Лучшее из худшего

Кемпу не зря показалось, что он узнал этот голос. Узнал сразу, никого перед собой не видя, ничего еще толком не понимая… Но поначалу это казалось случайностью, эхом памяти, просто совпадением, похожестью. Пока Гриффин не сказал ему, что это в самом деле он. Словно издеваясь, он спросил: «Вы наверняка помните альбиноса с красными глазами?». Конечно, разумеется, он помнил. И вовсе не потому что, увидев раз столь экстравагантную внешность, ее можно было так легко забыть. Скорее уж, он удивлен, что Гриффин помнил его. Едва ли он мог запомниться кому-то в той же мере. Он никогда не был столь выдающимся, или смелым в высказываниях, или гениальным в идеях. Но вот… Гриффин сказал ему, что считает его ум блестящим. Конечно, он уже давно зарекомендовал себя как скрупулезный, методичный ученый — и кое-чего, несомненно, тоже добился, — но странная, мимолетная похвала от этого бунтаря, ныне бродяги, даже, пожалуй, безумца… она почему-то заимела вдруг в его глазах особенный вес. Гриффин произносил и другие невероятные слова. Например, о том, как он рассчитывал на Кемпа. Как тот произвел на него неизгладимое впечатление раньше — и как он верил в его способности сейчас. Черт возьми, он даже собирался сделать его своим сообщником… да, именно сообщником в преступлении — это и было прискорбнее всего. Именно это и остудило Кемпу голову, уже почти вскруженную этими признаниями. Прошлые связи прошлыми связями, но это самое прошлое было очень, очень давно… теперь он уже прочно существовал в настоящем и не мог отмахнуться от него так просто. И это самое настоящее никак не могло позволить ему согласиться. В настоящем Гриффин был жестокосердным и готовым на все в наихудшем смысле… впрочем, ведь это было и в прошлом, верно? Просто Кемп был слеп тогда — возможно, от восхищения этим странным человеком, но все-таки прошли года — и он прозрел. Предложи Гриффин раньше свою ужасающую схему… наверное, и тогда Кемп не согласился бы, но, по крайней мере, задумался бы о ней чуть дольше. "Прости", — сказал он, потому что ничего иного не мог сказать. Гриффин его не услышал, он был уверен в том, что нашел своего верного подельника. Все это было отвратительно, и, наверное, тянуло на самое настоящее предательство; но не предательством ли было со стороны Гриффина втягивать его в свои жестокие схемы? Он пришел и попросил его о том, о чем не попросит ни один вменяемый человек. Что он ожидал в ответ?.. Одному богу… вернее, в случае Гриффина, одному дьяволу было известно. И почему же все-таки он выбрал именно его? Нужно ли было верить словам Гриффина про ум и научную смелость, или же правда была лишь в том, что Кемп был достаточно светловолос, чтобы на него в той или иной степени успешно могло воздействовать химическое снадобье, призванное превратить в невидимку? Но Гриффин не стал бы рисковать понапрасну — а значит, в самом деле верил в то, что Кемп встанет на его сторону. Это было гадко — то, какого мнения Гриффин был о нем. И то, каким Гриффин стал. И то, что Кемп собирался жестоко его обмануть. Не объект восхищения своего относительного недавнего прошлого, но жестокого преступника настоящего и будущего. Это не будет просто. И Гриффин, когда все поймет, наверняка разозлится так сильно, что обязательно попытается свернуть ему шею. Непременно попытается. Возможно, в глубине души Кемп даже сможет его понять и простить за это. Но вот только свою шею он ему не подставит. Но ему будет жаль, что так случилось. Впрочем, толку Гриффину от того, что Кемпу очень жаль? Умирая, он, должно быть, будет ненавидеть его и жалеть, что совершил роковую ошибку и доверился — просто потому, что не мог не довериться хоть кому-то, не в силах больше оставаться один на своем непростом пути… На своем, безусловно, страшном пути — Кемп прекрасно понимает это и сочувствует; он готов был предложить множество иных решений, но ни одно из них не устроило бы человека-невидимку. Кемп даже не успевает извиниться вслух перед его смертью, потому что смерть Гриффина оказалась для этого слишком сумбурной, слишком торопливой и слишком невидимой, так что стала очевидной, только когда проявилось его тело. Кемп никогда не был излишне сентиментален. Он не стал извиняться перед мертвецом, это было бы нелепо. И все-таки странное чувство поглощало его, пока он смотрел на раскинутые ноги и руки непривычного глазу белого цвета. Не просто сожаление о случившемся — скорее даже, о неслучившемся; о том, как все могло пойти иначе. Если бы Гриффин не отыскал способ сделать себя невидимым. Если бы, отыскав его, он пошел бы другим путем. Но тогда, вполне вероятно, они с Кемпом больше никогда не встретились бы и не вспомнили даже на мгновение былое. Что ж, дело было сделано, и Кемп уже чувствует, что кошмары будут преследовать его еще долго. Но это не будут кошмары, приправленные виной; по крайней мере, вина эта будет небольшая. Кемп знает, что у него, пожалуй, не было иного выбора. Не его упущение, что даже самый лучший выбор оказался столь ужасен.