Как ты не понимаешь?!

      Ливень хлещет не переставая. По налившимся лужам, по плотным куполам зонтов, по крыше переполненной остановки… рядом хнычет девочка, маме с бабушкой рассказывая, что ножки промокли, по мобильному ругается на погоду и на не встретившего её парня какая-то чересчур громкая особа, вздыхает уже от её речей пожилой дядечка… и, кажется, только Соколова наслаждается погодой.       Весь её внутренний пыл будто остывает вместе с изводившей город жарой. Усмиряется потоками прохлады, спасительно веющей от почти что непроглядных дождевых потоков, проносящихся в считанных от Юли сантиметрах и то и дело одаряющих мелкими брызгами. Прикрыв глаза, она вдыхает полной грудью и на миг задумывается — не встать ли прямиком под «водопад», смывая с себя остатки негодования? Всего-то шаг — и плевать, что подумают люди.       — Юля! — раздаётся знакомым голосом, и Соколовой на миг кажется, что попросту послышалось.       Оклик повторяется, смешиваясь с чьим-то заинтересованным шептанием, и Юля, открыв глаза, понимает, что ей не показалось. Прямиком напротив неё, в каких-то считанных метрах, прямо на угловатой разметке стоит знакомая машина, а через распахнутое окно выглядывает на неё Субботин.       Буря внутри закипает по-новой. И чтобы уж точно не сорваться, и в то же время настрой собственный демонстрируя в полной мере, майор руки на груди скрещивает и демонстративно отводит взгляд в сторону, всю свою внимательность переключив на то, чтобы первой разглядеть автобус в дождевой пелене.       — У нас как обычно не готовы к ливню, — вставляет Лёня, не смотря на необъятную кучу людей обращаясь к одной только Юле. — Движение практически встало. Ты до ночи свой автобус собралась ждать?!       — Даже если и так? — не выдержав, Соколова прожигает напарника взглядом. К чертям летят все попытки не вспыхнуть. Рядом всё активнее шушукаются, окидывая их с Субботиным взглядами… но опера замечают, кажется, только друг друга. — Тебе какое дело?! Попрощались уже — езжай домой. Это вообще-то не стоянка! — ввинчивает, нахмурившись и дёрнув плечами.       — Мне нужно с тобой поговорить. Сядь, пожалуйста.       — Завтра на работе поговорим! — отрезает она, вновь отводя глаза в сторону. Раздражительность возрастает почти что до предела. По правде говоря — не у неё одной.       Грузно выдохнув, опер поспешный взгляд бросает в зеркало заднего вида. Во-первых, совершенно не хочется быть причиной отдельно взятого коллапса в и без того непростой дорожной обстановке. А во-вторых, ему чрезвычайно важно разрешить всё ровно до того момента, пока подъедет автобус — ему назло Юля ведь уедет на первом же пришедшем. И отправься он следом — даже на конечной или возле всегда многолюдной остановки у метро найдётся, как ускользнуть.       — Сегодня нужно, — парирует он. — Я тебя подвезу и спокойно поговорим. Ливень усиливается. Ты хочешь мокнуть?!       — А что, уже и помокнуть нельзя?! Я решать за меня не просила!       Терпение кончается у обоих. И если взрыв — это единственный выход, то ему бы поскорее случиться. Чтобы не мучить и совсем уж не доводить до невидимой точки невозврата. Кому вот только на пользу это пойдёт…       — Юля! — окликивает Субботин грозно и раздражённо. А через миг решительно распахивает водительскую дверцу и выбирается из салона, никакого внимания не обращая на и впрямь усиливающийся ливень. — Чего ты всё делаешь мне назло?! Не дури и сядь в машину!       И не то этот его шаг срабатывает, звенящим в голосе металлом и извергающим молнии взглядом подкреплённый, не то прощебеченное совсем рядом:       — Молодой человек, так если ваша дама против, может, вы меня подвезёте?       Старлей за эти считанные мгновения не то что подойти к Юле и, сжав её руку — никого вокруг не слушая и на её вероятные сопротивления никакого внимания не обращая — не успевает, но даже и обойти капот автомобиля не получает возможности. «Пролетев» прямиком по луже, Соколова занимает переднее пассажирское и слишком оглушительно хлопает дверцей.       Подставив лицо прямиком под дождевой поток, Лёня, как кажется, с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. Отборно так. До округления глаз у всех невольно собравшихся в первом ряду устроенного Юлей представления. Прохладные крупные капли подусмиряют эмоции. Во всяком случае до того момента, пока Субботин не занимает своё место в авто.       — Чего ты творишь?       — Прости, — не глядя в его сторону, не без раздражения пожимает плечами майор, последний взгляд бросив на остановку и на обиженную на парня девицу, не получившую от Субботина никакого ответа и даже спешным взглядом не удостоенную. — Если у тебя машине что-то отвалилось — я оплачу.       — Перестань паясничать, — морщится старлей, почти что не отвлекаясь от дороги. — Ты прекрасно понимаешь, что я не про это.       Лучшая защита — нападение. Давно выведенное правило, которому Соколова и решает последовать. Тем более, что никаких иных решений на ум сейчас попросту не приходит. А верность его оценивать… не находится ни времени, ни возможностей — разум катастрофически не успевает подстраиваться под самопроизвольно детонирующий фейерверк эмоций.       — А ты чего творишь?! — выпаливает она, развернувшись лицом к напарнику и от всей души рассеча руками воздух. — В такой пух и прах разнести моё предложение! Просто до последнего кирпичика всё уничтожить!       — Юля, — чувствуя, что закипает с новой силой, сквозь зубы процеживает Субботин. Машина резко тормозит, съехав к домам, и он наконец получает возможность в полной мере одарить напарницу тяжёлым взглядом.       — Лёня, у нас другого варианта нет! Как ты не понимаешь?!       Зрачки у Соколовой хаотично бегают, оказываясь не в силах замереть на месте, но у неё всё же как-то выходит неотрывно смотреть воспламенённому напарнику прямо в глаза. Как будто бы ещё больше его разъяряя и между тем саму же себя поддерживая в не так чтобы нужном сейчас тонусе. А ещё — говорить сквозь наполняющий грудь вязкий ком, казалось бы, не позволяющий даже вздохнуть. Лёне во всяком случае видится, что в речах своих, будто бы заранее подготовленных, она не испытывает ни малейших сложностей.       — Пока мы тут спорим, где-то там какие-то коновалы проводят над молоденькими девчонками свои бесчеловечные опыты! Мы должны их остановить и спасти жизни!       — Да пусть хоть весь мир к чертям провалится, главное, что с тобой всё будет в порядке! — на эмоциях, но при этом чётко отдавая отчёт собственным словам, выпаливает Лёня, не отводя от Соколовой взгляда. — Для меня не важно всё остальное, как ты не понимаешь?!       Аргументов не находится больше не одного. У Лёни — чтобы подкрепить мнение своё ещё больше. У Юли — чтобы попытаться доказать, что она вообще-то права. Каждый раз, каждый, чёрт возьми, раз у него выходит из колеи её выбить одним и тем же признанием. Как впервые.       Откинувшись каждый на свою спинку кресла, опера закрывают глаза. Хреново… как же невыносимо хреново… от собственной вспышки, заискрившей прямёхонько друг в друга, от понимания того, что каждый в чём-то прав, от того, что у них нет почти никаких зацепок и вот уже третий день — подвижек по делу.       — Лёня, я офицер, — спустя минуты молчания начинает Юля негромко.       — Ты в первую очередь человек, — отрезает Субботин, повернув к ней голову. Всё это время бывшая с ним взволнованность получает наконец возможность выбраться на передний план. — И о своей безопасности должна думать. Отправляться в эту клинику на «эксклюзивную экспериментальную процедуру» — необоснованно опасно. Слишком велик риск!       — Ничего со мной при первом посещении не сделают, — вновь заводит известную пластинку майор. — Максимум — анализы возьмут. От этого не умирают, Лёнь!       — Это в прошлые разы на первом приёме ничего не было. В известных нам случаях, — отмечает Лёня для верности. — Вполне вероятно, что мы далеко не всё знаем. Я больше чем уверен, что у нас не все жертвы! И самое главное — совершенно не понятно, чего можно ожидать от этих последователей профессора Преображенского. Нет, ну это насколько больными ублюдками нужно быть, чтобы утверждать, что омоложение женского организма возможно путём оплодотворения семенным материалом человекоподобных обезьян и дальнейших родов?! Дикость несусветная.       — Булгакову и не снилось, — ужасаясь этому не меньше напарника, отмечает Соколова. А ещё через несколько подусмиривших их пыл минут молчания, дополняемого стуком дождя по машине, осторожно начинает: — нам всё-таки нужно попробовать…       — Я против, — качает Лёня головой, и голос его звучит в разы твёрже гранита. — Я уже это говорил и повторю столько раз, сколько ты ещё заведёшь этот разговор. Юля, ты меня не переубедишь, — резюмирует, не в глаза заглядывая, а прямёхонько Соколовой в душу. — Я не позволю тебе даже приблизиться к этой клинике.       — Ты хочешь, чтобы ещё десятки, сотни девушек и женщин рискнули собой и погибли? Всего-то встреча с врачом и согласие на проведение процедуры — никаких иных шагов с моей стороны.       Протяжно выдохнув, Субботин замечает, старательно держа себя в руках:       — Мы с тобой ходим по кругу. Бесполезному и никуда не приводящему.       — Лёнь.       — Нет. К тому же Рогозина уже ясно дала понять свою позицию, — продолжает, как будто бы и не заметив Юлиной попытки придумать уже пусть какой-нибудь аргумент и озвучить его сразу же — пока сама же не приняла его несостоятельность. — Адекватную и единственно-правильную. Но в одном ты бесспорно права — у нас времени всё меньше. Генерал к чёртовой бабушке нас всех разгонит!       — Не посмеет, — решительно качает головой Юля. — Мы обязательно найдём способ всё разузнать, выйти на след этих уродов и отправить их всех за решётку. Даже не рискуя собой, — добавляет она, с теплотой и принятием глядя на Лёню.       За пределами авто продолжает лить дождь, а внутри уже во всю распускаются солнечные лучи. Согревающие друг друга и умиротворением окутывающие как мягким покрывалом.       — Юль, ты извини меня, пожалуйста. Я сгорячил.       — Перестань, — качает она головой, поморщившись как от пронёсшийся между висков боли. — Это я упёрлась, вбив себе в голову, что иначе нельзя. Прости, Лёнь, — виновато приподняв уголки губ, Соколова сжимает его ладонь. А после оказывается бережно притянута ближе — насколько это позволяет конфигурация кресел в машине.       — Я просто очень за тебя беспокоюсь, — негромко отмечает Субботин, касаясь Юлиных волос губами. Она улыбается — и он точно знает это, даже и не видя её лица.       — Я тоже тебя люблю, — с привычной теплотой отзывается Соколова. А после ладошкой по плечу его проскальзывает и замечает: — ты мокрый весь… зачем ты под дождь-то полез?       — Во-первых, не начинай, — псевдо строго обозначает Лёня, вновь получая возможность заглянуть Юле в глаза. — А во-вторых, на себя посмотри, — добродушно усмехается он, бережно заправляя за ухо её влажные волосы. — Как тот зайка, что под дождём остался…       — А в-третьих, поехали уже! — охотно подхватывает его манеру Юля. — Пока Москву не затопило, а у меня в холодильнике ещё не завелась мышь, не желающая вешаться, но претендующая на чужой ужин.