Мясо для Гурмана

Излохмаченная кожа дивана под податливым телом мальчика издавала жалобный скрип, словно вторя его собственным приглушенным стонам. Щека Чонсана беспокойно скользила по засаленной поверхности, оставляя влажные дорожки пота и горьких слез. Каждое прерывистое дыхание обжигало пересохшие губы, смешиваясь с тихими, болезненными всхлипами, которые глухо поглощала пыльная, пропитанная чужой болью обивка. Кожу опалял лихорадочный жар, а ноющие ранки, словно посыпанные едкой солью, вспыхивали острой болью от малейшего движения, от любого, даже случайного прикосновения. Хрип вырвался из груди Чонсана – протест против чужой тяжести, против Гвинама, навалившегося всем своим весом. Жесткая рука мучителя, словно стальной капкан, покоилась на затылке юноши, беспорядочно сжимая спутанные волосы. Гнилостное дыхание, жаркое и отвратительное, струилось над самым ухом, мерзким электрическим разрядом пронзая все тело. В спертом воздухе клубился едкий коктейль из запаха крови, липкого пота и въевшейся, застарелой гнили – аромат безысходности и смерти. Гвинам издал хриплый, торжествующий смех, наслаждаясь каждой секундой этого мучительного триумфа, словно его извращенную натуру возбуждало не только физическое доминирование, но и ощущение абсолютной, безграничной власти над сломленным Чонсаном. Отчаянная, почти инстинктивная борьба за свободу не прекращалась. Чонсан слепо цеплялся за чужое тело, его пальцы судорожно царапали грубую ткань одежды, скользили по потной коже, оставляя лишь багровые полосы бессильной ярости. Удушливое ругательство, приглушенный стон – все тонуло в пыльном нутре дивана, когда ткань чужих брюк неприятно терлась о его бедро. Но все попытки были тщетны, каждое движение лишь усиливало хватку. Чужие пальцы, словно корни древнего дерева, все сильнее сжимали волосы, причиняя невыносимую боль, в то время как из гортани их обладателя вырывалось гортанное рычание, полное тошнотворного ликования. Гвинам словно смаковал каждую гримасу страдания, каждую слезу, бегущую по лицу Чонсана, утоляя свою больную жажду чужой мукой. Неистовый изгиб тела – последняя отчаянная попытка вырваться. Чонсан ощутил, как горячий, шершавый язык, словно кусок наждачной бумаги, скользит по разодранному, кровоточащему горлу. Влажный, отвратительный след холодел и лип на коже, напоминая о недавней жестокости. Совсем недавно этот мерзавец Гвинам с упоением чавкал, наслаждаясь хрустом оторванной плоти несчастного мальчишки, словно это было изысканное лакомство. И с ужасающей, леденящей душу горечью Чонсан понимал – он и есть этот деликатес. Живое, трепещущее мясо, которое этот монстр почему-то решил не поглотить сразу, приберегая для более изощренного, мучительного наслаждения. Силы кричать иссякли, голос сорвался, превратившись в прерывистый, жалобный скулеж, едва различимый под невыносимым бременем чужого тела. Перед глазами плясали болезненные, ослепляющие сполохи света, словно предвестники надвигающейся тьмы. В горле застрял огромный, колючий ком, перекрывающий дыхание, мешающий глотать, даже издавать слабые стоны. А тело… о, предательское тело! Оно отзывалось на мерзкие "ласки", исходящие сзади, посылая волны противного тепла, смешанные с тошнотой и животным, парализующим страхом. И в этот самый страшный момент, пригвожденный к грязному дивану, ощущая жар чужого дыхания и слушая торжествующий, издевательский смех, Чонсан с леденящей душу ясностью осознал: назад, к прежней жизни, к своим друзьям, он больше никогда не вернётся.

***

В спертом воздухе висел густой, затхлый запах уже въевшейся гнили и сырости – отвратительный смрад разрушенного мира, которым измученные ребята дышали полной грудью. Каждый вдох давался с трудом, тяжелый и прерывистый, словно они только что преодолели немыслимо долгую, изматывающую дистанцию. Где-то под ногами шуршала опавшая, пожухлая листва и сухое, ломкое под ногой тряпье, предательски хрустящее под каждым шагом. Раньше они инстинктивно избегали подобных мест, опасаясь привлечь внимание ненасытных мертвецов, но сейчас усталость, граничащая с полным изнеможением, и всепоглощающее отчаяние взяли верх над осторожностью. Зомби шумели где-то в отдалении, их механические, скрежещущие звуки лишь изредка доносились сквозь завывание ветра, напоминая о постоянной, невидимой угрозе, которая могла вырваться из теней в любой момент. — Я больше так не могу-у! — внезапно взвыл ДэСу, с наигранной бравадой, скрывающей истинное отчаяние, тяжело опустившись рядом с корявой, почерневшей от времени корягой у основания мертвого дерева. Его лицо раскраснелось от долгого, мучительного бега, одежда пропиталась липким потом, противно прилипая к телу, словно вторая кожа. — Я устал! Давайте хоть ненадолго передохнем! — — Замолчи! — сквозь стиснутые от ярости и страха зубы прошипел женский голос, донесшийся откуда-то сбоку. Это была МиДжин, ее лицо исказилось злобной гримасой. Она, как и все остальные, бросила испепеляющий взгляд на упитанного парня. — Хочешь, чтобы из-за твоей громкой болтовни сюда приковыляло еще больше этих тварей? — Очередная сухая ветвь под ее ногой хрустнула с угрожающим треском, словно ломались чьи-то кости. — Пожалуйста! Только если мы снова сорвемся с места и побежим, не ной потом, что отстал и потерялся! ДэСу лишь закатил глаза, безмолвно принимая очередную порцию язвительных упреков. Старшеклассница не лгала – его неуместная громкость действительно могла стать их погибелью. Он лишь молча кивнул, смиряясь с горькой правдой, шмыгнул грязным, распухшим от слез носом и отвернулся, прячась от ее осуждающего, испепеляющего взгляда. Окровавленный рукав его грязной куртки скользнул по щеке, заставляя поморщиться от отвратительного запаха – въедливой смеси крови, липкого пота и той самой вездесущей гнили, которая, казалось, намертво въелась в их одежду, в их кожу, в самое их естество. Сливаясь с заунывным шумом ветра в безлистных кронах деревьев, тяжелая, прерывистая волна измученных вздохов прокатилась по небольшой, жалкой толпе выживших. Каждый выдох был мучительным усилием, каждым вдохом они словно вбирали в себя смерть. Все они выглядели ужасно – грязные, измотанные до предела, их движения были замедленными, тяжелыми, словно каждое действие требовало неимоверных усилий. Отсутствие нормального сна на протяжении бесконечных дней и ночей, суровый, грызущий изнутри голод неумолимо сказывались на каждом, вытягивая последние остатки сил. Лица осунулись, заострились, под глазами залегли темные, болезненные круги, словно синяки от пережитого ужаса. Кости ныли при каждом шаге, голова гудела от хронического недосыпа и непрекращающегося стресса, но разум, собрав последние крупицы инстинкта самосохранения, оставался мучительно трезвым – лишь так у них оставался хоть крошечный шанс не стать следующей, безмолвной жертвой. Чего уж говорить об их ментальном состоянии – изломанном, хрупком, балансирующем на острой грани между полным отчаянием и безразличной апатией. И огромное, почти физическое желание – смыть с себя липкие остатки чудовищной гнили и фрагменты плоти, что прилипли к оголенным участкам кожи, въелись в пропитанную потом одежду. Хотелось смыть и тот неумолимый ужас, что подстерегал их на каждом шагу, предвещая верную, мучительную смерть в зубах голодных тварей. Где-то глубоко в ушах снова противно заскрежетала навязчивая галлюцинация, похожая на жуткое щелканье челюстей тех самых отродий, от которых они только что бежали, – фантомные звуки, которые перегруженный страхом мозг услужливо подсовывал, безжалостно напоминая, что опасность всегда рядом, невидимая, но смертельно реальная. МиДжин нервно топталась на месте, переминаясь с ноги на ногу, ее лицо выражало все ту же злобную, но теперь уже более вымученную, измученную усталостью гримасу. Она резким жестом подозвала ДэСу к себе, безмолвно шевеля искусанными губами – "пойдем-пойдем", подгоняя его вперед, словно боялась простоять на открытом месте еще хоть мгновение дольше. — ДэСу прав, — неожиданно раздался голос Чонсана, и толпа измученных, подозрительных глаз удивленно уставилась на него, казавшегося чуть более собранным, чем остальные. От этих слов изумилась и МиДжин, устало выдохнув. — Нам нужен отдых, но не здесь, — Мальчишка провел взглядом по поредевшей толпе, которая тут же заметно оживилась, обмениваясь робкими, но одобрительными взглядами. — Я редко бывал в этой местности, но, знаю где может быть безопасно, — продолжил он, его голос звучал уже чуть увереннее, обретая твердость. Солнце неумолимо клонилось к горизонту, предвещая скорое наступление тьмы, а значит, им нужно было действовать быстро, пока усталость окончательно не лишила ребят всякой бдительности. Это был загородный поселок, где когда-то беззаботно жили семьи с высоким достатком. Об этом красноречиво говорили добротные дома, которые даже в своем нынешнем, заброшенном состоянии сохраняли отпечаток былой роскоши посреди апокалиптического хаоса. Чонсан помнил, что улицы в этом районе обычно пустынны, а зараженных здесь немного, что делало это место относительно безопасным убежищем. Но даже при таком раскладе ребята решили перестраховаться, обезопасив себя по максимуму на всякий непредвиденный случай. Никто из них не хотел проснуться посреди ночи от леденящего душу скрежета чьих-то гнилых зубов, раздающегося прямо над ухом. Старый, добротный дом, который они выбрали наугад, скрипел под порывами ветра, словно заржавевшие петли на гигантской, давно не смазанной двери, но внутри пахло затхлой пылью и старой мебелью, и, что самое главное, было сухо и относительно тихо. Где-то на первом этаже с хлипким грохотом возились ребята – они торопливо загораживали вход в заброшенное здание, пытаясь создать хоть какое-то подобие баррикады, слабую защиту от внешнего мира. — Молодец, Чонсан-а, — тяжелая, но такая утешающая рука Сухека мягко опустилась на плечо мальчика, словно немой знак поддержки. Чонсан слабо улыбнулся в ответ на похвалу, ощущая давно забытое тепло дружбы, которое казалось утраченным. — Осталось только найти немного еды и воды, раз уж у нас появилось хоть какое-то подобие ночлега. — Я проверил холодильник внизу, но там, кажется, мышь повесилась от голода, — пропыхтел Генсу, поднимаясь к остальным на второй этаж, его голос звучал разочарованно и уныло. — Только пара сморщенных, сгнивших овощей и липкая лужа от протекшего варенья. Ничего съедобного. — Точно только сгнившие овощи? Может, там все-таки что-то было, а ты это просто тайком сожрал? — высокомерный, ядовитый тон Наён, словно удар хлыста, болезненно полоснул по ушам. Это гнусное предположение было особенно мучительным в их нынешней ситуации, ведь голод, разъедающий и постоянный, порождал не только физическую слабость, но и гнетущую злобу, всеобщую подозрительность, готовность растерзать друг друга за жалкие крохи пропитания. В маленькой комнате, которая должна была стать их временным убежищем, повисла густая, напряженная атмосфера, сквозь которую физически ощущался подступающий, клокочущий накал взаимной злобы. Кто-то из ребят одобрительно закивал, охотно поверив ядовитым словам Наён. Снова эти злобные, испепеляющие взгляды, направленные на Генсу, который выглядел одновременно обиженным, растерянным и униженным. — Мы поищем пропитание в других домах, — Чонсан поспешно разорвал эту гнетущую тишину, пытаясь погасить зарождающуюся искру конфликта, которая могла взорвать их и без того хрупкую группу изнутри. Голод и подозрительность были готовы перегрызть им глотки. Мальчишка ободряюще подхватил Генсу под руку, ощущая болезненное напряжение его сведенных мышц. — Я уверен, что Генсу ничего не ел втайне от нас, он бы никогда так не поступил. В других домах наверняка найдется хоть что-то, что можно съесть. — Его голос звучал твердо, хотя внутри он ощущал тяжесть огромной ответственности за их жизни. Край рукава его старой рубашки неожиданно натянулся, заставляя Чонсана обернуться. Это была Онджо. Ее обычно живые, лучистые глаза были неестественно расширены от тревоги, брови сведены в мучительном беспокойстве. — Ты уверен, что хочешь идти сейчас? — ее голос дрожал, словно осенний лист на ветру. — Вдруг там… зомби? — Она часто заморгала, судорожно сжимая его рукав, безмолвно умоляя остаться, не рисковать своей жизнью. — Онджо, все будет хорошо, — Чонсан попытался выдавить слабую, ободряющую улыбку, хотя собственное сердце уже бешено колотилось в груди от неясной тревоги. — Улицы совершенно пустые, тебе не о чем беспокоиться. — А если там будет… Гвинам? Опять. Стоило Чонсану услышать это зловещее имя, как его сердце на мгновение болезненно остановилось. В голове мгновенно всплыли мучительные, смутные воспоминания о том роковом дне в библиотеке и ужасных событиях на крыше школы. Было невероятно, как этот мерзкий, неуловимый тип всегда, совершенно внезапно, умудрялся находить Чонсана, словно мальчишка оставлял за собой невидимые следы, по которым его можно было без труда выследить. Тошнота подступила к горлу, как только в памяти всплыло искаженное, кровоточащее лицо Вандала. Чонсан замялся, его напускная уверенность дрогнула, словно карточный домик от слабого дуновения ветра. Он невольно отступил на шаг назад, его взгляд неосознанно метнулся к темному проему выхода, словно подсознательно ожидая увидеть там знакомую, пугающую фигуру. Но он тут же опомнился, почувствовав, как Генсу с нетерпением дергает его за руку с противоположной стороны, уже стоя одним ботинком на первой скрипучей ступени лестницы, готовый спуститься в зловещую темноту. — Что он забыл здесь? — Чонсан попытался придать своему голосу беспечность, которой совершенно не чувствовал. — Все будет нормально, не преувеличивай. — Он выдавил слабую улыбку, но нервозность предательски проскользнула в его голосе, выдавая его с головой. Онджо была ему дорога, очень дорога, особенно учитывая то, что она была его первой, чистой школьной любовью, теплым, ярким воспоминанием в этом мире гнили и отчаяния. Он знал, что обязан вернуться целым и невредимым, не только ради себя, но и ради нее, ради всех них. Поэтому ласково, но твердо отцепил ее дрожащую руку от своего рукава. На несколько долгих, мучительных мгновений повисло многообещающее молчание, наполненное невысказанными словами и робкими обменами тревожных взглядов. Эти взгляды говорили громче любого прощания, заменяли его, выражая больше, чем могли бы сказать любые слова. Старая половица под ногой Генсу жалобно скрипнула, когда тот в очередной раз нетерпеливо дернул его за руку, утягивая вниз, в зловещую темноту лестничного пролета. Нужно идти.

---

Разряженный, холодный воздух обдал потное тело в белой спортивной куртке – тело, которое уже давно перестало остро чувствовать обычный холод, но все равно невольно реагировало на резкие перепады температуры. Тело, принадлежащее Гвинаму, то и дело замирало посреди разрушенного, безжизненного пейзажа, словно чуткий зверь, пытаясь уловить такой желанный, такой особенный запах. Запах плоти. Особенной плоти. Уже который час, сгорбившись и волоча ноги, он бесцельно скитался по бесконечному, унылому лесу с обглоданными апокалипсисом деревьями, чьи голые, скрюченные ветви царапали свинцовое, равнодушное небо. Желудок яростно требовал хоть какой-то разрядки, сводило от мучительного голода, в то время как искаженный мозг болезненно плыл от мерзкой смеси запахов, которыми был пропитан холодный воздух. И все они были отвратительными, с примесью обычного тлена, кислого пота выживших и гнилостного смрада разлагающихся тел зараженных. Все, кроме одного. Та самая, дразнящая дорожка запаха. Она выделялась резко, мучительно отличалась от всего остального, прорезая вонючий хаос, словно яркий, манящий луч в кромешной тьме. Она будоражила его извращенные чувства, разжигала дикий, неутолимый аппетит, возбуждая не только голод, но и нечто более темное, более глубокое, первобытное. Это был запах Чонсана. Его запах. Последние бесконечные дни Гвинам был одержим одной-единственной, всепоглощающей целью – преследовать этого ничтожного мальчишку. Это было уже не просто слепое желание отомстить за потерянный глаз; это была хищная, неутолимая жажда, которая разъедала его изнутри. Его трясло мелкой дрожью – не только от клокочущей ненависти и злобы, но и от жуткого, сводящего с ума голода, который стал его постоянным, мучительным спутником в этом новом, извращенном существовании. В прошлый раз, на той проклятой крыше, он был так близок! Почти достал этого мальчишку, почти сокрушил его… Но в очередной раз все пошло наперекосяк, и он снова сорвался вниз, в бездну. Гвинам давно сбился со счету своих падений с высоты. Какое ему до этого дело? Он бессмертен. По сути, почти Бог в этом разлагающемся, умирающем мире. Бог, которого, тем не менее, раздирал жуткий, нечеловеческий голод, сводивший его с ума своей неумолимостью, в отличие от обычных, бесполезных зараженных, чьи жалкие попытки насытиться вызывали лишь презрение. Бог, который в очередной раз почти достиг своей цели и намеревался на этот раз действительно закончить начатое, не имея права на малейшую ошибку. Ни малейшего шанса на промах. Руки лениво покоились глубоко в карманах грязной, испачканной запекшейся кровью и прочей мерзостью спортивной куртки. Рот был небрежно измазан старой кровью, липкой и противной на вкус. Глаз – тот, что был безжалостно поврежден, – надоедливо ныл, временами издавая тихие, жуткие звуки, похожие на бульканье или хлюпанье где-то глубоко внутри глазницы, словно там копошилось что-то живое и отвратительное. В носу постоянно ощущался резкий, металлический запах собственной крови, отдающий неприятным привкусом железа во рту. Мерзко. Ноги размеренно, почти бесшумно ступали по пустому, заваленному гниющим мусором проулку, в который неотвратимо привела его эта манящая дорожка запаха. Она была его путеводной звездой в этом смрадном лабиринте, его навязчивой идеей, не дающей покоя. Насыщенность запаха в спертом воздухе не оставляла сомнений – он совсем рядом, его добыча близка. Запах Чонсана. Особенный. Неповторимый. Притягательный, словно запретный плод. И Гвинам ускорил шаг, превращая его в бесшумное, хищное скольжение тени по руинам мертвого города.

---

Чонсан осторожно перелез через покосившийся, хлипкий забор. Каждая гнилая доска под его дрожащими руками и ногами издавала мучительный скрип и предательски прогибалась, грозя обвалиться в любой момент, и он прилагал все отчаянные усилия, чтобы двигаться как можно тише, не привлекая внимания нежеланных, голодных гостей. Загородный дом, мрачно возвышавшийся за покосившимся забором, выглядел заброшенным и покинутым уже давно, но даже сквозь толстый слой пыли и следы разрушения проглядывал отпечаток былой добротности – крепкие стены, остатки изящных резных наличников, широкие окна, теперь слепые и темные, словно глазницы мертвеца. Мальчишка отчаянно надеялся найти хоть какие-то случайно уцелевшие запасы еды, хоть что-то, что поможет их измученной группе продержаться еще немного в этом аду. Внутри дома пахло затхлой пылью, сыростью и запахом давно покинутого жилья, смешанным с чем-то еще… неопределенным, но вызывающим неприятное предчувствие. Он уже находился на приличном расстоянии от их временного, ненадежного пристанища, где в отчаянии оставил измученных ребят. Он договорился с Генсу, что тот проверит несколько ближайших, менее подозрительных домов, а сам, с тяжелым сердцем, углубился подальше в безлюдный поселок, в слабой надежде, что в более отдаленных местах могли случайно сохраниться хоть какие-то забытые припасы. К счастью, пока ни в одном из обследованных им мрачных жилищ он не встретил ничего живого, кроме шустрой кучки тараканов, которые при его внезапном появлении мгновенно растворялись в непроглядной темноте, и нескольких огромных, мерзких пауков, терпеливо плетущих свои липкие сети в заброшенных углах. Искать хоть какую-то еду в сгущающихся сумерках становилось особенно тяжело – каждый осторожный шаг приходилось тщательно выверять, каждый случайный шорох заставлял и без того измученное сердце болезненно замирать в груди. Он тихо пробирался по заброшенным комнатам первого этажа, стараясь скользить вдоль обшарпанных стен, касаясь их кончиками дрожащих пальцев. Заглядывал в пустые, разграбленные шкафы, проводил рукой по покрытым толстым слоем пыли полкам в тщетной попытке найти хоть что-нибудь съедобное. И вот, на кухне, почти полностью опустошенной мародерами, его ждало маленькое, совершенно неожиданное чудо: запыленная пачка печенья, спрятанная, видимо, кем-то в панике, и, к его неимоверному облегчению, две запечатанные, нетронутые бутылки с чистой водой. Это была не просто случайная находка, это был слабый, но такой яркий луч надежды в сгущающейся кромешной тьме. Молния на его стареньком, потрепанном рюкзаке восторженно взвизгнула, когда он осторожно расстегнул ее. Аккуратно, словно величайшую драгоценность, он бережно уложил туда найденную пачку печенья и прохладные бутылки с водой. Внутри уже лежали пара других скудных трофеев, найденных ранее – помятая пачка сухого рамена, маленькая, поцарапанная консервная банка с тушенкой и что-то еще, не слишком аппетитное на вид, но дающее хоть какой-то шанс на выживание. Чонсан облегченно выдохнул, чувствуя, как часть тяжелого бремени ответственности спадает с его измученных плеч. Он поудобнее перекинул лямку рюкзака. Нужно было немедленно возвращаться. Ребята ждали его в темноте. В тот самый момент, когда он собрался сделать осторожный шаг к выходу, скрип старых половиц, донесшийся из глубины дома, заставил его насторожиться и мгновенно замереть, словно статуя. Сердце болезненно пропустило удар, замерло в ледяной тишине груди, а затем бешено заколотилось, словно пойманная в клетку птица. В голову тут же хлынул мутный поток настороженных, панических мыслей, заставляя похолодеть спину. Глаза сузились, отчаянно пытаясь различить хоть малейший признак движения в густой, почти непроглядной темноте. И тогда он почувствовал это. Знакомый, тошнотворный смрад мерзкой гнили достиг его обостренного обоняния – отвратительный запах разложения, смешанный с чем-то едким и неправильным, животным. Воздух вокруг внезапно стал ужасно тяжелым, липким, словно наполнился густой, вязкой водой. Каждый последующий вдох стал тихим, прерывистым, давался с огромным трудом, лишь бы не издать ни малейшего, предательского звука. Он напряженно уставился на темный дверной косяк, откуда донесся подозрительный скрип, ожидая увидеть там что угодно – тень, движение, чью-то искаженную фигуру. Но из-за угла показалось… ничего. Пугающая пустота. Где-то совсем рядом, прямо под его дрожащими ногами, шустро пробежала юркая мышь, издавая едва слышимый, царапающий тишину шорох, и тут же бесследно растворилась в непроглядной темноте. Это она, судя по всему, и была виновницей того первого, насторожившего его скрипа. Мальчишка слабо, прерывисто выдохнул, отчаянно пытаясь вернуть контроль над сбившимся дыханием. Волна ледяного напряжения медленно отступила, но лишь на краткое, обманчивое мгновение. Воздух оставался по-прежнему тяжелым, давящим, словно предвещая беду, а тишина, наступившая после мимолетного шороха мыши, была до того мертвой, неестественной, словно зловещее затишье перед самой страшной, разрушительной бурей. В груди затеснилось тяжелое, липкое предчувствие неминуемой беды, от которого невозможно было избавиться, как ни старайся. Спина мгновенно покрылась ледяными мурашками. Отвратительный запах гнили никуда не исчез. Он не рассеялся, как отчаянно хотелось Чонсану. Наоборот, он становился только отчетливее, ближе, острее, словно его источник находился прямо за его спиной. И тут, из самой темноты, раздалось тяжелое, прерывистое дыхание, наполненное клокочущей злобой. — Нашёл… Тело сковала новая, ледяная волна парализующего страха, прежде чем Чонсан успел хоть как-то отреагировать, дернуться или издать хотя бы слабый крик. Чужое низкое рычание было до болезненных спазмов знакомым. Это был Гвинам.

-

Убежать снова не вышло. Холодные, цепкие пальцы Гвинама, словно когти хищной птицы, впились в затылок Чонсана, безжалостно тянули за волосы, заставляя подчиниться его воле. Прикосновение острых зубов к нежной коже шеи заставило и без того бешено колотящееся сердце болезненно пропустить удар. Из сдавленной груди Чонсана вырвался мучительный вскрик. Болезненный, полный животного ужаса, пропитанный чистым, неразбавленным страхом. За эту мимолетную слабость он тут же жестоко поплатился. Чужая, сильная рука мгновенно накрыла его дрожащий рот, заглушая крик, превращая его в жалкое, булькающее мычание. По одежде, плечам и спине тут же стала растекаться липкая, обжигающе теплая кровь. Через мгновение он почувствовал нестерпимую, рвущую боль и услышал этот ужасный, влажный хруст – прокушенную плоть безжалостно оторвали. Глаза мальчишки защипало от внезапно подступивших, жгучих слез, смешивающихся с леденящим ужасом. Кожа на шее словно горела в адском пламени. Вырваться из этой зловещей, смертельной хватки он смог лишь тогда, когда Гвинам сам, совершенно неожиданно, разжал свои костлявые пальцы и грубо толкнул его куда-то в непроглядную темноту. Чонсан, потеряв равновесие, полетел назад и с глухим, болезненным грохотом приземлился на холодный, жесткий пол. Старая мебель вокруг него задрожала, словно вторя содроганию его собственного истерзанного тела. — Я так давно не ел по-настоящему, Чонсан-а… — пропихивая окровавленный кусок плоти глубже в свою ненасытную глотку, промычал Гвинам. Звуки его чавканья были влажными и отвратительными, но он не испытывал ни малейшего отвращения. Наоборот. Ему не понадобилось много времени, чтобы наконец проглотить свою мерзкую добычу. Из его разорванного рта вырвался блаженный, животный вздох, полный странного, извращенного удовольствия. — Ты чертовски вкусный, знал об этом? — огромный, искаженный силуэт Гвинама зловеще возвышался над съежившимся от ужаса мальчишкой, который лежал, скорчившись, на холодном полу, изредка издавая тихие, болезненные стоны от острой, пульсирующей боли в шее. Огромный, колючий ком в горле мучительно препятствовал возможности нормально говорить. Спустя несколько долгих, мучительных секунд, непроглядная тьма в кухне внезапно рассеялась, уступая место тусклому, болезненному желтоватому свету. Гвинам включил какую-то старую, потрепанную лампу, работающую, видимо, от севших батареек, а не от давно отключенного электричества. Слабый свет от пыльного абажура неярким пятном лег на грязную поверхность помещения, осветив заляпанный кровью пол и лежащего на нем, сломленного Чонсана. Лицо мальчишки, искаженное гримасой испуга и невыносимой боли, невольно съежилось от резкого света. На полу, рядом с его окровавленной головой, уже образовалась липкая, багровая лужица – его собственная кровь, медленно растекающаяся по грязным, скрипучим доскам. Мальчишка отчаянно прижимал дрожащую руку к кровоточащему участку на шее, пытаясь остановить поток, но горячая, влажная кровь предательски просачивалась даже сквозь сжатые пальцы. Перед глазами все плыло, словно болезненная рябь на мутной воде, сознание мучительно ускользало, унося его в спасительную темноту. Но даже сквозь этот туман он отчаянно пытался сфокусировать расплывающийся взгляд, разглядеть искаженное лицо Гвинама, который без малейшей брезгливости, с каким-то животным наслаждением, облизывал собственные окровавленные пальцы, жадно вбирая в себя последние капли жизни Чонсана. — Я так чертовски долго мечтал о нашей новой встрече, — голос Гвинама был низким, хриплым, полным зловещей, извращенной страсти. — Мечтал о том, что наконец-то поймаю тебя и буду измывать твое жалкое тело до полного изнеможения, пока ты сам, умоляя, не попросишь меня убить тебя. — Очередной раскат хриплого, гортанного смеха болезненным эхом отозвался в воспаленной голове мальчишки. Чонсан задышал чаще, судорожно пытаясь унять мелкую дрожь, пробежавшую по всему телу, когда ощутил знакомые, цепкие пальцы у себя на загривке, безжалостно вцепившиеся в спутанные волосы. — Посмотри, что ты сделал с моим лицом, маленький ублюдок, — теперь уже рыча, прошипел Гвинам, склоняясь над Чонсаном, его изуродованное лицо оказалось опасно близко. Мгновение – и он резко, безжалостно подтянул юношу за волосы, заставляя того сесть. Теперь расплывчатая картинка перед глазами Чонсана стала мучительно четче, но от этого не менее мерзкой и пугающей. Искаженное лицо Вандала было небрежно перепачкано запекшейся и свежей кровью, спутанные черные волосы в некоторых местах слиплись от пота и багровой крови, а на месте вырванного левого глаза зиял жуткий, кровоточащий шрам, разодранный до самой кости. Чонсан навсегда запомнил тот ужасный момент в библиотеке, телефон в дрожащих руках, собственное отчаяние и тот импульсивный толчок, который отправил Вандала прямо в голодную толпу обезумевших зомби. Только недавно мальчишка испытывал мимолетное чувство облегчения оттого, что избавился от одной навязчивой, ужасной проблемы. Как же он теперь жутко, до боли жалел о своем необдуманном поступке.

Нужно было самому, собственными руками покончить с этой мерзкой тварью. Убить его окончательно, не оставляя ни малейшего шанса на возвращение.

Сейчас изуродованный глаз Гвинама выглядел еще хуже, чем во время их прошлой, кошмарной встречи. Рваный шрам был воспален, противно булькал от подступающих приливов густой, темной крови, словно ублюдок нарочно не давал ему зажить, поддерживая эту отвратительную рану как вечное напоминание и неиссякаемый источник своей болезненной ненависти. — Но знаешь, что еще хуже, Чонсан? — мерзкий ублюдок сдавленно, почти интимно прошептал куда-то в сведенную судорогой челюсть мальчика, склонившись еще ниже, опаляя его своим гнилостным дыханием. — Ты меня… возбуждаешь. Кости Чонсана терзающе заныли от сковывающего напряжения и всепоглощающего страха. Голова отказывалась подчиняться, разум словно отключился, отчаянно пытаясь защититься от услышанного мерзкого откровения. Ткань его истерзанной одежды жалобно заскрипела от резкого натяжения, когда Гвинам грубо дернул его на себя. От этих отвратительных слов, от этого интимного шепота, от всего происходящего кошмара, у Чонсана мучительно скрутило живот, к горлу подступила тошнотворная волна. Через мгновение его насильно, грубо затащили с холодного пола на продавленный, вонючий диван, чья липкая обивка оставляла желать лучшего. Щека Чонсана с силой впечаталась в ободранную, грязную кожу мебели под чужой, властной рукой, прижимающей его голову вниз. Из сдавленной груди вырвался сиплый, задавленный стон. А полость рта мгновенно наполнилась горьким, металлическим запахом мертвечины – не только чужой, но и своей собственной. Мозг Чонсана, пораженный вирусом, медленно гнил, как и все остальные органы. Это было печальное, неоспоримое предвестие того, что он больше никогда не вернется к своим друзьям прежним, не оскверненным. Отчаянно пытаясь вырваться из этой смертельной хватки, Чонсан вслепую, инстинктивно хватался за чужое, мерзкое тело. Его пальцы, сведенные судорогой страха и невыносимой боли, бесполезно царапали грубую ткань чужой одежды. Из сдавленного горла вырывались приглушенные ругательства и болезненные стоны, теряясь в затхлой пыльной обивке дивана, когда скользкая ткань чужих брюк неприятно терлась о его бедро. Его жалкие усилия были совершенно бесполезны. Пальцы Гвинама лишь сильнее сдавили спутанные волосы на затылке, безжалостно вдавливая его голову в обивку дивана, а гортанный, хриплый смех мучителя звучал отвратительно близко, словно он наслаждался его полным бессилием, каждым судорожным дерганьем, чувствуя свое абсолютное превосходство и окончательную, неоспоримую победу. Чонсан извивался в агонии, его тело неконтролируемо дергалось от острой боли и всепоглощающего отвращения. Он ощущал, как горячий, шершавый язык скользит по его раненому, ноющему горлу, туда, где еще совсем недавно был безжалостно оторван кусок плоти. Не так давно этот мерзкий ублюдок Гвинам с каким-то извращенным наслаждением пожирал плоть мальчишки, словно это было редкое, изысканное лакомство. А теперь, чувствуя это мерзкое прикосновение на собственной ране, Чонсан с пугающей ясностью осознал, что для Гвинама он и являлся этим самым деликатесом. Крики и отчаянные ругательства постепенно стихли, сменившись лишь жалобным, прерывистым скулежом, едва различимым под невыносимой тяжестью чужого тела. Перед глазами болезненно мелькали яркие, ослепляющие огни, в горле стоял огромный, удушающий ком, а собственное тело… предательски отзывалось на мерзкие прикосновения, исходящие сзади, смешивая леденящий страх и тошнотворное отвращение с чем-то неправильным, пугающим, зарождающимся внутри. Чонсан ощущал, как вместо пульсирующей боли в ране, к горлу подползало что-то другое, не менее тошнотворное, что-то, что начинало медленно, но верно прорастать в самой его сущности. С каждым новым, более долгим и настойчивым касанием чужого языка, Чонсан обессилел вовсе, его тело обмякло, последнее сопротивление угасло, оставив лишь мелкую дрожь и всепоглощающий ужас. Запах старой, гнилой мебели и въевшейся сырости смешались воедино, перестав быть такими резкими, словно окончательно въелись в бледную, грязную кожу Чонсана, став ее неотъемлемой частью. Гвинам тяжело, прерывисто дышал где-то сверху, плотнее прижимаясь к измученному телу мальчика, словно к единственному источнику сохранившегося тепла в этом ледяном аду. Холодные, цепкие пальцы без малейшего труда стянули жалкие защитные элементы одежды, которые, как наивно казалось Чонсану, должны были защитить от зубов голодных зомби и смертоносных укусов. Горячий, влажный язык скользил по израненной шее, жадно облизывая каждый новонайденный участок бледной кожи, слизывая проступивший соленый пот и засохшие багровые полосы крови. Мгновение – и чужая рука, юрко проникнув под остатки рубашки, с характерным треском сорвала ее, заставляя хрупкие пуговицы рассыпаться по грязному полу словно мелкий мусор. Рваная ткань полетела следом за разорванной вязаной кофтой-безрукавкой, жалкой частью школьной формы. Гвинам отчетливо запомнил ту злополучную вышивку на ней. Холод пробрал его до костей, когда он осознал, что наконец содрал эту никчемную вещицу с тела мальчишки. Она ему больше никогда не понадобится. Новое, скользкое касание языка, спустившееся ниже, к острым ключицам, заставило Чонсана вздрогнуть всем измученным телом. Не от прежнего отвращения или леденящего страха – эти чувства давно притупились, уступив место какой-то муторной апатии, граничащей с полным безразличием. Скорее, это была последняя, слабая попытка измученного организма отреагировать на чужое вторжение, на это мерзкое осквернение последних остатков его человечности. Гвинам издал довольный, утробный звук, словно пробуя на вкус долгожданную добычу. Его дыхание стало более частым, прерывистым, и Чонсан почувствовал, как чужое тело сильнее вдавливается в него, лишая и последних крох и без того недостающего воздуха. По телу прошла слабая судорога, когда он ощутил более настойчивое и твердое прикосновение к собственной ягодице – чужой твердый член сквозь тесную ткань брюк болезненно упирался в нее. Пальцы Гвинама, холодные и липкие, словно лапы мертвеца, бесцеремонно скользили по его измученному телу, оставляя за собой неприятный, влажный след. Они грубо ощупывали острые ребра, сжимали худые бедра, заставляя Чонсана невольно дергаться от отвращения. Это уже давно перестало быть борьбой за выживание – это было мучительное, тягучее ожидание неизбежного конца, агония в чистом виде. В измученной голове Чонсана болезненно мелькали обрывки далеких воспоминаний: светлые лица друзей, беззаботный, звенящий смех, яркий солнечный свет, заливающий школьный двор. Как же давно это было, словно в другой, счастливой жизни. Теперь осталась лишь непроглядная тьма, пронизывающая боль и это отвратительное, давящее присутствие сверху, медленно, но верно пожирающее его жалкие остатки. Гвинам медленно мазнул языком по обветренным, потрескавшимся губам мальчика лишь тогда, когда тот, собрав последние крохи воли, толкнул его коленом в бок, негромко, но настойчиво – безмолвно призывая к каким-то действиям, требуя чего-то, что сам до конца не понимал, но от чего тянуще ныло внутри. Эта маленькая, дерзкая выходка заставила Вандала хмыкнуть, низкий, утробный звук вырвался из его разорванной гортани, а на изуродованном лице расплылась довольная, хищная улыбка. Он понял этот отчаянный намёк. И, к его извращенному удивлению, ему это понравилось. Он наклонился еще выше, его безумный взгляд, в котором сейчас плясали отблески чего-то голодного и нечеловеческого, уставился прямо в расширенные от ужаса глаза Чонсана. Горячий, влажный язык Гвинама снова скользнул по его губам, на этот раз глубже, настойчивее, проникая в рот, исследуя его с отвратительной, собственнической жадностью. Чонсан почувствовал, как чужие зубы легонько царапают его нижнюю губу, оставляя едва ощутимое, но такое мерзкое напоминание о его беспомощности. Язык Вандала сплетался с его собственным, вызывая не волну возбуждения, а лишь тошнотворный привкус чужой слюны и крови. Холодные, липкие пальцы Гвинама скользили по его шее, спускаясь ниже, к хрупким ключицам. Они грубо ощупывали выступающие кости, сжимали их, вызывая острую боль. Одна из ледяных ладоней скользнула под остатки рваной рубашки, касаясь дрожащей кожи живота. Пальцы безжалостно надавили, сминая мягкие ткани, словно проверяя его податливость. Чонсан невольно дернулся, пытаясь отстраниться, но хватка на его волосах лишь усилилась, приковывая его к месту. Другая рука Гвинама тем временем бесцеремонно хозяйничала ниже. Холодные пальцы скользнули под край грязных брюк, нащупывая бедро. Движения были наглыми, собственническими, словно Гвинам помечал свою добычу. Он грубо сжал внутреннюю поверхность бедра, заставляя кожу ныть. Затем пальцы скользнули выше, нащупывая пах, сжимая и поглаживая сквозь ткань. Дыхание Гвинама стало более частым, прерывистым. Чонсан чувствовал, как чужое возбуждение, мерзкое и противоестественное, передается ему через тесный контакт тел. Твердый член, упирающийся в его бедро сквозь ткань, был болезненным напоминанием о надвигающемся ужасе. На этот раз поцелуй стал более грубым, требовательным. Чужие зубы сильнее сдавили его губы, причиняя боль. Язык Вандала проникал все глубже, словно пытаясь завладеть не только его телом, но и душой. Холодные пальцы Гвинама расстегнули пуговицу на грязных, чужих брюках, затем еще одну. Ткань грубо раздвинулась, открывая беззащитную плоть. Мальчишка мог лишь мычать в ответ, его собственное тело, казалось, предало того, застыв в этом жутком объятии. Этот поцелуй был как клеймо, выжигающее на его губах осознание того, что теперь он принадлежит. Полностью и без остатка. И эта мысль была страшнее любой физической боли.   Чонсан сам не заметил как его руки оказались на чужих плечах, а бедра бессовестно толкались навстречу расположившейся меж ног - конечности. Леденящее осознание словно вспышка молнии ударило в голову - его возбуждал этот акт насилия. Пальцы мальчишки скользнули по шее Гвинама, оставляя неровные, влажные следы от дрожащих кончиков ногтей. По телу прошла мелкая, противная дрожь, когда Чонсан ощутил чужое, холодное прикосновение к собственному члену. В этот самый миг, прижатый спиной к продавленному, пропахшему гнилью дивану, с чужим, влажным языком, бесцеремонно хозяйничающим во рту, и чужой, липкой рукой, сжимающей его плоть, Чонсан окончательно утратил связь с реальностью. Мир болезненно сузился до этого узкого, оскверненного пространства между ним и Гвинамом, наполненного тошнотворным запахом крови, гнили, липкого пота и чего-то еще, первобытного и хищного. Он чувствовал себя загнанным в угол, пойманным в безвыходную ловушку, абсолютно беззащитным перед лицом надвигающейся тьмы. Он слабо, почти неосознанно, подался бедрами навстречу новому, легкому поглаживанию чужой руки. Это был едва заметный, совершенно неконтролируемый спазм, вызванный не проблеском желания, а чистым, животным рефлексом загнанного зверя. Но для Гвинама этот слабый ответ, вероятно, стал очередным подтверждением его безграничной власти, печальным знаком того, что он сломил его, подчинил своей извращенной воле. Чонсан ощущал, как внутри что-то надламывается с тихим, обреченным треском, как последние, хрупкие осколки его прежнего "я" рассыпаются в прах под тяжестью этого ужасающего опыта и еще более пугающего самооткрытия. Он был захвачен, сломлен, и казалось, его собственное тело теперь стало его злейшим врагом, предательски откликаясь на чужую, мерзкую ласку. Он чувствовал, как холодные, жесткие пальцы Гвинама медленно, уверенно скользят по его коже, исследуя каждый измученный сантиметр. Это было не просто прикосновение – это было болезненное клеймение, грубое присвоение его плоти, словно чужая собственность. Этот проклятый, предательский отклик собственного тела, который заставлял его ненавидеть себя с новой, ожесточенной силой. Он был одновременно жертвой и невольным соучастником, пойманный в эту отвратительную ловушку. Голова его беспомощно лежала на продавленной обивке дивана, взгляд мутными, затуманенными слезами глазами был прикован к смутному, гротескному силуэту Гвинама, зловеще возвышающемуся над ним. Тусклый, болезненный желтый свет умирающей лампы отбрасывал на стены жуткие, искаженные тени, превращая и без того изуродованное лицо Вандала в отвратительную маску из ночного кошмара. Чонсан слышал собственное прерывистое, сдавленное дыхание, болезненно смешанное с тяжелым, хриплым сопением Гвинама. Слышал слабый, жалобный скрип старого дивана под тяжестью их переплетенных тел. Слышал дикий, неистовый стук собственного сердца, этот безумный, учащенный ритм звучал в ушах словно барабанная дробь, отсчитывающая последние секунды перед казнью. Рука Гвинама вдруг замерла. Холодные пальцы сжались на его члене, и Чонсан невольно вскрикнул – не столько от физической боли, сколько от внезапного шока и новой, захлестывающей волны ужаса. Это было слишком реально, слишком интимно, слишком… всепоглощающе. Вся его жалкая, истерзанная жизнь, казалось, сузилась до этого одного болезненного, отвратительного, но и пугающе ощутимого прикосновения. Он судорожно закрыл глаза, отчаянно желая, чтобы этот кошмар наконец закончился, чтобы он проснулся в своей прежней, беззаботной жизни, чтобы все это оказалось лишь самым страшным, самым мучительным сном в его короткой, исковерканной судьбе. Но кошмар был ужасающе реален. И он только начинался. Холодные, липкие пальцы Гвинама размеренно, методично начали двигаться. Они скользили по его плоти, исследуя каждый измученный миллиметр, и каждое такое мерзкое движение вызывало в Чонсане мучительный, двойственный отклик. Этот проклятый, предательский отклик собственного тела, который он больше не мог контролировать, который был сильнее его воли, сильнее его леденящего страха, сильнее даже всепоглощающей ненависти. Он чувствовал, как его тело предательски напрягается, как кровь приливает к паху, делая это отвратительное ощущение еще более острым, еще более невыносимым в своей извращенной двусмысленности. Это было так неправильно, так мерзко и противоестественно – чувствовать что-то, даже отдаленно напоминающее болезненное возбуждение, в оскверняющих объятиях монстра, который еще совсем недавно безжалостно отрывал от него куски плоти. Это было словно часть его самого превратилась во что-то чужое, мерзкое, подчиняющееся не его воле, а извращенной воле его мучителя.

"Видишь, Чонсан-а? Твое проклятое тело меня хочет. Оно знает, кто теперь настоящий хозяин."

Тело мальчишки содрогнулось в мелкой, болезненной конвульсии, а из вымученного, сорванного горла вырвался протяжный, душераздирающий стон, больше похожий на жалобный скулеж раненого зверя, загнанного в угол. Это была горькая, мучительная кульминация всего: невыносимой боли, леденящего ужаса, всепоглощающего отвращения и этого проклятого, совершенно неконтролируемого отклика собственного, предавшего его тела. Горячая, бесцветная жидкость, мерзкий символ его полного унижения и окончательного осквернения, запачкала оголенный живот, медленно растекаясь по липкой от крови и пота коже, и коснулась кончиков пальцев Гвинама, которые еще секунду назад мерзко ласкали его член. Мгновение жуткой тишины, прерванное лишь тяжелым, прерывистым дыханием, повисло в спертом воздухе, словно сам мир замер в ужасе, не в силах вместить всю мерзость этого омерзительного момента. Но эта краткая, мучительная передышка длилась недолго. Стон внезапно сменился резким, нечеловеческим криком, полным первобытной боли, когда Чонсан ощутил острую, раздирающую волну агонии, пронзившую его ребра. Гвинам вновь, с какой-то звериной яростью, впился зубами в нежную, беззащитную плоть. Это был уже не просто пронзительный прикус, не зловещая угроза – это был акт чистого, животного голода, желание разорвать и поглотить. Чонсан почувствовал, как острые, неровные зубы безжалостно пронзают кожу, рвут мышцы, как раздается влажный, отвратительный звук рвущейся плоти, а затем – жуткий, хрустящий звук сломанных ребер. Крик застрял в его сорванном горле, превратившись в беззвучный, мучительный хрип. Воздух болезненно выбило из легких, оставив лишь мучительное жжение. Боль была настолько всепоглощающей, настолько дикой и первобытной, что на мгновение затмила даже леденящий ужас. Он чувствовал, как из новой, рваной раны на ребрах хлынула горячая, липкая кровь, медленно стекая по боку, смешиваясь с уже засохшей коркой и свежими, алыми потеками. Он был обескровлен, жестоко изувечен, и каждое непроизвольное сокращение мышц отдавалось невыносимой, пульсирующей агонией. Перед глазами поплыли багровые и черные пятна, сознание опасно дрогнуло на самой грани спасительного обморока. Но тут произошло немыслимое. Прямо на глазах, в тот короткий промежуток времени, пока Гвинам жадно жевал откушенный кусок, рана Чонсана начала меняться. Края плоти, еще секунду назад рваные и окровавленные, перестали сочиться кровью. Пульсация боли, хотя и не исчезла полностью, стала менее интенсивной. Чонсан, сквозь пелену шока и боли, ощутил странное, зудящее ощущение – словно тысячи крошечных нитей стягивали его плоть. Он с трудом открыл глаза, его взгляд, затуманенный слезами и ужасом, упал на рану. Это было невозможно. Неправильно. Прямо у него на глазах кожа начала стягиваться. Рваные края плоти смыкались медленно. Кровь, только что обильно текущая, замедлилась, свернулась и перестала вытекать. Там, где еще мгновение назад зияла ужасная рана, обнажая ребра, теперь оставались лишь тонкие, красные линии, словно кто-то невидимый стянул их невидимыми нитками. Процесс был быстрым, неестественным, жутко завораживающим и одновременно отвратительным. Гвинам, наконец проглотив окровавленный кусок плоти, медленно повернул свою голову. Его мутный, лишенный человеческого тепла взгляд скользнул по груди Чонсана, задержавшись на том самом месте, где он только что рвал плоть. В его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство, смешанное с полным, жутким принятием. Он знал, что это произойдет. Он видел это в себе, в других мерзких "полу-зомби". Для него это было лишь очередным горестным подтверждением. Подтверждением того, что Чонсан теперь один из них. Его мерзкое подобие. Чонсан же почувствовал, как его нутро болезненно сжимается от новой, леденящей волны ужаса и всепоглощающего самоотвращения. Он не хотел этого. Не хотел быть таким. Не хотел превращаться в монстра, способного к такой противоестественной живучести, способного исцеляться от смертельных ран. Эта жуткая способность была не спасительным даром, а проклятием, еще одним невидимым звеном, навсегда приковывающим его к Гвинаму, к мертвому миру, к этому бесконечному кошмару. Он был мучительно пойман между миром живых и мертвых, но больше всего он боялся того, что он уже больше не принадлежит ни к одному из них, кроме как к этому извращенному, гниющему миру, созданному такими мерзкими тварями, как Гвинам. Он был полу-зомби. Живым мертвецом. И медленно затягивающиеся раны на его истерзанном теле были молчаливым, ужасающим свидетельством этой страшной правды. Чужие холодные, жесткие пальцы, все еще отвратительно липкие от той мерзкой смеси крови и иной, неестественной жидкости, скользнули вниз по его оголенной, дрожащей плоти, двигаясь медленно, методично, словно изучая его тело как новую, отвратительную карту. Каждое такое прикосновение было подобно удару ледяным током, вызывая очередную, совершенно неуправляемую дрожь, которая мучительной волной пробегала от самых кончиков сведенных судорогой пальцев на ногах до корней спутанных волос на голове. Чонсан мог лишь растерянно моргать сквозь мутную пелену слез, невыносимой боли и усиливающегося, парализующего ужаса, наблюдая, как его грязные, изорванные штаны, а вслед за ними и некогда чистые трусы-боксеры, уже безнадежно испачканные кровью и семенем, с характерным, знакомым хрустом ткани и слабым шорохом сползают вниз, бесславно приземляясь на грязный пол у его дрожащих ног. Теперь ни одна из этих жалких вещей, лежащих в этой кучке мусора, ставших болезненным символом его рухнувшей прошлой жизни, не была пригодна для ношения. Даже его изношенная, некогда любимая обувь, в которой он отчаянно убегал и храбро сражался, была небрежно откинута куда-то в темный угол, словно ненужный хлам, оставляя мальчишку совершенно голым, беззащитным, уязвимым на этом скрипучем, изувеченном диване, в то время как Гвинам, его мучитель и теперь… нечто гораздо большее, отвратительное и пугающее, оставался полностью одетым, покрытый своей гниющей, но все же защитной оболочкой. Контраст был резким, унизительным до тошноты, и вызывал в Чонсане новую, бессильную волну яростной ненависти. Ему это не понравилось. Совсем. Внутри что-то режуще оборвалось с резким, мучительным треском. – Это был внезапный, острый укол какой-то извращенной справедливости, или, возможно, последнее, отчаянное проявление сломленной гордости в этом безбрежном океане унижения. Юноша, действуя импульсивно, почти на животном инстинкте, не думая о возможных последствиях, судорожно, дрожащими, сведенными судорогой пальцами вцепился в грязный воротник его замызганной, пропитанной запахом гнили и запекшейся кровью спортивной куртки. Он отчаянно притянул Вандала к себе, чувствуя под дрожащими пальцами грубую, липкую ткань. Дыхание его было тяжелым, рваным, каждый выдох обжигал сорванное горло. Он нервно, с огромным трудом сглотнул, чувствуя, как жесткая, грубая ткань штанов Гвинама неприятно касается его все еще стоячего, проклятого органа, вызывая мучительное трение, усиливая это ужасное, двойственное ощущение, которое мучительно разрывало его на части – мерзкую смесь отвращения, леденящего ужаса и этого проклятого, чужого возбуждения. Его взгляд, дикий и отчаянный, наконец встретился с мутным, голодным взглядом Вандала, зловеще склонившегося над ним. В этот самый момент Чонсан не чувствовал страха в его чистом, первобытном виде, только жгучую, всепоглощающую потребность – потребность в чем-то неопределенном, но остро необходимом прямо сейчас, в эту ужасную секунду. — Сними... с себя эту чертову одежду, — выдавил он наконец, его голос был низким, хриплым, надорванным от боли, страха и какой-то новой, жгучей эмоции. Слова были выдавлены сквозь сжатые от напряжения зубы. Требование было не просьбой, а приказом, последней отчаянной попыткой вернуть себе хоть какую-то крупицу контроля над этой ситуацией или хотя бы установить некую симметрию в их общей деградации. Чтобы оно тоже было обнажено, как и он. Но он не ослабил судорожной хватки на грязном воротнике. Вместо этого, действуя на каком-то животном, первобытном инстинкте, он отчаянно притянул Вандала еще ближе к своему истерзанному телу. Не для того, чтобы оттолкнуть, не для того, чтобы ударить, не для того, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Для очередного поцелуя. Для мокрого, грязного, отвратительного, несущего в себе тошнотворный запах гнили и разложения – и, к его безграничному ужасу, такого болезненно желанного поцелуя. В этот самый момент, в этом мерзком акте, не было ни малейшего следа любви, ни тени нежности, ни даже чистого, направленного насилия. То был акт мучительного примирения. Ужасающего, окончательного примирения со своим нынешним "я", с тем чудовищем, в которое он, возможно, уже необратимо превращался. Это был не просто оскверняющий поцелуй – это было молчаливое, душераздирающее признание, указывающее на полное, абсолютное, сокрушительное смирение с его жалкой участью. Он больше не боролся с этим. Он принимал это. И это принятие было намного страшнее любой физической раны, любой невыносимой боли, любого леденящего ужаса. Это было окончательное принятие собственного кошмара как новой, ужасающей реальности. Влажный, грязный поцелуй наконец прервался. Гвинам медленно оторвался от искусанных до крови губ Чонсана, его мутный взгляд, в котором болезненно плескалось нечто среднее между терзаюшим торжеством и полным, жутким непониманием, скользнул по бледному, искаженному лицу мальчишки, по его дрожащему, сведенному судорогой телу. Он словно медленно переваривал услышанное, как хищник, наконец, переваривает пойманную, окровавленную добычу. Требование Чонсана – снять с себя одежду – было совершенно неожиданным, нестерпимо выбивающимся из привычной, извращенной динамики их мучительных отношений. Но этот мерзкий поцелуй… этот поцелуй был тем самым ответом, который Гвинам, казалось, подсознательно ждал. Он увидел в нем очередное подтверждение своей безграничной власти, болезненное доказательство того, что он наконец сломал, извратил, переделал Чонсана по своему собственному, ужасающему подобию. Низкий, гортанный звук, похожий на довольное, утробное рычание, наконец вырвался из его разорванной груди. Он медленно выпрямился, его изувеченное тело, покрытое рваными, кровоточащими ранами и засохшей, липкой кровью, казалось, обрело новую силу, новую противоестественную упругость. Его грубые, поцарапанные руки медленно потянулись к грязному воротнику спортивной куртки, той самой, за которую только что судорожно держался Чонсан. С каждым медленным движением его рук одежда издавала характерный, пронзительный шорох и треск – ткань была безнадежно пропитана грязью, запекшейся кровью и чем-то липким, полусгнившим. Гвинам не торопился. Он снимал свою мерзкую одежду методично, словно выполняя какой-то древний, извращенный ритуал. Сначала куртка – она медленно соскользнула с его узких плеч, обнажая торс, покрытый бесчисленными старыми и свежими шрамами, болезненными следами укусов, рваными ранами, которые, как и у Чонсана, уже начали медленно стягиваться, превращаясь в уродливые, неровные рубцы. Кожа его была бледной, почти синюшной в тусклом, желтом свете, местами покрытой темными, пугающими пятнами, напоминающими трупные. Чонсан смотрел, не в силах отвести мутного, затуманенного слезами взгляда. Леденящий ужас болезненно смешивался с этим новым, отвратительным любопытством. Он видел перед собой тело монстра. Тело, которое, как и его собственное, стало измененным, противоестественным. Каждая медленно снятая вещь открывала новый участок этой жуткой, мертвенной плоти. Футболка последовала за курткой, обнажая спину – тоже покрытую тянущимися шрамами, с неровным, изломанным позвоночником, который казался неестественно гибким. Гвинам медленно расстегнул грязный пояс своих брюк. Звук ржавой молнии был единственным четким, "человеческим" звуком в этой жуткой сцене. Брюки медленно соскользнули вниз, запутавшись в его изношенных ботинках. Он лениво поднял ногу, стряхивая их, и они безвольно упали рядом с грязными штанами Чонсана – еще один тошнотворный трофей, еще одно мерзкое доказательство того, что теперь они оба обнажены, оба равны в своей извращенной, чудовищной наготе. Теперь полностью раздетый Гвинам медленно склонялся над ним. Его измененное, мощное тело, покрытое отвратительной сетью уродливых шрамов, парадоксально притягивало болезненный взгляд. Жилистые мышцы под бледной, натянутой кожей и хищная худоба создавали образ противоестественной силы. В этом мерзком теле Чонсан видел не только своего мучителя, но и жуткое отражение собственной, обретенной монструозности, и эта ужасающая связь порождала отвратительное, но неоспоримое притяжение. Взгляд Чонсана невольно задержался на паху Гвинама. Леденящий ужас, всепоглощающее отвращение и эта проклятая, немыслимая реакция снова мучительно ударили с новой, ошеломляющей силой. Видеть тело монстра, тело, которое жаждало его, которое причиняло ему невыносимую боль, и чувствовать, как его собственное тело предательски реагирует на это мерзкое зрелище – это было совершенно невыносимо. Гвинам медленно пододвинулся вперед, заставляя старый диван в очередной раз жалобно скрипеть под болезненным натиском его веса. Его босые ноги, тоже покрытые царапинами и грязью, теперь безвольно свисали над самым краем. Он остановился прямо перед Чонсаном, его обнаженное тело отбрасывало жуткую, зловещую тень. В его мутных, голодных глазах болезненно читалось чистое, примитивное желание. Он был полностью обнажен, полностью монстр. И Чонсан был тоже обнажен, мучительно пойманный в этот бесконечный кошмар, его тело мелко дрожало, но уже не только от леденящего страха. Горячее, прерывистое дыхание Вандала, казалось, надрывно опаляло блестящую на тусклом, неестественном свете ключицу Чонсана. Это дыхание было рваным, низким, почти звериным, и оно мерзко вливалось в него, болезненно смешиваясь с его собственным. Влажные, жадные губы не просто скользнули по коже, они терзающе присосались, втягивая нежную плоть и оставляя на месте алый, медленно расцветающий засос – болезненную метку, такую же отвратительную, как и многочисленные шрамы на их изувеченных телах. Будоражащее, липкое трение горячей, вспотевшей кожи одного о другую заставляло все мысли окончательно теряться в тягостном хаосе ощущений, заставлять смущенно отворачивать краснеющие, искаженные гримасой лица и дышать в напряженном унисоне – тяжело, глубоко. В ответ на это тягостное, неконтролируемое вторжение, Чонсан невольно, почти инстинктивно, зарылся дрожащими пальцами в ворох чужих черных, спутанных прядей на затылке Гвинама. Его пальцы судорожно сжались, болезненно потягивая кожу головы, не от физической боли, а от мучительного напряжения и какого-то отчаянного, безмолвного требования – требования большего. Не большего насилия, но большего болезненного ощущения, большего мерзкого доказательства того, что он все еще чувствует, все еще существует в этом бесконечном кошмаре. И он слушал. Он надрывно слушал собственное сбитое дыхание, дикий стук своего сердца и хриплое сопение Гвинама. А Гвинам слушал. Внимательно слушал звуки тела Чонсана, каждый его мучительный вздох, каждый тихий, болезненный стон, словно впитывая их, как очередное подтверждение своей безграничной власти, как очередное доказательство того, что его жертва сломлена, но все еще жива и реагирует на него. Еще один ноющий, рваный вздох сорвался с губ Чонсана, словно пойманной в капкан птицы, стоило только прохладным, липким пальцам Гвинама скользнуть ниже, робко коснуться чувствительной уретры. Легкое, но такое небрежное прикосновение, мимолетное, но достаточное, чтобы вызвать новую, мучительную волну мурашек, пробежавшую по всему его измученному телу. Вандал медленно провел по ней подушечкой пальца, тянуще собирая выступившую прозрачную каплю предэякулянта. Чонсан невольно судорожно поджал дрожащие пальцы ног, отчаянно чувствуя, как чужая рука, теперь уже более уверенно, свободно блуждает по его бледным бедрам. Пальцы болезненно сминали и оттягивали нежную кожу, разжигая предвкушение чего-то большего, неминуемого. Каждое движение холодной руки Гвинама было горестным обещанием, жутким предвестием той мерзкой ласки, которая вот-вот спонтанно обрушится на него, лишая последних остатков воли.

---

Звуки в комнате – печальный скрип старого дивана, тяжелое, прерывистое сопение Гвинама, редкие, сдавленные, болезненные стоны самого Чонсана – смешивались в отвратительную, напряжённую симфонию. Время мучительно растянулось, превратившись в вязкую, кошмарную субстанцию. Казалось, это никогда не закончится, что они навсегда останутся здесь, в этом грязном, полуразрушенном убежище, мучительно связанные актом насилия, который стирал последние границы между человеком и монстром. Гвинам, с какой-то болезненной, звериной яростью, болезненно втрахивал Мальчишку в продавленную, вонючую обивку дивана. Его губы, влажные и горячие, безжалостно покрывали остатки еще нетронутой, чистой кожи Чонсана отвратительными, острыми отметинами – багровыми следами от болезненных укусов, расползающимися синюшными, краснеющими засосами, словно клеймами болезненной собственности. Это варварское «украшение» истерзанного тела мальчика прерывалось лишь короткими, влажными поцелуями, которые мало напоминали человеческое проявление нежности, скорее – жадную, голодную трапезу хищника, отчаянно помечающего свою болезненную добычу. И, что было еще более мучительным и противоестественным, Чонсан терзающе отвечал. Его собственные губы, искусанные до крови, с особенным остервенением впивались в губы Гвинама. Он болезненно кусал, болезненно оттягивал чужую плоть, с каким-то любопытством изучал и ожесточенно грыз язык Вандала, словно оголодавшее животное, яростно набросившееся на кусок гнилого мяса. Казалось, от былого всепоглощающего чувства леденящего ужаса не осталось и следа, его место горестно заняло что-то первобытное, животное желание, колюще пропитанное отчаянием, болезненным возбуждением и грубой, почти мстительной чувственностью. Чонсан чувствовал, как чужие руки, бесцеремонно хозяйничавшие на его истерзанном теле, нестерпимо сжимают его бедра, отчаянно притягивая ближе, лишая и последней возможности отстраниться. Каждое колющее прикосновение, каждое влажное скольжение губ оставляло на его коже не только физические, тянущиеся следы, но и глубокие, незаживающие раны в измученной душе. И тем не менее, вопреки всему леденящему ужасу, в самой глубине его болезненного существа поднималась какая-то темная, извращенная волна мучительной ответной реакции, заставляя тело предательски, болезненно откликаться на мерзкие ласки мучителя. Он слабо, скорбно дернул бедрами, неосознанно стремясь навстречу этому мучительному, запретному удовольствию. Гвинам не использовал слов, но его тяжелое дыхание, становящееся все более рваным, и низкие, утробные звуки, надрывно вырывающиеся из разорванной груди, говорили красноречивее любых фраз. Чонсан мучительно чувствовал жар, исходящий от его гниющего тела, несмотря на болезненную бледность кожи, и резкий, неприятный запах – мерзкую смесь крови, грязи и чего-то гнилостного, тягостно-сладковатого, что теперь было их общим «ароматом». Финальные толчки отозвались особенно остро, пронзительно, но в то же время с извращенной интенсивностью, заставлявшей Чонсана судорожно цепляться за ускользающую реальность. Гвинам вталкивался до самого основания, до предела, и каждое такое движение рождало отвратительное, хлюпающее месиво звуков. Этот мокрый и непристойный шум отбивался от грязных стен полуразрушенного помещения, бил по ушам Чонсана, казался громче его собственного колотящегося сердца, громче всего на свете, воплощением всей мерзости происходящего. Однако эти мерзкие, непристойные звуки, наполнявшие пространство, вдруг потонули под протяжным, невольным мычанием, вырвавшимся из сорванного горла Чонсана. Это был звук, лишенный слов, чистый, неосознанный выплеск измученного тела. Он снова кончил, излился, чувствуя, как горячая волна разливается по его истерзанному животу, пачкая и без того гнилую, пропитанную пятнами обивку старого дивана – еще одно пятно на этом символе их падения, еще одно доказательство того, насколько необратимо все разрушено. Он чувствовал, как тело Гвинама напрягается над ним, каменеет в последнем рывке. Тяжесть стала почти невыносимой, вдавливая его еще глубже в продавленную мебель. Его конечности обмякли, а собственническая хватка, до этого державшая мальчика в стальных тисках, ослабла. Пальцы Вандала, все еще влажные и липкие от мерзкой спермы, сплелись с холодными, безжизненными пальцами Чонсана, образуя странный, жуткий символ их противоестественной связи. Этот громкий, животный акт мести, пропитанный ненавистью и извращенным удовлетворением достиг конца, завершившись оглушительным, утробным оргазмом, который сотряс затхлое пространство комнаты, словно зловещее провозглашение конца их продолжительной, мучительной вражды. Этот звук, одновременно торжествующий и отвратительный, эхом отдавался в оглушенном сознании Чонсана, знаменуя не конец боли, но, возможно, лишь новую ее мучительную фазу. Горячее, сбивчивое дыхание Гвинама опалило шею Чонсана. Он не произнес ни слова, но его хватка на холодных пальцах мальчика усилилась, став почти судорожной. Мутная боль в его глазах сменилась робкой, почти детской мольбой, когда он уткнулся лицом в израненную шею Чонсана. Это прикосновение было лишено прежней агрессии, в нем чувствовалась неожиданная, пугающая уязвимость. Он цеплялся за него всем своим существом, словно за единственную опору в бездне отчаяния и одиночества, крепко стискивая его руку, боясь отпустить в холодную пустоту.

«Останься со мной»

Мимолетные отголоски болезненной страсти, эта странная, отвращенная прелюдия, рассеялись без следа, как только первые робкие лучи солнца окрасили горизонт бледными оттенками зари. Рваная, окровавленная одежда, словно сброшенная шкура, по-прежнему валялась гнить на холодном, пыльном полу, напоминая о случившемся кошмаре. Чонсан, словно очнувшись в чужом, враждебном мире, нашел ей временную замену. С каким-то отстраненным любопытством он порыскал в оставленных кем-то вещах, бездумно вороша чужое прошлое, устраивая небольшой, бессмысленный беспорядок среди обрывков чужой, исковерканной жизни. Чонсан натянул что-то найденное, но ткань сидела неудобно, напоминая о том, что и его собственная плоть стала чужой. Потрепанная сумка с продуктами все так же лежала на холодном полу, словно отголосок прошлого.

Он остался.

Он не смел вернуться.

Он проиграл.

Единственное, что он смог сделать, последнее движение из прошлой жизни – это дотащить, вернуть эту чертову сумку. Оставить ее на пороге как тихий элемент прощания, и громкий возглас о своем существовании. Подтверждение, что он - жив.