снова стану, кем была

Когда ей было пятнадцать, Вай проводила ночи, глядя на город, состоящий из грязи, слякоти и копоти. Именно их вкус она ощущала на языке, когда её валили на землю во время драки, и именно их запах она чувствовала, когда пробиралась между зданиями, спасаясь от энфорсеров. Именно этим были покрыты её руки, когда она набирала воду из ручья. Чёрные, коричневые и зелёные пятна разрастались по Нижнему городу, будто синяки. «Это я, — думала она. — Это всё, что мне суждено иметь». Но прежде чем она погрузится в настоящее отчаяние, в её сознании возникнет лицо Паудер. Её младшая сестра — губы дрожат, глаза расширены, пальцы судорожно перебирают маленькие металлические проекты. Ее ладони мягкие, как лепестки цветов, а щёки всё ещё румяные, несмотря на отсутствие нормальной пищи. Вай представила себе человека, способного защитить эту девочку. Затем создала себя по этому образу. «Мы станем чем-то большим», — поклялась она тогда Паудер. «Я — грязь под твоими ногтями», — сказала она Кейтлин сейчас. Почему эти слова так легко слетели с её языка? Почему они показались ей самым честным, что она могла сказать о себе? «Я могу остаться. — Так она сказала Кейтлин после войны, когда пыль осела на остатках её жизни. Когда она бросила короткий взгляд на свое будущее — без сестры — и не увидела ничего, кроме зияющей пустоты. — Я останусь с тобой, наверху». Вай — та, кто остаётся. Это, кажется, преданность. Это, кажется, всё, что у неё осталось. — Ещё один, — ворчит она бармену, указывая на свой стакан. Она игнорирует тонко завуалированный взгляд отвращения, готовая терпеть насмешки до тех пор, пока стакан наполняют. В конце концов, она на целую жизнь вдали от тепла «Последней капли». На целую жизнь вдали от дома. Она широко расставляет ноги и откидывается на стул, потому что бравада — единственный способ держать себя в руках. Ропот преследует её и здесь, в пабе, и в каждом здании Верхнего города. «И чего они её тут держат, эту дворнягу из Нижнего города?» «Она принадлежит Кирамман. Слыхал, хороша в постели». Вай ухмыляется. Если что её и не подводит, так это тело. Её кулаки могут ломать кости, а язык — женщин. «Всё равно. Она похожа на шавку, которая под дождём спит». «Советнице, видать, нравится ставить её на колени». — Ещё один, — рычит Вай, уже опустошив стакан. Бармен сжимает кулаки и фыркает, явно раздумывая, что хуже — иметь дело с пьяной недопреступницей из Нижнего города или с потенциальным гневом, вызванным отказом девушке советницы. Учитывая, что всего час спустя Вай оказывается в центре драки, выбор он сделал неправильный. Вай почти что его жалко, потому что ей знакомо чувство сожаления. «Дворняга Кирамман» — так её теперь называют. Когда она возвращается в особняк Кейтлин, разозлив дворецкого средним пальцем и провоняв алкоголем, она дворнягой себя и чувствует.

***

В кошмарах нет ничего нового. С тех пор как погибли её родители, и особенно после того, как она потеряла Паудер, ночи Вай наполнены миром, охваченным огнем. Страх — это привычная кожа, в которую она влезает с лёгкостью. Но теперь сны стали ещё хуже — с того дня, как она отправилась в Нижний город, после похорон матери Кейтлин, чтобы выследить собственную сестру. Потому что в этих снах она — энфорсер. Именно она сжигает всё — «Последнюю каплю», Переулки, дерево Экко. Она не щадит своих людей. «Я не хотела, чтобы так случилось», — говорит она им — матери, отцу, Вандеру, — пока они тают в пламени, а предательство и разочарование на их лицах становятся струйками бензина, шире и шире раздувающими огонь. Джинкс — единственная, кто не молчит, пока она горит. «А ты измени-и-илась, сестрёнка, — шипит она. — Ты же защищала нас. Защищала меня». Вай уже давно никого не защищает. Но она по-прежнему лишь олицетворение пары кулаков, поэтому неудивительно, что она уничтожает всё, что попадается на пути. Иногда она проявляет милосердие — в снах, где Джинкс, стоя на пороге огненного забвения, а её двойные косы распадаются на золото, нажимает на курок своего плавильного пистолета и посылает в сердце Вай пулю. На мгновение Вай замирает, ожидая вечного покоя. Затем её возвращают в сознание.

***

Вай просыпается от того, что Кейтлин запустила руки в её волосы: длинные изящные пальцы её девушки медленно пробираются сквозь розовые пряди. Она редко испытывала такую нежность. Голод по ней пробирает до костей. Кейтлин проводит пальцами по синяку на щеке Вай, затем по запекшейся крови на разбитой губе. Единственные удары, которые противники смогли ей нанести. Практически ничто по сравнению с теми отметинами и шрамами, которые им оставила Вай. — Зачем ты это делаешь, Вайолет? — шепчет Кейтлин. — За что ты так с собой? Вай осознаёт, что проснулась в широкой мягкой постели. Она удобна, и на мгновение Вай подумывает освободиться от всех забот, которые крепко сжимает в кулаке, которые держит над своим сердцем. Потом она вспоминает, как вылила газ в воздух собственного народа, и считает минуты до того момента, когда снова сможет напиться. Она хватает руку Кейтлин и прижимает её к щеке, наслаждаясь теплом её милой улыбки. Это немного сдерживает тьму. — Что тут скажешь, кексик? — бормочет Вай. — Жизнь наедине становится слишком скучной. «Жизнь наедине становится слишком невозможной». — Ты могла бы попробовать делать что-нибудь днем, Вай, — говорит Кейтлин с любовью, но не без осуждения. — Я понимаю, что тебе после Джинкс непросто, но ты же знаешь, что я думаю. Это… это лишь усугубляет ситуацию. Тон «Я люблю тебя, но…» стал обыденным. В их разговорах затаился намёк: «Тебе стоит больше стараться, чтобы чего-то добиться». Кейтлин и в голову не приходит, что если суммировать все события в жизни каждой из них, все годы страданий и выживания, то Вай всегда только бегала, а Кейтлин была сравнительно бездеятельна. Но жительнице Верхнего города, которую научили гордиться собственной продуктивностью, и не придёт в голову, что Вай попросту слишком измотана выживанием, чтобы жить. Кейтлин легко продолжать верить, что именно она важна, раз привязала к себе бесцельную, пустую жизнь Вай. Её положение в этой истории настолько очевидно, что Вай завидует. Но зачем лишать ее этого комфорта? Поэтому Вай ухмыляется и проводит рукой по талии Кейтлин, а затем по спине. — Я знаю, чем себя занять, — бормочет она, втягивая Кейтлин в поцелуй. Кейтлин вздыхает с улыбкой — долготерпеливой, благосклонной, ласковой. Она позволяет соблазнить себя, словно это симпатия. Но симпатия эта, похоже, приносит больше пользы благодетелю, чем получателю. Мысль об этом длится всего мгновение, прежде чем Вай теряет себя в акте совокупления со своей девушкой.

***

Вай лезет из кожи вон, когда трахает Кейтлин в форме энфорсера. Кейтлин находит это милым — то, как Вай хватает её за запястье, когда она готова выйти из дома и вернуться к своим обязанностям, — и сексуальным — то, как Вай подхватывает её за талию и бросает на кровать, как только она переступает порог дома в конце дня. Она думает, что для Вай это что-то вроде фетиша, поэтому ей нравится напрягать руки и выгибать спину, выпирая мускулы на фоне глубокого королевского синего, когда она знает, что Вай наблюдает. Для Кейтлин форма — надежда, сила и, самое главное, свобода. Поэтому её использование в сексе — естественное и волнующее завершение. А в Вай этот цвет горит огнём. Не как огонь, олицетворяющий разгорающуюся страсть, а как почти точный и клинический, испепеляющий внутренности огонь. Когда Вай лижет вагину своей девушки, или прижимается к ней бедром, или вводит в Кейтлин страпон, она вспоминает. Кровь её родителей на руках энфорсера. Энфорсер, заковывающий казавшиеся неукротимыми кулаки Вандера в наручники. Форма энфорсера на коже Вай, разъедающая её плоть. Когда формы нет, отвращение Вай к себе — свободное, аморфное чувство. Форма сжимает ненависть в единую, пронзительную точку, но при этом позволяет ей разрастаться всё больше и больше, достигая крещендо с оргазмом Кейтлин. Так Вай находит пристанище в ненависти к себе. И в этом наказании есть свобода. Свобода в осознании того, что если она продолжит в том же духе, то однажды уничтожит себя. Или, по крайней мере, уничтожит ту часть себя, которая чувствует вину, сожаление и боль.

***

Иногда Кейтлин удаётся убедить Вай пойти с ней на заседание Совета. Поначалу Вай не понимает, почему Кейтлин считает это победой, ведь Вай никогда не пытается внести свой вклад в обсуждение. Медоточивые, слащавые слова членов Совета порождают в голове облака гнева, которые захлестывают её мысли. Для этих людей вся жизнь Вай — её боль, её страдания, её потери — теоретическая концепция, которую можно разобрать на части и обсудить, а затем переписать в угоду своим корыстным целям. Это всего лишь дым, который они могут смахнуть руками. Но Вай никогда не была политиком. Она не может облечь свой гнев в слова, которые смогут хоть как-то повлиять на ситуацию, поэтому просто стоит за креслом Кейтлин и пылает, отказываясь от предложений сесть, предпочитая просто злобно смотреть на других советников. И лишь когда она замечает довольную ухмылку Кейтлин после голосования — во время встречи через несколько месяцев после войны, — Вай осознает правду. Кейтлин хочет видеть Вай там не потому, что думает, что ей будет что сказать, а потому, что Кейтлин полезно являться с личным телохранителем. Люди редко голосуют против неё, но разгневанный заунит на заднем плане также помогает поторопить события. Осознание этого причиняет больше боли, чем следовало бы. Вай задается вопросом, не оболочка ли она. Злая, агрессивная оболочка. Если кто-то возьмет ложку и расколет её внешние стороны, выпадет ли что-нибудь изнутри? Но это становится ещё более очевидным, когда она замечает, что все жители Верхнего города избегают её взгляда. Севика — единственный человек в комнате, который удосуживается встречаться с ней глазами. Обычно она приподнимает брови, словно забавляясь тем, что другие находят Вай пугающей. Несмотря на их историю, в её насмешках есть комфорт. В конце концов, для того чтобы Вай раздражала, она должна быть человеком. А здесь об этом легко забыть. Севика никогда не скрывает своих чувств во время заседаний Совета. Её отвращение к остальным можно прочесть на лице. Она также не вносит особого вклада — слишком горда, чтобы предложить мысль или идею, которую тут же отбросят. Она голосует против других предложений, но это, конечно же, не имеет никакого значения. Все знают, что её голос не имеет силы. Кроме того, Севика не политик, как и Вай. У нее нет желания играть со словами, идеями и чувствами людей. Не зря она никогда не пыталась захватить Нижний город. Она — создатель королей, а не король. — Ты чего вообще согласилась на эту хрень? — спрашивает Вай в тот же день, когда до неё доходит, зачем она Кейтлин на заседаниях. Возможно, именно из-за Кейтлин она сейчас прислоняется к кирпичной стене рядом с Севикой в переулке во время перекура. Уж точно не потому, что она доверяет Севике или близка к тому, чтобы простить её за то, что она причастна к смерти Вандера. Но тени переулка приносят успокоение — краткую передышку от тревожных взглядов, которые жители Верхнего города посылают в их сторону каждый раз, когда они идут по улице. В этот момент становится очевидным, что у Вай и Севики связь здесь крепче, чем с кем-либо другим. Севика, затягиваясь сигаретой, лишь фыркает. — А ты? Вай невесело смеется, не утруждая себя ответом. Они продолжают курить в тишине. — Нижнему городу нужно время, — наконец предлагает Севика что-то вроде оливковой ветви. — Мы не готовы к новой войне. Этот… цирк даёт нам время собраться с силами. И заодно собрать информацию о силах Верха. — Затем она усмехается: — Не стесняйся, рассскажи всё это своей девчонке. Она всё равно не поверит — она всё ещё думает, что может всё исправить своими красивыми словечками. Как будто люди Нижнего города могут на ее словечки жить. — Я не стану, — огрызается Вай, непонятно почему злясь на намёк, что она вынюхивает информацию от имени Кейтлин, хотя это вполне логичный вывод. — Я ей не расскажу. Севика поднимает бровь и фыркает. — Хочешь сказать, ты всё ещё патриотка? — насмехается она. Вай хочется ударить её. Она хочет взять протез этой женщины и засунуть его глубоко в её тело, прямо в сердце. — Это ведь ты продала наших людей, — шипит Вай. — Оставила их зависимыми и полумертвыми, и все ради грёбаного Шиммера. — В каком-то смысле это бесполезный спор: Шиммер исчез вместе с Аркейном. Но ненависть Вай всё ещё живёт в её костях. «Шиммер забрал у меня сестру. Забрал у меня мой город». «Заставил меня забыть, кем я была». Лицо Севики ожесточается. — Шиммер давал нам власть. Силу, чтобы мы могли сражаться, и деньги, чтобы мы могли договариваться. И я готова на всё, пожертвовать кем угодно, если это значит, что Заун будет свободен. — А смысл в Зауне без заунитов? — А ничего, что все и так в канаве подыхали? По крайней мере, так их смерть что-то значила бы, чего-то добилась бы! — Оно всё равно того не стоит. Севика фыркает. — Да ты дочь Вандера до мозга костей. Бьёшь так, что все смотрят на тебя со страхом, да только страх внутри тебя сильнее. Ты тонешь в собственном страхе, и вместо того чтобы рисковать, лижешь жопу жителям Верха! Когда-то Вай за такие слова набросилась бы на неё. Но она не может даже спорить. Она уже давно перестала пытаться отделить себя от своего страха. «Когда на тебя полагаются люди, — сказал Вандер, — эгоистом быть нельзя». Вот только Вандер её не научил тому, насколько безнадежна эта жертва. Ужас за других поглотит тебя целиком, и ты в итоге всё равно не сможешь их спасти. Она поняла это, как только увидела, как Джинкс пускает пули в «Поджигателей», когда они воссоединились на том холме. Севика ещё не закончила. — Чтобы перечислить всё, что я ненавидела в Джинкс, книги не хватит, но, по крайней мере, когда жизнь сбивала её с ног, она не переставала бить в ответ. — Несмотря на резкость её слов, при упоминании Джинкс в глазах Севики появляются слёзы, которые она смаргивает с матом. Внутренности Вай немеют, свинцуют под знакомым прессом горя, паутина с треском затягивается на сердце. Невидимая связь между ней и Севикой невольно, но крепнет. Ей хочется вонзить в неё нож. Но она не стала бы этого делать, даже если бы у неё была такая возможность — слишком мало людей хранят в себе память о Джинкс. Но она ненавидит Севику ещё и за то, что та знает о её сестре больше, чем Вай. Даже выпив воспоминания Севики, она не сможет приблизиться к ней достаточно близко. Севика снова переводит взгляд своих красных глаз на Вай, снова вздыхает. — Послушай, малая… Притворяться не буду — я о тебе хорошо не думаю. Но ты можешь вернуться домой, слышишь? Люди будут злиться, но… дом есть дом. Там твоя настоящая семья. Ты с этими ёбаными пилтиками то, что ищешь, не найдёшь. Вай фыркает, задавляя лёгкую надежду, которая зарождается в груди. — У меня нет семьи, — бормочет она. — Больше нет. Севика закатывает глаза, и эмоции между ними быстро рассеиваются. — Ага. Скажи это тому мальчишке. Который сейчас практически управляет Нижним городом. — Экко меня не простит, — огрызается Вай. — Ладно, — пожимает плечами Севика, бросает сигарету на землю и готовится вернуться. — Опять же, мне плевать.

***

Вай вертит в голове эту возможность, словно камешек. «Неужели я могу вернуться?» — Голос, который спрашивает, моложе. Это Вай, которую не тронуло её предательство. «У тебя нет дома, — отвечает более взрослая Вай. — Дома не стало, когда ты его бросила. Когда ты нарушила все свои обещания и пошла охотиться на собственную сестру». И всё же надежда имеет свойство задерживаться. Однажды утром Кейтлин хлопает рукой по кухонному столу, не отрывая глаз от отчета, который она изучала за завтраком. Вай вздрагивает и инстинктивно сгибает пальцы, готовая в любой момент защищаться. — Ой, прости, любимая, — вздыхает Кейтлин, опуская письмо и массируя виски. — Просто бандит из Нижнего города создаёт проблемы. «Твари», — сказала однажды Кейтлин о людях Нижнего города — автоматически, без раздумий. Как будто это слово всегда сидело на кончике ее языка, когда оно ей было нужно. Вай рассматривает свою ложку с напускной беспечностью. — Бандит? — Ну, правильнее было бы сказать, буян. Молодой человек, который попал не в ту компанию. Ты понимаешь, о чем я. Вай вдыхает. — Понимаю? Кейтлин медленно поднимает голову, встречается с глазами Вай и наконец понимает, что это не тот непринужденный разговор, которого она ожидала. Пару мгновений они смотрят друг на друга, пока Кейтлин со вздохом не сдаётся. — Отпустим его с предупреждением. — Она отламывает кусок хлеба и надкусывает. — А если предупреждение не подействует? — Подействует. Мы проследим, чтобы он понял, как ему повезло. «Повезло, — Вай хочется рассмеяться. — Я бы в свои пятнадцать подорвала сотню пилтоверских зданий при мысли, что мне повезло гнить в грязи». — Скажи-ка мне вот что, — Вай опускает ложку и скрещивает руки, хотя её тон остается непринуждённым. — Вот ты предупредила его, а он вернется домой, к своей жизни в срани, и поймет, что предупреждениеце твоё ни хрена не значит, когда ему нечего есть и он не знает, доживет ли его больной брат до утра. И он разозлится настолько, что подорвёт еще одно ваше красивое здание. Что ты сделаешь тогда? — Вай лениво улыбается, инстинктивно понимая, что Кейтлин это не понравится. Кейтлин закрывает глаза. — Что ты сделаешь, Кейт? — Голос Вай понижается, теперь обманчиво мягкий. — Бросишь его в «Стилвотер»? Кейтлин несколько раз вдыхает и выдыхает, успокаиваясь, прежде чем открыть глаза. — Вай, я хочу, чтобы хорошо было всем. Я не могу просто игнорировать, что люди Верха не чувствуют себя в безопасности в своих домах и на работе. В Нижнем городе все сложно, я знаю… — Сложно? — смеется Вай. — Ты думаешь, им просто сложно? Людям нечего есть, им едва хватает кислорода! — Я починила фильтры, Вай, и пытаюсь отправлять вниз еду… — Газ из каждой машины, которую запускает Верх, всё ещё выходит через расщелины! А ваши сточные воды всё ещё попадают в Нижний город! Признай, Кейт, твоих стараний недостаточно. — Это займёт время, Вай… — Ты всё ещё посылаешь туда энфорсеров? — требует ответа та. Кейтлин замирает. Она наклоняет голову, оценивая ситуацию. — Они поддерживают мир, — осторожно говорит она. — У них приказ не создавать проблем. Вай вздрагивает. В ее сознании расцветает красный. Гнев или, возможно, кровь ее родителей, капающая на брусчатку. Ей хорошо известна цена мира — за него всегда платят бессильные, которые всё равно никогда его не испытывают. Она отодвигает стул. Её ярость на Кейтлин остаётся незначительной на фоне той ярости, которую она направляет на себя. Как она могла быть настолько глупа, что поверила в эту девушку, у которой нет причин горевать так, как горюет Вай, нет причин бороться так, как пришлось бороться Вай? — Вай, я не понимаю, почему это стало проблемой именно сейчас, — говорит Кейтлин, искренне не понимая. — Ты уже несколько месяцев как не проявляешь ни малейшего интереса к политике. Хуже всего то, что Кейтлин совершенно права. Вай закрывала глаза, не готовая сделать выбор, который ей придётся сделать, если она наконец откроет их. «Ты можешь вернуться домой», — шепчет ей голос молодой Вай. — Это полная чушь, — бормочет Вай, не понимая, что «это». — Вай, что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашивает Кейтлин. — Откуда мне знать? — преувеличенно пожимает плечами Вай. — В конце концов, я всего лишь бандит из Нижнего города. — Затем она выходит из комнаты и не оглядывается.

***

«Вы знаете, что творит с человеком многолетнее заточение в клетке? Задумывались ли вы когда-нибудь, что происходит с теми, кого вы туда отправляете?» Вай выросла, играя со своим страхом так, как другие дети играют с куклами. Она научилась вызывать его у других одним лишь взглядом — скривив губы и зарычав. Она научилась использовать его в сочетании с кулаками, чтобы валить людей на землю. Но ничего из этого не подготовило её к тому страху, который она познала в «Стилвотере». В темноте, в полном одиночестве, она узнала, что настоящий ужас кроется в небытии. Она могла бороться с охранниками, могла бороться с заключенными — на самом деле драки были почти что милостью, напоминанием о том, что её тело реально, что она реальна. Но она не могла бороться с пустотой в сегодняшнем дне и пустотой во всех завтрашних днях. Какой смысл во всей этой боли, если ей не для кого её терпеть? Какой смысл в ней самой, если она существует только для того, чтобы быть сломленной, оставшись без тех, кого она любила или кто любил её? Вместо того чтобы поддаться ужасу тюрьмы и сойти с ума, как это делали многие заключённые, Вай считала дни. Она думала о Паудер, превратила лицо сестры в часы и считала дни. Когда её изоляция становилась нестерпимой, когда она задумывалась, не станет ли её смерть безмолвным погружением в пустоту, которая волнами окружала её и топила, она сдерживала прилив, помня, что она нужна Паудер. Лишь Паудер стояла между Вай и тьмой, которую тюрьма заливала в её голову. А потом Джинкс разрушила этот барьер, и Вай её за это возненавидела. Без Паудер не было ничего, что можно было бы спасти, ничего, ради чего стоило бы жить. Не было любви, к которой можно было вернуться, а всё потому, что Вай разрушила её («Ты — проклятие!») собственными голыми руками. Тогда-то она и убедила себя, что лишь она может уничтожить проклятие, которое напустила на мир. Она надела форму, которая олицетворяла всё, что она ненавидела, и отправилась уничтожать свою вторую половинку. Теперь Джинкс погибла от чужой руки, и Вай понимает, что снова потерпела неудачу. «Ты тоже была мне нужна, Вай. — Голос Джинкс звучит в её сознании, а слова распадаются по мере произнесения. — Ты была нужна Джинкс».

***

После ссоры с Кейтлин Вай ходит по Пилтоверу, играя роль чванливой, опасной сточной крысы. В том, как одетые с иголочки матери пятятся при виде её, притягивая детей поближе к дорогим юбкам, есть некое удовлетворение. «Бойтесь меня», — думает Вай. Если люди Вай боятся, значит, она не бессильна. Какое же это утешение перед лицом непреходящего экзистенциального ужаса, расцветающего внутри неё. Она смотрит, как родители дарят своим детям красные леденцы и жёлтые шарики — цвета, которые не смогли бы выжить незапятнанными в Нижнем городе. Она наблюдает за тем, как энфорсеры ведут пожилых людей, элегантно стареющих благодаря наилучшему медобслуживанию, которое можно купить, по ступенькам. Она видит, как молодые пары бросают монеты в фонтан, загадывая желания, на исполнение которых у них и так есть деньги. Вай чувствует себя сторонней наблюдательницей себя. Она видит своё грязное, немытое, рычащее, отвратительное отчаяние — такое резкое и жестокое на фоне незапятнанной радости и легкого богатства жителей Верхнего города. Люди Верха так прекрасны. Но выживание так уродливо. «Ох, — осознаёт Вай. — Я так и не перестала думать, что они лучше меня». В её голове всплывает воспоминание, более давнее, но не слишком: после войны, когда они с Кейтлин шли по улице, к ним подбежала маленькая светловолосая девочка в накрахмаленном и выглаженном платье и, остановившись, робко протянула Кейтлин розу. — Спасибо, что защитили нас, советница Кирамман. — Покраснев и сделав маленький реверанс, девочка побежала к матери. Вай почувствовала гордость за свою девушку, ведь ей удалось вызвать такое нежное обожание у столь невинного человека. Но в глубине души таилась и более тёмная, злая эмоция. Кейтлин вздохнула и, улыбнувшись, покрутила стебель цветка. — Вот почему я делаю всё, что делаю, — тихо сказала она. — Я лишь хочу защитить и сделать жизнь лучше для таких маленьких детей, как она. Затем она посмотрела на Вай, внезапно занервничав. — Ты ведь знаешь это, правда? — Знаю, кексик, — совершенно искренне ответила Вай. Она влюбилась именно в доброту Кейтлин. В капельку сладости в таком жестоком, неумолимом мире. Её идеализм опьянял. Вай упивалась возможностью того, что жизнь может быть мягче, что она может заслуживать что-то хорошее. Даже когда Кейтлин показала, какой злобной она может быть, сколько насилия она может выплеснуть на Нижний город и на тело Вай, она не была готова расстаться с этой надеждой — на мягкость, на любовь. Но теперь Вай видит то, чего не хотела видеть тогда. Что даже доброта оставляет пепельное послевкусие. «Таких детей, как она». Симпатичных детей с Верха — вот что имела в виду Кейтлин, даже если не осознавала этого. Потому что Кейтлин не захотела бы иметь ничего общего с грязным, полуголодным ребёнком, мечтающим воткнуть ей в живот нож. Ребёнок, которым была Вай, и в некотором смысле до сих пор остаётся.

***

Слова Кейтлин — бандит, бандит, буян, бандит, может, даже тварь — гонят Вай по Пилтоверу, через мост, обратно в Нижний город, домой, и при этом она изо всех сил старается подавить неизбежный вопрос: «Как я предстану перед своим народом?» В порыве самолюбия она думает, что люди Нижнего города её узнают. Её предательство по отношению к Нижнему городу так разрослось в её сознании, что она уверена, что изрисована виной. Но когда становится ясно, что она всё ещё чужачка в собственном доме — хотя с таким гневом на лице мало кто посмеет с ней связаться, — она задумывается, не предпочесть ли ей анонимности насмешки. Однако какое же это облегчение — освободиться от тяжести взглядов первозданных жителей Верха, не омраченных бессилием и горем. Есть свобода в том, что её агрессивность — просто черта характера, а не замена человечности. А мысль о хрусте и хлюпании мясных, жирных бургеров, на которых она выросла, приносит ей чувство, близкое к счастью, которое она не испытывала уже очень давно. «А вот когда мама и папа были живы, мы с Паудер гонялись друг за другом за углом этой улицы», — думает Вай, пока идёт. Потом она качает головой. «Мы с Джинкс». Она пытается представить безумные розовые глаза Джинкс на маленьком пухлом личике Паудер. Она помнит, как нос Паудер касался щеки Вай, когда та прижимала девочку к себе холодными ночами. Она помнит, как дрожал подбородок Джинкс, когда она говорила Вай, что изменилась за годы их разлуки. Воспоминания сталкиваются друг с другом и причиняют боль. Да и улица всё равно изменилась. Она не видит ни одной семьи, которые здесь раньше жили, теснясь друг к другу, как детские кубики. Теперь большинство зданий пришли в полную негодность, и в них либо можно спрятаться от энфорсеров, либо поддаться голоду по Шиммеру. Реальность их заброшенности причиняет Вай боль. Несмотря на то, что дома всегда стоили немного, они что-то да значили для людей, которые в них жили. В них жила любовь. «Любовь, которая давно прошла». Оказывается, ей не нужно даже добираться до базы «Поджигателей», чтобы найти Экко. После войны он и его банда захватили многие другие районы Переулков, включая «Последнюю каплю». И старый магазин Бензо, где она его и находит. Он сидит, скрестив ноги, на старом прилавке, сгорбившись над металлической штуковиной, которую подкручивает отвёрткой. Вай поражает видение Экко и её сестры в другой вселенной, как их гениальность перекликается друг с другом, поднимаясь до небывалых высот, не сдерживаемая нищетой, войной и ответственностью, превышающей их годы. Вай сопротивляется желанию сказать Экко, что при работе с металлом нужно надевать защиту для глаз, зная, что он не оценит защитный инстинкт. Но звук её ботинок заставляет его поднять голову. Экко смотрит на неё в течение трёх секунд, прежде чем его лицо искажается от ярости. Он выпрямляется и отбрасывает проект в сторону, не обращая внимания на то, как тот небрежно ударяется о прилавок. — Даю 10 секунд, чтобы съебаться, — рычит он. Вай лишь смотрит на него, не отрывая ног от пола. «Почему у него такое старое лицо? Он же буквально секунду назад был ребёнком». Экко разгибает ноги и сползает, а затем угрожающе идёт вперед. — Ты глухая? Вон из моего… — Она была счастлива? — спрашивает Вай тихим голосом. Это его останавливает. — Джинкс? — продолжает Вай. — Когда она была с Силко, до того, как я вернулась и всё разрушила — она была счастлива? Он долго и пристально смотрит на неё. — Вот ты реально думаешь, что есть мир, в котором она смогла бы быть счастлива без тебя? Вай беспомощно пожимает плечами. — Кто ты? — внезапно требует ответа он, его лицо искажается от горя, а палец указывает на неё. — Где старшая сестра, которая учила нас всегда начинать с атак? Никогда не сдаваться без боя? Да как ты только можешь сидеть в особняке этой пилтовки, зная, что она с нами сделала, что продолжает делать… — А какой от меня тут толк? — Вай вскидывает руки. — Блин, Вай, не знаю. Может, поможешь нам дома отремонтировать? Ты могла бы мыть полы, красить стены, с детьми играть. У тебя абсолютно здоровые руки-ноги, и даже если бы у тебя их не было, тут работы предостаточно. Почему ты ведёшь себя так, будто всё кончено? — Потому что мне этого хочется, Экко, — шепчет Вай. — Очень-очень хочется. — Вай, ты что, — вдруг испуганно говорит Экко и бросается вперёд, чтобы схватить её за плечи. — Нет, слушай, прости, что накричал. Если тебе нужна помощь, я помогу, хорошо? Ты — моя семья, Вай, пожалуйста, не надо… Я не могу потерять еще одного… И тут он плачет в плечо Вай, и она тоже рыдает, и они вместе опускаются на пол, потому что как она могла забыть, как она могла забыть, что он её брат… — Экко, я… — «Я жила ради сестры, но потом мне показалось, что я подвела её, что я сломала её, и единственным вариантом, который, как мне казалось, у меня остался, было её уничтожить, но попытка убить её убила что-то во мне. Я отравила собственный дом газом. Я нападала на собственный народ. Это убило меня, Экко. Я мертва. А может, я умерла ещё до того, как вернулась и увидела Джинкс, может, я умерла в тюремной камере «Стилвотера», совсем одна и бессильная, ни с кем и ни с чем, кроме своей неудачи. Я не знаю, как заставить лёгкие работать. Может, я просто пыталась сделать Паудер и Кейтлин своим воздухом. Я думала, что Кейтлин может стать причиной моей жизни, но теперь понимаю, что каждый день, проведённый с ней, убивает меня заново». Вай ничего из этого не говорит. — Мне жаль, Экко. Мне так жаль. Он крепче прижимает её к себе. — Знаешь, я её любил, — говорит он. — Джинкс. Не как брат. А как мужчина. Сердце Вай замирает под тяжестью этой непрекращающейся трагедии, которая стала их жизнью. — Я так и думала. Он вздыхает, прижимаясь к её шее. — Что выдало? — Ты слишком сильно её ненавидел, — говорит Вай. — Как и я. Он кивает. И его согласие с их общей ненавистью, общей любовью Вай ломает. — Я не видела… Я не видела… Я не видела собственную сестру, Экко! Это была моя сестра. Джинкс была моей сестрой. Моя сестра была прямо передо мной. А я от неё убежала. От её боли, от её жестокости, от её ярости. Я снова её подвела, как… — Вай задыхается сквозь яростные рыдания. — Я хочу свою сестру. Я хочу Джинкс. Я хочу знать о ней всё. Я хочу знать, когда она приняла Шиммер. Хочу знать, как она научилась драться. Даже хочу знать, почему она любила Силко. Я хочу знать, мне нужно знать, потому что это она, и она моя сестра. Она никогда не перестанет быть моей сестрой. И если бы я могла вернуться, я бы всегда выбирала её. Неважно, сколько людей она убила, неважно, что ей пришлось сделать, чтобы выжить, — я бы всегда выбирала её. Слова Вай ещё долго звучат в воздухе. И она, и Экко чувствуют, как их последствия омывают их. — Думаешь, я не понимаю, Вай? — говорит Экко. — Я тоже её бросил. Я не жалею об этом так же, потому что у меня было слишком много других людей, которых я должен был защищать, защищать от Силко, но постоянно оглядываюсь назад и думаю, что было бы, если бы я не полностью от неё отвернулся… — он вздыхает и качает головой. — Ты не можешь вернуть её, Вай. Ты не можешь переделать прошлое. Поверь, я и сам хочу… Его слова замирают в горле, прежде чем он снова берёт себя в руки. — Может, Джинкс больше и нет, но она все еще живёт в этом Городе. Мы всё ещё здесь, мы всё ещё выживаем, несмотря ни на что. И ты нам нужна. Ты мне нужна. Вай вырывается из его хватки, не понимая, как она может пообещать ему частичку своей разбитой, жалкой сущности. Как она может пообещать помочь ему, когда её помощь так явно опасна. «Я всегда выбираю не то». — Она уже верит в это до мозга костей. Экко чувствует её внезапную отстраненность. Он хватает её руку и зажимает между своими. — Вай, умоляю. Не оставляй меня так, как мы оставили её. Мы так много можем сделать, так много можем построить! Это ещё не конец. — Я все испорчу, Экко, — тихо говорит Вай. — Если ты меня впустишь, я все разрушу. — Джинкс думала так же, — говорит он. — О себе. Она думала, что ломает всё, к чему прикасается. Но это неправда. Это неправда ни о ней, ни о тебе, ни обо мне. Он показывает пальцем на небо. — Нас сломали они. Верх. Все, что с нами случилось, произошло из-за их действий. Верить в то, что проблема в тебе, — значит играть им на руку. Вай знает, что он прав. Но она тонет в собственном яде, кружится в нём, не имея твердой почвы. Но есть одна последняя истина, от которой она не может убежать. «Экко — твоя семья. Ты не можешь снова бросить свою семью». «Мы всё ещё сестры?» — спросила Джинкс. «Мы всегда будем сестрами», — ответила она. Она кладёт свою руку на его две. — Я постараюсь, Экко. Мне понадобится время, но… я постараюсь.

***

Когда она идёт по мосту обратно наверх, сгорбив спину и засунув руки в карманы, она уже почти жалеет о своём обещании. Она уже готова повернуть назад и снова найти Экко, только на этот раз, чтобы попрощаться навсегда, хотя знает, что это будет означать конец. Отдавая проходные документы, которые она всегда носит с собой, одному из энфорсеров на мосту, она замечает, как зачуханный ребенок из Нижнего города пытается проскользнуть мимо. Она застывает, наблюдая, как другой энфорсер бьёт ребёнка винтовкой в живот, отчего тот валится на землю. Это не самый худший удар, который мог нанести энфорсер. Вай и сама переживала гораздо хуже, причём бесчисленное количество раз. Но этот поступок — и всё право на насилие, которое он несёт, — разрушает последние остатки самоконтроля Вай. Она видит красный и бросается вперёд. Сказать, что Вай избивает энфорсера, было бы преуменьшением. Она ломает его тело. Она сминает вены крови под его кожей. Она разрушает его суставы. Она жестоко расправляется с ним. Когда другие энфорсеры пытаются её остановить, она ломает и их.

***

И вот она здесь. Снова в тюремной камере. Снова хватается за россыпь морозного, угасающего света. Где-то у неё в голове гогочет Джинкс. «Не можешь выбраться, да?» Затем Джинкс внезапно замирает, и её лицо становится болезненным. «Я тоже не могу выбраться, — говорит она, стуча себя по голове. — Помоги мне выбраться, Вай, я хочу выбраться…» Вай хнычет, ударяясь головой о бетонный пол. Она заставляет свои мысли стать более тонкими, мутными. Алкоголь облегчил бы задачу. Потеря себя в физической схватке — тоже. Но иногда, когда она в отчаянии, она может заставить свои мысли не существовать, разбив их в мелкую пыль. «Вытащи меня, вытащи меня, вытащи меня…» Скрип открывающейся двери камеры пронзает ткань разматывающегося и накладывающегося друг на друга времени, возвращая Вай в настоящее. Осознав, что новая фигура — Кейтлин, Вай ожидает, что та закричит, но она её удивляет. Она лишь спешит заключить Вай в объятия. — Всё хорошо, — шепчет Кейтлин. — Всё хорошо. Я с тобой, я тебя не брошу. По коже Вай пробегает тепло. Она снова чувствует её, прекрасную, освобождающую доброту Кейтлин. Упасть в её объятия, в её тепло легко, легко забыть, почему оно убивает её — убивает всё, чем она себя считала. Но пока она позволяет Кейтлин укутать её в шаль и отвести обратно в особняк.

***

Кейтлин усадила её перед камином, но к тому моменту, когда её девушка вернулась с парой горячих кружек, Вай уже сбросила одеяла и принялась расхаживать. — Любимая, сядь, — мягко, но не без свойственной ей властности говорит Кейтлин, занимая место на диване и ставя кружки на приставной столик. Вай не обращает на неё внимания. — Вайолет… — Вай, — огрызается та. — Я не Вайолет, никогда не откликалась на Вайолет, зачем я только согласилась, чтобы ты меня так называла… — Ладно, извини, я думала, тебе нравится, — легко признаётся Кейтлин, хотя глаза у неё усталые. — Вай, пожалуйста, присядь. Вай вздыхает, но после нескольких мгновений раздумий соглашается. Однако когда она садится, то на краю дивана. Её ноги напряжены и готовы в любой момент вскочить. — А теперь расскажи мне, что происходит, — говорит Кейтлин. — Ты сегодня явно через многое прошла, но я до сих пор не понимаю, почему. — Вай пытается подобрать слова, но ничего не выходит. На мгновение она возмущается непринуждённостью Кейтлин. Эту девушку с рождения учили говорить самые красивые вещи. Очередное напоминание о том, что Вай провела свою юность в тишине тюремной камеры. Кейтлин вздыхает. — Начнём с сегодняшнего утра. Мои слова тебя явно задели. Можешь рассказать поподробнее? Вай начинает, останавливается и снова начинает. — Мне просто кажется, что ты всё ещё смотришь на людей в Нижнем городе свысока, — наконец говорит она, проклиная, насколько неадекватна и неполна эта фраза. — Я не смотрю на тебя свысока, — автоматически отвечает Кейтлин. Сердце Вай замирает, хотя удивляться нечему. — Но кроме меня, ты ведь не считаешь остальных людей Нижнего города равными себе? — Я хочу для них только лучшего. Я хочу, чтобы у них была хорошая жизнь. — Да, но это не то же самое, что уважать их, — огрызается Вай. — Вай, я… — Кейтлин поджимает губы и рассматривает свои руки, мозолистые, но всё равно хорошо наманикюренные. — Я знаю, что не права. Я знаю, что это нехорошо и неправильно. Но мне трудно видеть их… мне трудно видеть такое… регулярное насилие со стороны людей в Нижнем городе и не испытывать… дискомфорта. — Дискомфорта, — повторяет Вай. — Просто… ну, оно ведь расстраивает, не так ли? Беззаконие? Вай прикусывает губу. «Я люблю эту женщину. Я смогу ей объяснить». — Ты так же расстраиваешься, когда видишь, как энфорсеры направляют оружие на людей в Нижнем городе? — Когда это необоснованно — да. Вай вздрагивает. — Как это, блять, может быть обоснованным? Как ты можешь не понимать, что если затолкать кого-то на дно, то драться, пинаться и кусаться — единственный шанс вылезти? Как ты можешь расстраиваться из-за того, что люди защищаются? — Ладно! — Кейтлин поднимает руки и, надо отдать ей должное, выглядит раскаявшейся. — Ладно, Вай, ты права. Я понимаю, правда. Люди беспомощны, и именно это заставляет их проявлять насилие. Я же сказала — я знаю, что не права. Вай поражается, понимая, что раскаяния Кейтлин для неё недостаточно. — Да, но ты не чувствуешь этого вот здесь, верно? — Вай прижимает руку к груди. — Что будет в следующий раз, когда кто-то из Нижнего города причинит тебе боль? Или кому-то, кого ты любишь? Сколько пушек и энфорсеров ты вытащишь? — Вай, обещаю тебе, я больше не стану таким человеком, — Кейтлин наклоняется вперёд, чтобы прижать руку Вай к своей, но та вырывается из её хватки. Кейтлин морщит лоб, но всё равно продолжает. — Когда погибла моя мать, я потеряла себя, но теперь я знаю, что делать. Я лучше знаю, что такое горе и как не поддаться ему. Я тебя не предам. Я люблю тебя. Проходит несколько мгновений, пока Вай вглядывается в лицо Кейтлин. Она запоминает маленькую родинку на подбородке любимой, покатость её румяных скул, радостные маленькие складочки на краешке губ — те самые, которые Вай представляла себе, как целует на протяжении многих лет, пока они обрастают морщинками. — Я тоже тебя люблю, Кейтлин, — говорит Вай совершенно искренне. — Разве этого… разве этого не достаточно? — Глаза Кейтлин нежны. — Даже если… даже если я не совсем понимаю? Вай вздыхает, подавляя желание снова поддаться мягкости Кейтлин и её успокаивающим словам. — От чего ты готова отказаться, — спрашивает Вай, — ради моей любви? — Когда Кейтлин нахмуривает брови, Вай широко разводит руки, указывая на остальную часть комнаты. — Ты бы отказалась от этого особняка? От места в Совете? От власти фамилии Кирамман? — Любовь не имеет цены, — неожиданно тихо говорит Кейтлин, выпрямляя спину. Вай холодно смеётся, несмотря на поднимающийся внутри неё жар. — Мне тоже так говорили. И все же я здесь, плачу за эту любовь своей семьёй, своим народом и своим достоинством. — Хочешь сказать, ты единственная, кто пошёл на жертвы ради этих отношений? — огрызается Кейтлин. — Знаешь, что обо мне говорят на улицах, потому что я с тобой? Вай сужает глаза. — Что, по-твоему, хуже — быть крысой в сточной канаве или человеком, который её любит? — Я также пожертвовала уважением своих офицеров. Думаешь, легко было заставить всех не замечать, что ты сегодня — без предупреждения — начала нападать на моих людей? — Он ударил ребёнка, — шипит Вай. — Послушай, да, он не должен был реагировать так агрессивно, но есть правила… — Твои. Правила. Кейтлин опускает лицо на руки. — А моя мать? Неужели эта потеря ничего не значит? — Значит, она была болезненной, и мне очень жаль, но ты пережила лишь толику того, что переживают в Нижнем городе все! И решила наказать за это всех нас. — Вай, я уже сказала, я сожалею… — Но недостаточно! — восклицает Вай. — Если бы ты действительно чувствовала, как ужасно поступила, ты бы не смогла эту форму не то что надевать, а даже смотреть на неё! — Ты тоже её надела! — бросает Кейтин в ответ. Вай молчит. Она поднимается с дивана, хотя не знает, что делать с руками и ногами. Она облизывает губы и прочищает горло. Проводит рукой по волосам, которые так и хочется вырвать из головы. «Ты отвернулась от нас, — сказала Джинкс. — Ты отвернулась от меня». — Да, — говорит Вай, — надела. И пиздец как ненавижу себя за это. Лицо Кейтлин наконец смягчается, и она тоже встаёт. — Вай, мы все совершили ошибки. Но мы должны двигаться вперёд. Она тянется к рукам Вай, но та снова отстраняется. — Да, — повторяет Вай, скрещивая руки. — Да. Нужно двигаться вперёд. Кейтлин внезапно замирает, только сейчас начиная понимать, что стоит на кону. — Вай… Вай, что ты собираешься делать? Вай поднимает глаза и смотрит на Кейтлин сквозь челку. — Думаю, ты знаешь. Кейтлин ругается. — Вай, не говори глупости. Куда ты пойдёшь? Вай смеётся без юмора. — Домой. — От одного этого слова у Вай покалывает в животе и на кончиках пальцев. Кейтлин качает головой. — Ты действительно думаешь, что они тебя после всего примут? — Не знаю, — пожимает плечами Вай. — Впрочем, это неважно. Есть вещи, которые нужно сделать, независимо от того, нужна я им или нет. На лице Кейтлин появляется ещё большая паника. Она хватает Вай за руку. — Ты сказала, что Верх и Низ — как масло и вода. Ты действительно в это веришь? После всего? — Слушай, я не знаю насчёт Верха и Низа, — говорит Вай, сжимая руку Кейтлин, прежде чем — неизбежно — отпустить её. — Но я знаю, что после всего, что было, мы — точно масло и вода. — Её сердце начинает биться быстрее, а на теплых веках начинает скапливаться вода, как и на веках Кейтлин. — Я бы хотела, чтобы это было не так. Правда. Я бы хотела, чтобы этой жизни с тобой было достаточно. Но… Голубые косы Джинкс проносятся в голове. «Мы всё ещё сёстры, Вай?» — Я бы тут не выжила, — заканчивает Вай. — Я не могу одновременно остаться с тобой и собой. Кейтлин опускается на диван, слёзы текут по её лицу. — Ты… ты сказала… ты сказала, что не оставишь меня, — плачет она. — Ты сказала, что… — и Кейтлин замирает. Её мокрые глаза расширяются. Вай добавляет слова. — Я сказала, что я — грязь под твоими ногтями. — Она качает головой. — При всем уважении, нахуй это.

***

И Вай отправляется домой. В чем-то Кейтлин была права. Люди не доверяют ей в Нижнем городе так же, как и в Верхнем. Они бросают на неё сердитые взгляды, плюются при виде её и избегают её стула в «Последней капле» в те вечера, когда она приходит туда выпить. Но Экко тоже был прав. Как только она начинает, ей несложно погрузиться в работу — пилить древесину для новых домов, выбивать листы металла для постоянно пополняющегося списка проектов Экко, ухаживать за садами, которые «Поджигатели» разбили вокруг своего дерева, чтобы выращивать лекарства, которые будут лечить людей от Шиммера. Повторяющиеся действия успокаивают конечности, а когда работы недостаточно, чтобы заглушить шум в мозгу, её ждут алкоголь и боксерская груша. Постепенно младшие дети начинают сидеть рядом и наблюдать за её работой, несмотря на насмешки родителей. У них не только память короче, но и в Нижнем городе всё ещё ценится сила, а с физической мощью Вай мало кто может сравниться. Они начинают просить её показать им, как бить кулаком. Затем — как уклоняться и бить ногами. В конце концов Вай начинает учить их, как побеждать в драке. Она смотрит в их лица и видит Паудер. А ещё она видит Джинкс. «Мы всё ещё сёстры, Вай?» «Да», — отвечает Вай. И каждый день она снова и снова выбирает свою сестру. Она выбирает Паудер, и выбирает Джинкс. Она выбирает свой Город, снова и снова, независимо от того, выбирает ли он её.

***

И вот однажды она слышит самый восхитительный, невозможный звук. — Привет, сестрёнка, я слышала, ты меня ждала? Вай поворачивается — и вся ее дальнейшая жизнь начинается.