Танец смерти

В заброшенном зале лунный свет играл на сотнях осколков стекла, разбросанных по полу, словно разбитое зеркало чьей-то судьбы. Каждый шаг отдавался хрустом — холодным, острым, как предвестник боли. Ястреб стоял напротив, не отрывая глаз от Даби. Между ними повисла тишина, густая и плотная, словно густой дым от догорающих углей. — Ты хочешь, чтобы мы танцевали на осколках? — Ястреб чуть наклонил голову, вызывая во взгляде смешок и вызов. — Не просто танцевали, — холодно ответил Даби, — а чтобы этот танец стал последним. Кейго выдохнул, опуская крылья. Его дыхание — чуть прерывистое, будто в груди лежал камень. Он взял его руку — грубо, но точно, как будто это не танец, а командование. И Кейго подчинился. Не потому что не мог возразить, а потому что хотел. Впервые за долгое время — по-настоящему хотел. Первый шаг по стеклу заставил землю под ногами дрогнуть. Осколки жалобно поскрипывали, будто предупреждали о грядущем крахе. Они начали двигаться в унисон — плавно и чётко, как призраки, скользящие по тонкой грани между жизнью и смертью. — Ты ведёшь, — прошептал Кейго, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Как всегда, — улыбнулся Даби, чуть касаясь его талии. Они начали двигаться: не резко, не как герои боев — а как влюблённые, танцующие в самый последний вечер. Колени Кейго мягко сгибались при каждом повороте. Даби вёл уверенно, но не торопливо — его ладонь на спине Кейго сжалась чуть сильнее, будто удерживая его от падения в бездну. Их тела слились в танце, каждый поворот — как вызов миру, каждое движение — как шаг к неизбежной кончине. Под ногами хрустели осколки, рассыпаясь в тысячи искр. Вокруг раздался свист — бензопила стала кружиться всё ближе, её лезвие металось в воздухе, прорезая пространство между ними, как холодный смертоносный клинок. — Ты когда-нибудь танцевал вальс в аду? — спросил Тойя с кривой усмешкой. — Каждая моя ночь — танец в аду, — ответил Кейго, обвивая рукой его плечи. — Ты просто добавил огня. Их движения были красивыми — даже пугающе грациозными, если смотреть со стороны. Скользя по стеклу, они оставляли за собой не просто следы — они оставляли кровь. Кейго почувствовал, как тонкая линия пореза ползёт вдоль его щиколотки. Но не остановился. И не отстранился. Пальцы Даби сжались на его запястье, подводя к новому повороту. Тела почти слились. Их дыхание спуталось в одно. — Слышишь, как орёт лезвие? — выдохнул Тойя. — Оно хочет танцевать с нами? — Нет... оно хочет нас порвать. До костей. Над головой продолжала медленно кружиться бензопила, прикреплённая к потолку толстой, замусоленной верёвкой. Каждое её вращение сопровождалось сухим, неприятным воем, будто машина, давно вышедшая из строя, всё ещё пыталась выполнять свою задачу — разрубать. Воздух будто вибрировал от напряжения. Они сделали ещё один круг. Стекло трещало. Воздух казался тяжелым, как вода. Бензопила всё ближе и ближе — её движения уже не были ленивыми. Она ускорялась. Всё сильнее визжала. И вдруг — пошёл искристый надрыв, как будто потолок не выдержал веса металла. Но они продолжали. Кейго откинул голову назад, глаза его были полны света, несмотря на мрак вокруг. Даби смотрел прямо в него — глаза горели не огнём, а каким-то тихим, болезненным восторгом. Он притянул Кейго ближе. Губы коснулись губ. Сначала нерешительно, как будто в танце их тел тоже не было полной уверенности — но за этим шла настойчивость, почти отчаянная. Поцелуй был не о страсти, а о том, что никогда не должно было произойти. О сожалении. О гневе. О покое. И в это мгновение — в самое его пиковое напряжение, когда сердце Кейго, кажется, ударило в последний раз — воздух над ними рванулся в сторону. Визг. Не просто звук — вопль стали, дьявольский аккорд конца. Бензопила сорвалась. Верёвка лопнула с хрустом, как сухожилие. Тупой, чудовищный тяжёлый металл, летящий по дуге, рассёк воздух в одном точном, смертельном рывке. Контакт лезвия с их телами был мгновенным — не было крика. Только громкий чвак, резкий, мясной, отчётливо мокрый, как будто кто-то пробил арбуз. Сначала голова Кейго — отлетела в сторону, сопровождаемая облаком перьев, расплескавшихся, как кровь небес. Шея обрублена чисто, лицо застыло в полуулыбке — губы всё ещё касались невидимого поцелуя. Следом — Тойя. Удар пришёлся по дуге, его голову отбросило в другую сторону, и волосы полетели вверх, будто ещё не поняли, что больше не держатся на теле. Их тела рухнули почти синхронно. Медленно, вальсово, как марионетки, чьи нити внезапно обрезали. На полу кровь встретилась с кровью — тёмно-алая, горячая, испаряющаяся на холодном стекле. Она потекла между осколками, вырисовывая какой-то нелепый, но удивительно изящный узор — как мазок кисти по мозаике разрушения. Бензопила, после исполнения своей последней симфонии, глухо шмякнулась на пол, покатившись в сторону, медленно утихая. Её мотор захлёбывался, захрипел, и... стих. Теперь в зале осталась только тишина. И два тела. И кровь. И стекло, хрустнувшее под очередной порцией капель. Они не дожили до финального аккорда, но, может быть, именно в этом была их победа. Они закончили танец. В абсолютной синхронности. В абсолютной тишине.