сводит все тело слишком беспомощно, Олег легко ведет ладонью по его бедру. Ниже не выходит. Чем ниже ведет Олег, тем страшнее цепенеет Сережа, мышцы съеживаются до боли. Его испуганный вздох прерывает тихий шепот Олега и поцелуи в лицо, он не дает ему испугаться по-настоящему. — Тише… Чего ты? Все хорошо. Я не буду больше, просто попробовали… Он перекатывается на спину тоже, берет его за руку. Поворачивается к нему, смотрит тепло и внимательно, прямо в стремительно наполняющийся водой глаза. — Мне показалось, что я смогу… — Стонет Сережа и прикрывает горящее лицо рукой. — Ты слишком торопишься. Я понимаю, хочешь «клин клином», но я не думаю что это хорошая идея. Я не хочу в один миг стать для тебя врагом. И тем более ничего не захочу с тобой делать, если ты будешь стремиться от меня спрятаться. — Я понимаю. Просто надоело уже… — Знаешь… — Олег кажется задумчивым. — Давай так. Ты вообще пытался сам себя приласкать? — Вдруг спрашивает. Сережа морщится. Ему неприятно касаться себя. Будто он прокаженный, больной смертельной болезнью, будто его тело и кожа отравлены. Он и представить это не может. — Попробуй как-нибудь, хорошо? — Я хочу, чтобы это сделал ты. — Я обязательно сделаю. Но сначала коснись себя, сделай себе приятно, я не смогу полюбить тебя если этого не сделаешь ты. Не наказывай свое тело, оно ни в чем не виновато. Оно просит ласки, я вижу. — Олег улыбается, касается пальцами его лица. — А потом я тебя вылижу, без рук, да? Как тебе нравится, как тебе приятно. Сережу ошпаривает. Он невольно вспоминает, как Олег может заставить его просить, без грубости, без ощущения чего-то неправильного, заставляя чувствовать себя открытым и беззащитным, чувствовать себя самым красивым человеком на земле. Просить сделать так ещё, ещё, жмурить веки от накатывающего волнами легкого стыда, от импульсов подкатывающего оргазма. Олег ловит выражение его лица и улыбается совсем открыто. Значит можно продолжить. Значит Сережа хочет послушать. — Уложу на живот, отведу в сторону твое бедро и медленно и мокро тебя расслаблю. — А потом? — Сережа замирает, перестает дышать. Его глаза загораются, а у Олега тяжелеет в паху от картины, так явно загоревшейся перед глазами. — А потом ты меня попросишь. Сережа психует и бесится, ходит сосредоточенный и злой. Он пытается себя «приласкать», как это называет Олег, но у него не выходит. Представляет разное перед глазами, но вообще не ощущает ничего. Ни капли возбуждения, только ненависть, только скребущее под кожей отвращение к себе. Перед глазами красное марево боли, рассекает кожу спазмами, не дает расслабиться. Перед глазами Игорь. Перед глазами реальность, в которой он не может коснуться любимого человека теперь без ужаса. Олег не пристает с расспросами, следит со стороны. И тоже этим раздражает. И тоже бесит. / Сегодня чуть холоднее, чем обычно. После улицы покрасневшие пальцы приятно покалывает от теплой воды, трещат дрова в топке. Олег напротив печки, смотрит в жерло, огонь окрашивает кухню в нуарный полумрак. Сережа упирается ладонями в металлическую раковину, смотрит на себя в зеркало. Он знает, что Волкову его здесь не видно, поэтому дает себе волю. Думает о том, как вообще теперь будет все. Олег появляется за спиной неслышно, оставляет поцелуй на шее, колется щетиной. На нем мягкая водолазка, от него едва-уловимо пахнет костром. Грудь теплая от нахождения у огня. — У меня не получается… — Тихо говорит Сережа. — Я не могу… — И что у нас не выходит, что мы прям такие расстроенные?.. — Улыбается и ведет подбородком по коже, трется, Сережу чуть отпускает гнетущее ощущение беспомощности. Он поднимает глаза, видит Олега в зеркале рядом с собой. Чувствует, как он дышит. Олег кладет ладонь ему на живот, гладит кончиками пальцев, рисует узор. Сережа видит в зеркале, как его зрачок заполняет радужку, делая и без того безумные глаза почти черными. — Ты такой красивый… — Шепчет Олег, не отрывая взгляда. — Ещё… — Говорит Разумовский на грани слышимости. — Очень красивый… Я никого красивее не встречал в жизни. Сережа невольно подается назад и проезжается ягодицами по его паху, чувствует его возбуждение, Олег всегда заводится с пол-оборота. Сереже не страшно. Он отмечает, как становится жарко и душно в комнате. — Можно?.. — Еле слышно спрашивает Олег, поддевая ткань кофты. — Да… И он прогибается в пояснице, когда горячая сильная рука прижимается к его животу, ярко, Сережу пробирает, Олег чуть притирается к нему пахом. — Я потрогаю тебя? Сережа кивает и прикрывает глаза, сжимает край раковины до побелевших костяшек, когда Олег сжимает рукой его член. Гладит следом, ведет вниз. Чуть прикусывает резцами кожу на шее, следом ведет губами. — Все у нас здесь получается… — Шепчет на ухо, и у Разумовского подкашиваются колени, как становится приятно и хорошо, как жарко. Он чувствует, как подрагивает рука Олега, и его мажет по сильной груди, ведет от ощущения чужого желания, ведет от его горького запаха дыма. Волков широко лижет ему шею и медленно ведет бедрами, потирается о него. Он всегда такой яркий, обезумевший от желания, но надежный и аккуратный, не позволяющий лишнего. Окутывает жаром теперь всего, до кончиков пальцев. — Давай руку, Сереж… — Тихо просит, и парень послушно тянется ладонью вниз, к своему члену. Вздыхает и тихо стонет от того, как мокро, лицо в миг обдает краской, он уверен что краснеет, и что Олег смотрит в зеркало, ведь ему так сильно нравится испытывать его, заставлять его смущаться и смотреть на это. Волков рычит коротко, абсолютно не по-человечески, куда-то в изгиб шеи. Пробирает мурашками. Сводит все внизу. Сережа не замечает, как полностью растворяется в этом, позволяет волнам утянуть его на дно. Прямо вглубь треска костра и сильного тела сзади него, вглубь собственной пустой головы, где ничего не существует кроме влажного тяжелого дыхания на его коже. Олег сжимает его руку чуть сильнее, и Сереже хватает всего несколько движений, чтобы совершенно для себя внезапно кончить настолько сладко, что закладывает уши, а сердце бухает гулко где-то под полом. Ноги дрожат и не держат. Ноги отказываются стоять, и Разумовский тянет Олега за собой на пол. Откидывается ему на грудь теперь всем весом. Его лицо взмокшее и горячее. Он настолько сильно его любит, что даже не может в это поверить. — Странная хуйня… — Говорит невпопад и смеется следом. — Что? — Олег улыбается, держит руку на весу, ждёт, пока Сережа насидится. От двери ощутимо веет холодом, жар спадает, утекая в щель на улицу. Волков лениво подкапывает носом и тянется к его губам. Целуются медленно, с перерывами на вдохнуть. — Пиздец, столько лет, а я обкончался как подросток. Я слишком сильно по тебе соскучился. Два раза потерся и вот оно. — Олег смеется, и Сережа почти счастлив. Он не думал о Громе целых пятнадцать минут. — Я же сказал, что хочу, чтобы ты это сделал. — Может ты и прав. — Жмет плечами. — Но тем слаще же? — Целует в висок. — Это точно… — Сережа расслабленно трется о него головой. — Это, конечно, все очень хорошо, но может ты выпустишь меня? У меня нога затекла, ампутируют, нахер я тебе калекой не сдался. Сережа смеется в голос. Легко. Закатывает глаза. И на следующий день, сидя возле дома в беседке на твердой, нагретой уже телом лавке, Разумовский чувствует мучительное желание облокотиться на него, положить на крепкое плечо голову. Это такое явное ощущение, что пробирает до костей. Он удивленно ведет головой на немой вопрос, когда Олег поворачивается к нему, и замечает, что что-то не так с этим утром. Глаза что-ли у Олега совсем по-другому блестят, и улыбка красивая пиздец, ебейшая просто, лучшая в мире, и пахнет от него его сигаретами просто умопомрачительно. Он аккуратно кладет голову, и Волков расслабляется, выдыхает, будто только этого и ждал. И вдруг поворачивает голову, заведомо туда, где ничего нет, к дороге, напрягается, натягивается, коротко говорит, командует резко: «в дом, живо». Сережа слушается безукоризненно. Сразу омывает горячей водопроводной паникой, захватывает внутри все. И когда рука тянет на себя входную дверь, дергает замок, он слышит шум колес о гравийку, скрип снега, и то, как наверху щелкает затвор пистолета металлом о металл. Ступенек, кажется, не десять, а сто. Он думает что-то типа: «да почему бля…», «ну какого хуя-то»? И руки начинают подрагивать, обхватывая деревянные перила. С ходу Олег сует ему пистолет. Сережа слишком долго смотрит на него, будто не узнает, хотя стрелял из него уже несколько раз. С Олегом, конечно, сам не брал, поэтому и смотрит вопросительно, но вопрос отпадает сам собой когда Волков передергивает затвор и протягивает ему ещё раз. Сережа берет пистолет и окончательно понимает, что их маленькому миру пришел пиздец. В дверь никто не стучит, она просто вылетает в холл, выбитая чужой силой. Кто-то что-то кричит, насчет того, что они задержаны, Серому не разобрать почти, он смотрит на Олега, скажи, что все будет хорошо, ну пожалуйста, но Волков быстро и четко достает из-под дивана большую спортивную сумку, Разумовскому кажется, что это занимает целые минуты, все замедленно из-за скребущей серой паники. В жизнь возвращается ощущение времени, когда Олег тянет его за руку к себе и открывает вынутый из сумки ноутбук. Коротко быстро сообщает что код до безумия простой, активируй и введи четыре цифры. Серый запоминает ноль один ноль один, будто это самая сложная в мире формула, но смотрит на Олега и пытается, пробует помахать головой, я не могу, не заставляй меня, я не хочу, они же живые люди, как так Олег?.. Волков берет его руку в свою и крепко сжимает, возвращает его в реальность, и наконец, одними губами произносит «Все хорошо, Серый, ты чего?» Улыбается. И заходит за него, отводит его бережно ладонью. Стреляет сразу несколько раз в проем, скрывается за стеной. Стреляет ещё. Звук слишком громкий, звук бьет изнутри, бьет по перепонкам, а кажется и по бледному холодному лицу. На каждый выстрел глаз дергает. Олег спокоен. Олег убивает людей прямо перед ним. Сережа тянет руку к ноутбуку. Ноль один ноль один. Или? Один ноль? Ноль один. Точно. «Какие нули, Разумовский, ты что серьезно собрался это делать?» — спрашивает внутренний голос, и Сережа тянет крышку вверх. Пока Олег стреляет ещё, перезаряжает магазин, и снова летят выстрелы. Кто-то внизу хрипло стонет, Олег разочарованно нервно щелкает зубами. Громко. Как зверь. Сережа берется за код, действительно очень простой. Пальцы упрямо не хотят вводить нули. Олег смотрит на него, поворачивается, и Сережа жмет на кнопки. Жмет «принять». Ждёт взрыва, но ничего не происходит. Олег подбегает почти, хватает его за локоть, больно и крепко, тянет вверх с колен, пошли, коротко смотрит на экран и кивает. Или себе или ему — не ясно. Сережа просит себя собраться, старается, хмурит брови, но срывается на хриплый стон, писк, когда перешагивает труп полицейского на ступеньке, залитой кровью. Все вообще заляпано, окроплено каплями, везде кровь. Пахнет металлом, кажется, его сейчас стошнит. Воздух взрывается свежестью в лицо. Сережа жмурится от света, от отражающегося в искрах снега ядерного блеска. Олег тянет его к машине. Открывает перед ним дверь и буквально заталкивает в салон. На колени кидает ноутбук. Разумовский боится от чего-то прикасаться к нему, ему мерзко. Он трет пальцы друг о друга, выдыхает облегченно, когда Волков садится за руль и жмет газ в пол. Сережа вскрикивает прямо перед закрытыми воротами, пригибается по-идиотски, будто его это спасет, когда крепкая морда старого крузака их прорывает и сносит в сторону. Вместе с человеком в форме. Разумовскому кажется, что это не по-настоящему, только Волков рядом заземляет. Обещает, что это теперь реальность, что это теперь так будет всегда, Сереж. А чего ты хотел?.. Они едут слишком быстро, Волков слишком резко поворачивает, Сережу сносит, но он держится за кресло до боли в руке. Понимает слишком поздно, почему Олег так несется, только когда стекло за его спиной выбивает взрывной волной. И на несколько мгновений весь мир затихает. Просто гаснет. Сережа думает, что звуки никогда больше не вернутся. Ему страшно обернуться. Страшно посмотреть назад. Уже и не надо, в этом нет никакого смысла, там ничего больше нет и никого. Он смотрит на Волкова. Тот показывает пальцем на свое ухо и мотает головой о том, что тоже ничего не слышит. Сережа успокаивается. И звук начинает возвращаться. Он слышит, как заполняется голова шумом шин о снег и ветки, проебал, как заехали куда-то в лес, вокруг деревья, по металлу обшивки что-то бьет нещадно и шелестит. Крузак ревет, вызывая все свои обороты. Эти люди мертвы. Олег им его не отдал и сам не дался. Он достает из кармана кнопочный телефон и набирает номер на память. «Координаты… ноль там, никого… пара часов есть… я с Серым… завались…» — начинает слышать Сережа, и черт тянет его посмотреть вниз, прямо туда, где у Олега на боку залито рубиновой кровью. Он прижимает свою ладонь, и сквозь пальцы течет, виновато поворачивает голову на Серегу, жмет плечами. Улыбается криво, ломано, не по-настоящему. «Пара часов есть». Он что ахуел?.. — Олег… — Ща-ща, Серый, встанем где-нибудь… Где потише… — Неопределенно отвечает Волков. Зачем встанем, Сережа не понимает, но до него очень быстро доходит, когда Волкова приходится подхватить под руку, держать почти на весу, он тяжелый, как валун, у Сережи спина в миг покрывается потом. Он лихорадочно понимает, вдруг что, далеко он эту тушу не унесет на своих двоих. Сам Волков идет очень плохо, почти не идет, дышит с хрипом и треплет ослабшей ладонью по волосам, голове, нежно и быстро. Валится спиной на заднее и закрывает глаза. Сережа слишком резко хватает на себя, Волков стонет, полегче. — Там сумка в багажнике, в сумке аптечка, бутылка водки, неси сюда. Нож под сиденьем, тоже неси. Разумовский сдирает до крови руку, пока скребет по тяжелому железу, открывая. Водка не замерзла, зачем водка, не ясно, но неси — так неси. Водку Олег открывает и заливает в себя несколько крупных глотков. Задирает себе кофту, Сережу мутит от зрелища, как густая кровь толчками стекает на черную кожу обивки. — Че, плохо все? — Спрашивает, и Сережа неопределенно, по-птичьи клонит голову. — Надо пулю вытащить, Серый. Его глаза расширяются, и весь он подбирается, машет «нет». Я же не могу. Но заведомо знает, Волков здесь и останется, если не вытащить. Мирится с этой мыслью и открывает аптечку. — Давай бинты распакуй, марля может есть, че есть? — Есть бинты. — Пойдет. — Хрипит, опять глотает водку с бутылки. Жмурится. И вдруг обливает рану и кричит в голос. Сереже хочется крикнуть в ответ: «бля, да что ты делаешь-то?», но он понимает, что тот делает. Берет нож из Сережиных рук, обливает его тоже. Приподнимается, смотрит на рану, включает на телефоне фонарик и дает Сереже, держи. От света рана ещё хуже, ещё страшнее, тошнота подкатывает, но Разумовский усилием глушит ее. Олег режет края, стискивает зубы, но все равно, крик прорывается. Рука ходуном. Волков тяжело откидывается на сиденье, пытается отдышаться. — Доставай, Сереж, она прямо вот здесь… — Хрипит. — Блять, Олег, это пиздец! — Да, да, пиздец, доставай, Серый. Я готов. Руки сполосни только. Разумовский льет из стекла на ладони, ранки и ссадины щиплет, но он не издает ни звука, Олегу больно, Олегу сейчас очень больно, ему нужно помочь. Нужно засунуть свои толстые пальцы прямо ему в мясо. И достать пулю. Металл пули колет ему подушечки пальцев. Теплый, согретый Олеговым телом. Разумовский хочет ему показать, я достал, но когда поднимает глаза выше, Олег лежит недвижно. Сережа бросается проверять пульс, истерично вскрикивает, матерится, когда под пальцами слабо бьется. Звонит телефон. «Ну, привет, волчья ягодка, я уже здесь, вы не перемещались с периметра?» «Че, Волков, вырубился уже? Слабый совсем стал» — говорят в трубке. Сереже не понятно, ничего сегодня не понятно, он злится, жмет размотанный бинт к ране, окрашивает его в красный, прижимает телефон плечом, слушает, что говорит ему голос. «Рану зажми покрепче и никуда не уходите, я вас нашел». / Сережа рисует напротив окна, свет струится по холсту, кружит солнечным зайцем, мажет акрил, греет ему спину. Он снова измазал пальцы в белой краске, не отмоется ещё несколько дней, да и плевать. Он хмурится. Красит ещё слой, мажет сухой кистью сверху. Зажимает зубами сигарету и кто-то подносит ему зажигалку. Сережа поднимает глаза на Олега, тянет в себя, отнимает сигарету от губ, улыбается легко. Волосы чуть отросли и теперь их можно собрать в хвост, но не все, только часть. Часть так и мешается в глаза, щекочет щеки, дрожит на сквозняке и теплом свете. — Я долго спал? — Хрипло после сна спрашивает Олег, тянет к себе его руку, затягивается его сигаретой сладко, прикрывает глаза. — Пару часов. — У Сережи голос тоже хриплый, тихий, ему надоела громкость. Тишина, окутанная этим светом из огромного окна ложится потрясающе правильно, намного лучше, чем краски на холст. Олег садится к нему на пол, пододвигается, касается согретым телом, расслабленно, укладывает вихрастую лохматую голову ему на плечо подбородком. Сережа фыркает, когда крупные ладони ползут по ребрам, сквозь тонкую белую футболку особенно ощутимо. «Олеж, мешаешь» — шепчет, но беззлобно, уголки губ ползут вверх, щекотно, касается его щекой, дай мне пару минут закончить. «Рисуй-рисуй, я молчу же…» — улыбается сам, приподнимает ткань футболки и ведет ладонью по животу. Более требовательно. Более крепко. И Сережа обмякает, расслабляется в его руках, оплетенный им, как растением. Сопит недовольно, но ойкает и жмется к нему невольно, когда тот кончиками пальцев обхватывает сосок, трет между ними, и пробивает разрядами электричества, щекочет, поднимает тихую внутри бурю, холст он не закончит. Целует в шею. Мягко ведет по ней носом. Сережа наклоняет голову медленно, прикрывает глаза. Олег улыбается в поцелуй, довольный таким исходом, Разумовский затягивается сигаретой в крайний раз и тушит. Сам откидывается назад, заводит за себя руку и зарывается Олегу в волосы, гладит, зачесывает, касается пальцами кожи. Волков пальцами поворачивает его лицо к себе и тянет в поцелуй. Сережа отвечает, подается бедрами под накрывшую его пах крупную ладонь. Он сходит с ума по его рукам, такие бы на бедра, на талию, сжать, погладить, обхватить, они всегда приятно горячие, кожа чуть грубая на ладонях, и Волков удивительно прекрасно с ними справляется, заставляет их быть нежными, иногда едва касаться, как сейчас, когда хотелось бы сильнее, совсем немного крепче, но Олег всегда ведет, всегда решает сам. «Олеж…» — стонет Сережа, и он понимает, приспускает его белье, гладит член, целует рядом с кадыком, наклонившись, более требовательно, обхватывает его ладонью, и Разумовский ощущает, как приливает к паху волнами кровь, рывками обжигает, гнется навстречу ей. Отзывчивый и мягкий. — Такой хороший, Сереж, такой красивый…. — И на этом «красивый» Серого всегда подкидывает, всегда покрывает мурашками, ему так хотелось быть для Олега красивым и он стал. — Сейчас посажу тебя на себя, станет совсем жарко и приятно, хочешь?.. — Хочу… — Умничка. Помнишь правило, да? Если чувствуешь, что не можешь больше, говори. Обязательно мне говори. Он напоминает об этом каждый раз, зная заведомо, что Серега может постесняться и перетерпеть. Забить глубоко внутрь, унять дрожь страха, внезапно накатывающую ни с того ни с сего, но Олегу это не нужно. Ему нужно чтобы с ним всегда было только хорошо и не жутко, не неприятно, не больно. — Я скажу, Олег, все нормально, я помню. — Плывет совсем, закусывает губу и вздыхает. Сам тянется за поцелуем, сам тянет на себя его руку вместе с зажатой между пальцами футболкой, сними. Ему нравится, когда Олег раздевает его сам, нравится, когда спрашивает, когда заботится, прячет острые свои зубы, когда он с ним ласковый и надежный. После того взрыва Волкова шили в какой-то обшарпанной хате в Выборге, с закрытыми пленкой стенами. Сережа понимал, что какая-то нелегальная хуйня, но и в больницу никак. Там их навсегда разлучат, раскидывают по разным камерам, и он больше никогда не сможет с ним уснуть, переплетаясь конечностями. Поэтому молчал опять. Молча смотрел на высокого двухметрового блондина, поднявшего Олега на руки, будто тот ничего не весит. Подмигнул и улыбнулся как-то странно, на одну сторону, Сережа не изменил выражения лица. На руках все еще горела кровь Олега, в ушах все еще стоял треск и белый шум, одно ухо так и осталось на несколько дней заложенным, пока он ночевал у старого дивана возле спящего Волкова. И ни на минуту не хотел отходить, вдруг тихое хриплое дыхание перестанет, вдруг он повернется к его лицу стороной, которая не слышит, и проебет этот момент. Высокий блондин даже не хмурился, смотря на него, скалился только и качал головой. Один раз сказал что-то типа: «чем он тебя заслужил?», но Сережа не стал ему отвечать. И только когда Волков открыл глаза, истерика, словно тошнота, наконец, подкатила, и Сережа стыдно горько расплакался, бесшумно, только слезы текли по бледным щекам. Олег с усилием поднял руку, чтобы провести по его лицу, стереть. «Тебя тут никто не обижает?» — спросил и вырубился, уснул опять. Высокий человек сказал что это нормально, что пару дней так и будет, поэтому Разумовский все эти дни угрюмо дремал, не давая себе провалиться в сон глубоко. Вдруг проебет. Вдруг опять останется без него. Теперь же все более чем хорошо. Они больше не в России, их больше нет, исчезли, сгинули, никакого Разумовского и Волкова, никакой полиции и преследования. Олег поднимает Сережу с пола, заправляет выпавшую из небрежного маленького хвостика прядь за ухо, убирает с лица и наклоняется поцеловать. Когда Сережа оплетает его руками за шею, подхватывает ладонями на себя, игриво кусается, улыбается снова на то, как Разумовский тихо стонет, и это тоже потрясающе красиво. Сережа прижимается коленями к его бокам, оплетает и держится сам, хотя его держат и можно расслабиться, обнимает, чувствуя как горит тело Олега, прикрывает глаза, выдыхая, когда его опускают спиной на простынь. Волков смотрит снизу вверх, разглядывает его лицо, целует щеку, целует выше брови, ведет ладонями по бокам, груди, задевает соски и смотрит, как парня дергает, как выгибает, ему на это приятно смотреть. Спускается поцелуями к животу, гладит его рукой и стонет тихо сам, размазывая терпкую прозрачную его смазку по розовой головке большим пальцем. — Не царапаю? — Спрашивает, и голос его звучит низко, хорошо, хрипло, Сережа машет головой, вообще нет, продолжай. И Олег продолжает, ему нужно одно слово, подтверждение, кивок или стон, он все понимает, когда можно, а когда нет, когда видит его лицо перед собой. Старается делать так, чтобы видеть. В прошлый раз, когда он повернул Сережу к себе, когда слишком резко крутанул и завел выше бедро, забылся в страсти, не посмотрел. Ошпарило кипятком, заколол под сердцем испуганный его шепот: «Олеж, не делай больно, прошу…». Накрыл покрывалом Сережино тело, обнял сверху, просил прощение. Никогда более не захотел этого слышать, никогда, только не он. Только не от его действий. Продолжает, спускается губами на нежную кожу на бедре, на внутреннюю сторону, гладит размашисто ладонью колено, отводит аккуратно, Сережа стесняется и бездумно сводит ноги, Волков думает, что стесняться тут нечего и лижет языком пятно витилиго на его ноге, целует следом, сухо гладит его между ягодиц пальцами. Сережа нетерпеливо стонет, облизывает губы. Выгибает поясницу на касание Олеговой ладони к ней, расслабляется, запрокидывает голову, когда нежного места касаются языком. Мокро и тепло. Подбирается весь, но Волков жмет большим пальцем под коленом, расслабься, Сереж, этого сейчас не нужно, и Разумовский слушает, медленно обмякает, позволяет языку скользнуть более нетерпеливо, чуть сильнее. От давления клубится внутри, искрит, ещё, пожалуйста, сделай так ещё. И он просит. Заливается красным весь, так и не принял за норму сообщать о своих желаниях. Просит тихо и замолкает, когда Олег проникает внутрь пальцами, густо залитыми смазкой. И тогда он уже стонет в голос. Даже громче, чем планировал, хотя спланировать такое очень непросто. Стонет и жмет голову в подушку. Стонет снова и кусает губы, жмурится, когда Олег ритмично медленно берет его пальцами, сдвигает, знает, куда надавить, чтобы ему совсем стало хорошо. До одурения сладко. Становится даже как-то быстро. Олег целует его губы, несильно кусает, сам дрожит, сам на исходе уже, мало кто останется в здравом уме однажды увидев Разумовского в таком свете. Смотрит игриво, к него ярко горят глаза, зрачок черный круглый, как луна, и сам он весь горит так сильно, что Сережу тоже бросает в пот. Волков забрасывает его бедро себе на поясницу и прижимает рукой. Притирается медленно, и Сережа чувствует как сильно он возбужден, твердый, как сталь, и горячий, как в лихорадке. Бодает его шутливо лбом, мол, останови меня, или позволь уже продолжить, и Сережа тянет его на себя. Олег медленно входит, скользит по смазке внутрь и выдыхает. Прижимается лбом к его, взмокшему. Сережа нетерпеливо подается навстречу, стонет на выдохе, замирает. «Тише…» — шепчет Волков, — «не торопись, привыкни»… Сереже хочется сразу все, слишком сильно внутри горит, распирает стенки, давит слишком хорошо, ему нужно всего несколько движений, всего-ничего, ну, что, жалко что-ли? Вместо этого Олег входит глубоко, останавливается, гладит дрожащее бедро. Целует его куда-то под глаз, смазывается, и начинает двигаться, подкладывая ладонь под поясницу, зная, что Сережу сейчас выгнет до хруста костей его бедного позвоночника. Улыбается, вжимаясь в его шею губами, когда так и происходит. Тянет его рукой на себя, приподнимает, меняя угол, и Сережа вскрикивает. Глотает шумно. Стонет уже совсем нетерпеливо и сжимает очень сильно его плечо, почти больно. Олег движется быстрее, не так глубоко, специально прижимая его к себе, чтобы было давление. Вот так близко к телу он кончает особо сильно, с дрожью и стонами, с царапинами на Олеговой спине. Сережу давит чужим напором куда-то за пределы этой вселенной, в голове, наконец, блаженная пустота. Он чувствует, как колется щетина, совсем легко, испускает крайний громкий стон, и его заворачивает, накрывает волнами оргазма. Будто так и было, будто ничего не было. Олег добивает его аккуратно, несильно толкаясь, глубоко, и сам обнимает его слишком крепко. Когда кончает Олег, нужно перетерпеть слишком крепкие тиски его объятий, хотя это волнительно, ощущать чужую силу. Сведенные ноги покалывает, но Сережа расслабленно смотрит, подставляет мягкие губы для поцелуя, все хорошо, успокойся, угомонись, зверь, я здесь, и я твой.