Караван сашеярочных историй

Когда Ярослав в Питере один, вот, как сейчас, всего на несколько часов между утренним прибывшим поездом и самолётом на следующий, то непременно накатывает эта особенная, родная, питерская меланхолия. И чаще, осенью. Потому что этому городу с черными таинственными фонарями, витыми лавочками и потертыми бледно-желтыми домами; городу, располосованному реками и каналами, безумно идёт осень. И Ярику, в клетчатом шарфе, черно-сером пальто до колен и с глубоким задумчивым взглядом, серьезному и спокойному, тоже идёт осень. В нем много не только "достоевщины" , с отчаянными Раскольниковым, Смердяковым и Алёшей Карамазовым, но и пресловутого андеграундного питерского рока, философского и тоже мрачно-осеннего. Всегда было много, поэтому осенью он очень любил гулять. Жаль, что сейчас меньше времени для этого. Особенно, в Питере. Он не растерял эту питерскую меланхолию с годами, она вросла в него с корнями, проникла глубоко и поселилась навечно. И чем он старше, тем ярче чувствует ее в себе.    В Дашке, с ее осенне-желтыми волосами, тоже много меланхолии, но она, будто бы, не совсем осенняя, а скорее, летняя. И такая, во время перемены погоды, от жаркого знойного дня до прохлады и мрачных туч, но летняя. В ней нет увядания, в ней все стабильно и живо. Но бывает пасмурно и холодно.    Есть и в Сашке, которому всё идёт в этом мире, но особенно, чёрное прямое пальто. Но там тоже не чисто осенняя меланхолия, там, скорее, весенняя. С его ярко-зелеными глазами, напоминающими первую сочную листву, желающими жить и возрождаться вновь и вновь, оставаться юным. И дарящим надежду, как и новая весна.     И все же в Ярославе осеннего больше всего.   После репетиции он не спешит домой, желая ещё подышать родным воздухом; заглядывает в кафе и выбирает черный ароматный чай вместо кофе. И  идет дальше, наслаждаясь осенью. Жаль, что темнеть начнет слишком рано.     Ярослав пьет обжигающий чай, морщится чуть не до слез, но чувствует то самое мимолётное меланхоличное счастье, после которого хочется жить и творить дальше.    И замечает, что уже сворачивает на знакомую улицу - всего в нескольких метрах театр Музыкальной комедии на той стороне. Что ж, можно и заглянуть. Ну или просто дойти, поймать ещё одну волну счастья, смешанную с грустью - в этом сезоне ему не повезло, и вызвать прямо оттуда такси домой.     Ярик идёт, опять думает о "летней" Дашке и "весеннем" Сашке, как вдруг замечает впереди на лавочке знакомую фигуру.  "Неужели мерещится Казьмин?"   Нет, не мерещится. Ярик уже хочет свернуть, как вдруг человек на лавочке, словно почувствовав на себе чужой взгляд, поднимает голову и смотрит на него.  Сашка. Привычный, чуть взъерошенный, в черном спортивном костюме и куртке, вечно юный и "весенний", узнает и по-детски невинно таращит глаза и приподнимает брови. Ярослав спешит подойти, хотя вместе с радостью встречи чуть покалывает недавняя вина. Ну и хорошо, сейчас лично ещё прощение попросит. Ярик становится напротив и смотрит серьезно сверху вниз на сидящего на лавочке друга. Конечно, сразу же хочется расплыться в улыбке - Сашка невозможно милый и трогательный с чуть обветренным порозовевшим лицом и взъерошенной шевелюрой; а в глазах уже плещется предвкушение. Но Ярик пока сдерживается.  - Привет, Саш, - и крепче сжимает всё ещё горячий стакан. - Привет. Ты такой...питерский. - А? В смысле? - Не знаю. Питерский, такой взрослый в пальто и в очках. И с щетиной. Ярослав Игоревич.  Ярик даёт себе пару секунд, чтобы понять, что же имеет в виду Саша, а потом отпускает себя и широко улыбается. - А ты - вечный мой мальчик. А ну ка быстро надень капюшон, а то простудишься. - Ха! Да я уже. Не слышишь, что ли, какой у меня голос? - Да слышу, Саш. Эх. И Ярик садится рядом на лавку, смотрит на Сашу внимательно. Безумно хочется не просто коснуться бархатной розовой щеки, но и сразу прижаться к ней носом и губами, вдохнуть весенне-осеннего Сашку, почувствовать. Но нельзя. - А ты какими судьбами? Вчера ещё в Москве же был. - Да я на несколько часов, буквально, на день. Утром приехал, на репетицию и завтра уже в Беларусь. А ты? - Прикинь, и я одним днём, на репетицию музыкальную. Завтра уже спектакль в Москве. Удивительно. - Ага.  Они замолкают одновременно. Ярослав чуть жмурится от порыва ветра и думает, что сейчас сам натянет на Сашку капюшон - зябко. Но тот ровно в это же мгновение делает это сам, поправляет челку, зачесывая набок, и чуть поворачивается. Ярик сидит неподвижно, в одной руке стаканчик, другая, с блестящим изящным кольцом, лежит спокойно на колене.  - Саш? - не поворачиваясь, не глядя в глаза. - М? - Ну прости ещё раз. Я, правда, не хотел, я же не знал... - Господи, ты опять? Все же выяснили, забей. - Не могу. Я руина - и это не лечится. - Хах. Не спорю. Но в этот раз никто не виноват. Фигня. Забей. А что у тебя в стаканчике? Кофе? - А? Саш? - Все, проехали. Что в стананчике? Ярик смотрит на Сашу. Тот чуть наклонился, улыбается ласково, до морщинок любимых и трогательных, бровки приподнимает - ну невозможный вечный мальчишка. И, кажется, правда не помнит о последней Яриковой глупости, ошибке случайной. Но о той, что почему-то успела поцарапать ему сердце. А Сашка сейчас лечит своим невинным теплым взглядом из-под челки. - Чай черный. Ещё не остыл, - и Ярик очень осторожно снимает крышечку. - С чабрецом.  - Мммм, красота.  - Будешь? Пивни, Саш. - Я ж болею.  Ярик чуть глаза не закатывает, и протягивает стаканчик, ждёт, пока Саша его возьмёт, но тот не берет. Лишь смотрит то на чай, то другу в глаза. И тянется к краю стаканчика.   Ладно, хорошо, так даже лучше. Главное, чтобы сейчас никто из коллег из Музкомедии не вышел, и не увидел, как Баярунас Казьмина чаем поит и улыбается абсолютно нежно и по-дурацки влюбленно. Просто, потому что не может иначе.    Саша делает несколько глотков, жмурится и довольно откидывается назад.  - Спасибо, о великий Ярослав.  - Я уже напился. Могу тебе отдать, допивай, если хочешь. - Спасибо, не надо.  Сашка отвечает ровно, спокойно, всё ещё ласково, но Ярика не покидает чувство вины. И чай, конечно,  тут совсем не при чем.  - Саш? - М? - Ты ещё долго тут сидеть будешь? - Не знаю. А ты все, уже торопишься по своим делам, занятой взрослый человек? - Сашка, - Ярик снова улыбается. - Ну хватит, - и чуть пихает друга в плечо, а потом опять кладет руку себе на колено. Кольцо красиво сверкает в нарастающем сумраке вечера. - Я никуда не тороплюсь.  Мне только до дома доехать, душ и вещи собрать. Я ещё часа три могу по Питеру гулять. А вечером красиво, реки и каналы блестят в свете фонарей. - Ага. Блестят. Саша внезапно переводит взгляд на ярикову руку с кольцом, ненадолго зависает, а его рука,  вытащенная из кармана, заметно дёргается: словно он хотел прикоснуться , но передумал. И Ярослав замечает, чувствует повисшее вдруг напряжение в осеннем воздухе, и резко прячет свою в карман пальто. Саша снова садится прямо,  спиной прислоняется к спинке лавки, вздыхает показательно громко. - Занятой и занятый, Баярунас, - шепотом, почти одними губами. - Саш, чего? Не слышу. Что ты сказал? - Ничего, Яр. Ничего.  - У тебя репетиция -то закончилась? Ты свободен? - Ага.  - Саш, я скучаю по тебе.  - Ярик, блин. - А ты? Скажешь - некогда, не поверю, Казьмин. Саша поворачивается, смотрит внимательно, вновь вытаскивает руку из кармана, чуть сжимает пальцы. Прохладно вдруг стало, и резко темно. - И я скучаю, Ярослав. Сильно. Но езжай ка ты лучше домой, а я пойду по своим делам. Ладно? - Как скажешь, Саш. Если ты так хочешь. - Хочу. - Тогда, пока? До какой-нибудь встречи? - Ага, до какой-нибудь, - и Саша тянет руку, чтобы попрощаться, старается в глаза не смотреть - уже накатывает, легко себя выдать. Да ещё и из-за ветра глаза чуть слезятся. Ярик смотрит на протянутую руку, задумывается о том, что сейчас они расстанутся, снова, и он не вспомнит сейчас, когда они вновь пересекутся. Общих репетиций у них нет пока что. И делает то, что просит сердце и его меланхоличная осенняя душа: ставит на скамейку стаканчик, обеими руками хватает Сашину руку и горячо прижимает к своему лицу. Целует сразу же прохладные пальцы, тыльную сторону ладони. И жмется лбом. - Прости, Саш. - Яр...ну ты чего? Я же сказал, что все, проехали. Прекращай. - Саш. Я скучаю. - И я, - и вторая рука мягко ложится на плечо, затем - касается небритой щеки. - Что-нибудь придумаем,  но не в этом месяце. - А сейчас? - Сейчас? Здесь, на лавке у Музкома? Саша смеётся и гладит по волосам, мягко вынимает руку из захвата. - Нет. Не знаю. Саш. - Я проголодался. Я бы съездил в тот ресторанчик, где мы летом были, помнишь? - Отлично. Поехали. Вызовем такси. - А ты точно можешь? Успеешь собраться на свои гастроли? - Успею. Сашка, поехали. Я угощаю. - О, ну теперь я точно не откажусь. - Зараза. Казьмин снова смотрит на руку со сверкающим кольцом, медлит, а потом всё-таки берет осторожно и тянет к губам. Ярик замирает, не шевелится. Сашка самым кончиком указательного пальца касается украшения и целует руку. - Поехали, Ярослав. Я тоже скучаю. И знай, что тебе не за что просить у меня прощения.   Когда они едут в такси, Ярослав не может не смотреть на Сашу. В полутьме салона он выглядит старше и серьезнее, он спокоен, не улыбается, просто смотрит в окно на мелькающий, уже высвеченный фонарями вечерний Питер, молчит. Губы плотно сомкнуты, руки на коленях, волосы чуть пригладились от капюшона. В таком Сашке много осенней меланхолии, он будто через прикосновения наполнился ей от Ярослава. И стал ещё красивее. И ближе.   А Ярик не может не улыбаться,  беззаботно и легко, перенявший от Сашки весеннего и сочно- зелёного, непосредственного. И он собирается слишком по-смелому и безумно, поцеловать его на прощание сегодня. Он обязательно найдет мгновение и место. Ведь нашел же он такого необходимого всегда Сашку сегодня в огромном Питере,  хотя и не искал специально. Ведь смог же он попросить прощения и услышать в ответ важные слова. Ведь понял же, что и он очень нужен.    И все благодаря осенней меланхолии в любимом родном городе.