Princess of Fate

За окном пентхауса, пронзавшего шпилем небосклон мегаполиса Ноксус, медленно угасал закат. Его багряные отсветы падали на безупречно чистый пол из тёмного мрамора, на котором застыла Коррин, прислонившись плечом к холодному панорамному стеклу. Внизу, на многие сотни метров ниже, город уже зажигал свои огни — мириады искусственных звёзд, рассыпавшихся по бархату надвигающейся ночи. Коррин любила эти мгновения, когда шум города стихал до едва различимого гула, а суета дня сменялась призрачным спокойствием. Её пальцы машинально перебирали страницы альбома для рисования, лежавшего на широком подоконнике. Сегодня она так и не смогла заставить себя сделать хотя бы один набросок. Мысли, обычно лёгкие и послушные, как ручные птицы, метались беспокойно, не находя себе места. Завтра. Завтра ей исполнялось двадцать. Дата, которую Элиза предвкушала с почти детским восторгом, Камилла планировала с размахом, достойным королевского приёма, а Ксандер… Ксандер, как всегда, лишь сдержанно напоминал о «приличиях» и «ожиданиях Отца». Слово «Отец» всегда вызывало у Коррин лёгкий внутренний трепет, смесь уважения и необъяснимой, глубинной тревоги. Гарон был для неё загадкой, величественной и неприступной, как одна из тех древних гор, о которых она читала в книгах. Его присутствие наполняло дом особой, почти давящей атмосферой строгости и негласных правил. Даже его редкая, скупая похвала ощущалась скорее как оценка, чем как проявление отцовской любви. — Коррин? Ты здесь, милая? Голос Камиллы, низкий и обволакивающий, как дорогой бархат, вырвал её из задумчивости. Принцесса — как её в шутку, но с долей восхищения называли в семейной корпорации «Нора-Индастриз» — бесшумно вошла в комнату. Её длинные лавандовые волосы мягко струились по плечам, а глаза цвета аметиста внимательно изучали Коррин. В руках она держала изящную коробку, перевязанную серебряной лентой. — Я принесла тебе небольшой подарок. Предварительный, — Камилла улыбнулась, и в этой улыбке, как всегда, смешивались нежность и какая-то собственническая нотка. — Не могла дождаться завтра. Коррин благодарно улыбнулась в ответ, принимая коробку. Лёгкое чувство вины кольнуло её — она знала, что Камилла вкладывала всю душу в подготовку к её дню рождения. — Спасибо, Камилла. Ты не должна была… — Глупости, — отмахнулась та, элегантно опускаясь на край широкого дивана. — Для моей маленькой сестрёнки — всё что угодно. Ты какая-то бледная сегодня. Всё в порядке? Отец не вызывал? Вопрос прозвучал небрежно, но Коррин уловила в нём скрытое напряжение. Любое упоминание Гарона, особенно его личных вызовов, заставляло всех Норианских сиблингов внутренне подбираться. — Нет, всё хорошо, — поспешила успокоить её Коррин, хотя сердце почему-то стукнуло чуть быстрее. — Просто… немного задумалась. Перед днём рождения всегда так. Словно какой-то рубеж. Камилла понимающе кивнула, но её взгляд оставался цепким. — Рубеж? Возможно. Двадцать лет — это серьёзно. Ты становишься совсем взрослой. Хотя для меня ты всегда будешь моей маленькой, ранимой Коррин, которую нужно защищать. Она протянула руку и коснулась щеки Коррин. Её пальцы были прохладными, с безупречным маникюром. Этот жест, повторявшийся изо дня в день, из года в год, был привычным, но сегодня Коррин вдруг ощутила почти физическое желание отстраниться. Словно невидимая преграда вырастала между ней и этой удушающей, всепоглощающей заботой. — Я… я справлюсь, Камилла, — тихо проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. В этот момент в комнату вихрем ворвалась Элиза, её светлые волосы развевались, а голубые глаза сияли от возбуждения. — Коррин! Коррин! Я придумала! Завтра мы обязательно должны пойти в тот новый парк аттракционов, который открылся за городом! Лео обещал нас отвезти, если мы очень-очень попросим! Её энтузиазм был заразителен, и Коррин невольно улыбнулась. Элиза, самая младшая, была лучиком света в их порой слишком мрачном и упорядоченном мире. Она была единственной, рядом с кем Коррин чувствовала себя почти обычной девушкой. — Звучит здорово, Элиза, — ответила она. — Но сначала нужно пережить официальную часть. Элиза картинно надула губки. — Ох, эти скучные ужины Отца… Но ради тебя я готова потерпеть! А потом — веселье! Дверь снова открылась, на этот раз медленнее, и на пороге появился Лео. В руках он держал планшет, от которого, казалось, никогда не отрывался. Его тёмные волосы были, как всегда, слегка растрёпаны, а пронзительные алые глаза скользнули по комнате с привычной наблюдательностью. — Веселье? — переспросил он с лёгкой иронией. — Элиза, ты забыла, что у Коррин завтра не просто день рождения, а знаковая дата. Отец наверняка приготовил что-то… особенное. И я не уверен, что это «особенное» включает в себя американские горки. Он перевёл взгляд на Коррин, и на мгновение ей показалось, что в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто братская забота — любопытство учёного, стоящего на пороге открытия. — Как ты себя чувствуешь, Коррин? Готова к новому этапу? Говорят, в двадцать лет у людей иногда открываются скрытые таланты. Шутка прозвучала немного странно, и Коррин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила свой сегодняшний сон — туманный, тревожный, полный неясных образов: огромные тени с перепончатыми крыльями, вода, безбрежная и тёмная, и тихий, зовущий голос, шепчущий её имя на незнакомом языке. Она проснулась с колотящимся сердцем и странным ощущением жара во всём теле, который, однако, быстро прошёл. — Я… да, наверное, готова, — неуверенно ответила она, отводя взгляд. Позже вечером, когда дом погрузился в тишину, Коррин снова стояла у окна. Подарок Камиллы — изящное платиновое ожерелье с крошечным драконом, свернувшимся вокруг аквамарина, — лежал на туалетном столике. Он был красив, но вызывал смутное беспокойство, словно намекал на что-то, чего она ещё не знала, но что уже неотвратимо приближалось. Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, большие глаза цвета закатного неба — её собственная, уникальная черта, как говорила Камилла, доставшаяся ей от «далёких предков». Но сегодня в глубине этих глаз ей почудилось что-то новое, незнакомое. Словно там, за привычным отражением, таился кто-то ещё. Или что-то ещё. Завтра. Всего один день. Коррин прижала ладонь к стеклу. Оно было холодным, как лёд, но под её пальцами на одно короткое, почти неуловимое, мгновение ей показалось, что оно стало теплее. Или это просто разыгралось её воображение от усталости и подступающего волнения перед днём, который обещал изменить всё. Ночь опустилась на Ноксус окончательно, укутав город в непроницаемую тишину, которая, казалось, лишь усиливала внутренний разлад Коррин. Попытки отвлечься — книга с витиеватым сюжетом, тихая музыка, льющаяся из динамиков — не приносили облегчения. Каждая строчка расплывалась перед глазами, каждая нота отдавалась в висках гулким эхом. Беспокойство, словно вязкий туман, просачивалось в мысли, окрашивая всё в тревожные тона. Она снова и снова прокручивала в голове слова Лео: «скрытые таланты». Шутка ли это была, или он, с его проницательностью, заметил ту перемену, которую она сама лишь смутно ощущала? И этот сон… Тени, крылья, зовущий голос — всё это было так реально, так пугающе ярко, что и сейчас, спустя часы, по коже пробегали мурашки. Коррин подошла к зеркалу, вглядываясь в своё отражение. Бледная, с тёмными кругами под глазами, которые не могла скрыть даже самая искусная косметика. Но дело было не только в усталости. Что-то неуловимо изменилось в её взгляде. Та глубинная искра, которую она заметила ранее, казалось, разгоралась, придавая её обычно мягким чертам новую, почти хищную остроту. Ладонь сама собой легла на грудь, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки билось сердце — или это было нечто большее? Лёгкая, едва ощутимая вибрация, словно внутри просыпался неведомый механизм, или… живое существо. Она вспомнила странное тепло, которое почувствовала, коснувшись холодного стекла окна. Сейчас это ощущение вернулось, разливаясь по венам тонким горячим ручейком. Не обжигающим, нет, скорее… оживляющим. Словно её тело наполнялось энергией, источник которой был ей неведом и оттого пугающ. «Это просто нервы, — пыталась убедить себя Коррин. — Завтра важный день. Отец…» Мысль о Гароне и его «особенных» планах на её день рождения заставила её содрогнуться. В его присутствии она всегда чувствовала себя маленькой и уязвимой, словно стеклянная фигурка, которую он мог раздавить одним неосторожным движением. Но сейчас к этому привычному страху примешивалось что-то ещё — глухое, инстинктивное сопротивление, желание спрятаться, исчезнуть. Ожерелье Камиллы, платиновый дракончик, обвивший аквамарин, лежало на бархатной подставке. Коррин взяла его в руки. Металл был холодным, но камень… камень казался тёплым, почти живым. Она застегнула цепочку на шее. Дракончик уютно устроился в ямочке у горла, и его вес, такой незначительный, ощущался как напоминание. О чём? Она не знала. Измученная тревожными мыслями, Коррин наконец легла в постель. Комната утопала в мягком полумраке, лишь лунный свет пробивался сквозь щель в тяжёлых портьерах. Она закрыла глаза, тщетно призывая сон. Но вместо желанного забвения сознание погружалось в калейдоскоп образов: строгие черты Гарона, собственническая улыбка Камиллы, испытующий взгляд Лео, беззаботный смех Элизы, суровое лицо Ксандера… И снова — тени, крылья, бездонная тёмная вода. Когда сон всё же сморил её, он не принёс покоя. Сначала была вязкая, давящая темнота, ощущение падения в бездну. Городские шумы, приглушённые и искажённые, сливались в монотонный гул, от которого болела голова. Коррин металась, пытаясь вырваться из этого липкого кошмара, но невидимые путы держали её крепко. И вдруг всё изменилось. Тьма отступила, сменившись мягким жемчужным свечением. Исчез давящий гул, и наступила тишина, полная покоя и… чего-то ещё. Знакомого? Утраченного? Перед ней, в центре этого неземного сияния, возник силуэт. Женский. Невесомый, словно сотканный из лунного света и утреннего тумана. Лица Коррин не видела — оно было скрыто то ли ярким светом, исходящим изнутри фигуры, то ли завесой её собственных слез, которые она не осознавала, пока они не покатились по щекам. Но всем своим существом Коррин чувствовала исходящие от незнакомки волны тепла, нежности и такой всеобъемлющей любви, какой она никогда не знала в своей жизни. Фигура медленно протянула к ней руку — или это был лишь жест, намёк на движение. Коррин инстинктивно шагнула вперёд, протягивая свою руку в ответ. Ей отчаянно хотелось увидеть лицо, заглянуть в глаза той, что излучала такое умиротворение. «Дитя моё… — голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании. Мягкий, как шелест листьев, глубокий, как древняя река. Он был полон печали и света одновременно. — Не бойся…» Коррин замерла. Этот голос… он был незнаком, но что-то в его интонациях отзывалось в самой глубине её души, пробуждая смутные, почти стёршиеся воспоминания о чём-то безвозвратно потерянном. «Ты не одна… — продолжал шёпот. — Сила, что пробуждается в тебе… это не проклятие, а наследие. Твой путь будет непрост, но он — твой. Слушай своё сердце, дитя. Оно укажет дорогу…» Силуэт начал медленно таять, растворяясь в свете. — Кто вы? — успела прошептать Коррин, слёзы текли по её лицу. — Пожалуйста, не уходите! Скажите, кто вы? Ответом ей была лишь волна тепла и тихий, затихающий шёпот: «Я всегда с тобой… в твоем сердце…» Свет погас. Коррин резко села в постели, тяжело дыша. Сердце колотилось так сильно, словно готово было выпрыгнуть из груди. Она судорожно огляделась. Комната. Её комната. Тишина. Лишь мерный стук часов на стене нарушал её. Это был сон. Всего лишь сон. Но почему тогда на щеках всё ещё ощущались влажные дорожки слёз? Почему в груди разливалось такое странное чувство — смесь тоски, надежды и… узнавания? И слова… «Дитя моё… наследие… слушай своё сердце…» Они звучали так отчётливо, так реально. Она коснулась ожерелья на шее. Дракончик был тёплым. Очень тёплым. Словно и он слышал этот голос из сна. Коррин встала и подошла к окну. Рассвет ещё не наступил, но небо на востоке уже начало светлеть, обещая новый день. Её двадцатый день рождения. День, после которого, как она теперь отчётливо понимала, уже ничего не будет по-прежнему.

***

В просторной гостиной, залитой утренним солнцем, царила атмосфера, далёкая от умиротворения. Воздух был наэлектризован невысказанными упрёками и застарелой болью. Дом клана Хошидо, расположенный в старинном районе столицы, хранил вековые традиции и тихую элегантность, но сейчас его стены, казалось, впитывали напряжение своих обитателей. На низком лакированном столе были разбросаны распечатки, карты города и фотографии — всё, что касалось их многолетних, почти безнадёжных поисков. Рёма, старший сын и нынешний глава семьи, стоял у окна, скрестив руки на груди. Его обычно непроницаемое лицо было мрачнее тучи. Каждый мускул был напряжён, выдавая внутреннюю борьбу. Напротив, за столом, сидел Такуми, нервно постукивая пальцами по столешнице. Его взгляд, острый и колючий, был устремлён на брата. — И сколько ещё мы будем переливать из пустого в порожнее, Рёма? — голос Такуми был резок, как натянутая струна. — Твои «проверенные источники» молчат уже полгода. Частные детективы разводят руками. Мы топчемся на месте! Рёма медленно повернулся. Его взгляд был тяжёлым. — Я понимаю твоё нетерпение, Такуми. Но мы не можем действовать опрометчиво. Любая ошибка может стоить нам… всего. — Ошибки? — в разговор вмешалась Хинока, стремительно входя в комнату. Её алые волосы, обычно собранные в тугой хвост, сегодня были слегка растрёпаны, а щёки пылали. — Самая большая ошибка — это сидеть сложа руки! Мама… Мама доверила её нам! Она бы не простила нам этого бездействия! Коррин уже двадцать! Двадцать! Если с ней что-то… если Гарон… Её голос дрогнул, и она сжала кулаки, пытаясь подавить подступившие слёзы ярости и отчаяния. Воспоминания о матери, о её тихой улыбке и той боли, что стояла в её глазах каждый раз, когда речь заходила о похищенной дочери, были для Хиноки незаживающей раной. — Хинока, не горячись, — попытался успокоить ее Рёма, хотя его собственный голос звучал глухо. — Никто не забыл о нашем долге. И никто не бездействует. — Бездействуете! — вспылила Хинока, её эмоциональность взяла верх. — Вы только и делаете, что спорите! Рёма со своей черепашьей осторожностью, а ты, Такуми, только и можешь, что язвить! Неужели вы не понимаете? Каждый упущенный день — это ещё один день, который она проводит там! С ним! — А что ты предлагаешь, Хинока? — язвительно парировал Такуми, вскакивая. — Ворваться в главный офис «Нора-Индастриз» с криками «Отдайте нашу сестру»? Или, может, ты лично вызовешь Гарона на бой? Не будь наивной! Нам нужна информация, точная информация, а не слепая ярость. — Слепая ярость?! — Хинока шагнула к нему, её глаза метали молнии. — Да лучше слепая ярость, чем твой холодный расчёт, который ни к чему не приводит! — Хватит! — голос Рёмы прозвучал как удар грома. Он редко повышал голос, и это всегда действовало отрезвляюще. Хинока и Такуми замолчали, но продолжали сверлить друг друга гневными взглядами. — Спорами мы ничего не добьёмся. Мама хотела бы, чтобы мы были едины. Особенно сейчас. В углу комнаты, почти незаметная в пылу семейной ссоры, сидела Сакура. Свернувшись калачиком в глубоком кресле, она не отрывала взгляда от экрана своего ноутбука. Её тонкие пальцы быстро порхали по клавиатуре, а губы были плотно сжаты. Она всегда переживала сильнее всех, но её горе было тихим, глубоко спрятанным. Пока старшие выплёскивали эмоции, Сакура часами прочёсывала интернет: закрытые форумы, социальные сети, базы данных, пытаясь найти хотя бы намёк, крошечную зацепку, которая могла бы привести их к Коррин. Она изучала списки сотрудников корпораций Гарона, архивы новостей о странных происшествиях, даже эзотерические сайты, где могли упоминаться люди с необычными способностями — ведь мама когда-то говорила, что их род… особенный. Внезапно её пальцы замерли. Она несколько раз перечитала короткое сообщение на малоизвестном городском форуме Ноксуса. Анонимный пользователь упоминал о странном инциденте в одном из элитных жилых комплексов, принадлежащих «Нора-Индастриз», — коротком, локальном отключении энергии и необъяснимом свечении в окнах пентхауса прошлой ночью. И дата… сегодняшняя. День двадцатилетия Коррин. Сакура медленно подняла голову. Её лицо было бледным, но в широко раскрытых глазах светилась новая хрупкая надежда. — Брат… Сёстры — её голос был едва слышен, но в наступившей тишине он прозвучал отчётливо. Все трое посмотрели на неё. — Я… я, кажется, что-то нашла, — прошептала Сакура, поворачивая экран ноутбука так, чтобы они могли видеть. — Это может быть ничем… но… дата совпадает. И место… это один из комплексов Гарона. Рёма, Такуми и Хинока склонились над экраном. Первоначальный скептицизм на их лицах сменился напряжённым вниманием. Сообщение было коротким, расплывчатым, но в нём было что-то… что-то, что заставило сердце каждого из них забиться чаще. — «Необъяснимое свечение»… — задумчиво произнес Рёма, его пальцы легли на подбородок. — Мама говорила, что пробуждение силы может сопровождаться… видимыми эффектами. — Это слишком туманно! — возразил Такуми, хотя в его голосе уже не было прежней резкости. — Это может быть что угодно. Короткое замыкание, фейерверк… — Но это Ноксус! И это комплекс Гарона! — горячо перебила Хинока, её глаза снова загорелись, но на этот раз не гневом, а азартом. — И это случилось в её день рождения! Мы должны проверить! Немедленно! Рёма смотрел на экран, затем перевёл взгляд на сестёр и брата. Их лица выражали смесь надежды и страха. Он знал, что эта зацепка могла оказаться очередной пустышкой, ещё одним разочарованием на их долгом пути. Но он также видел огонь, который она зажгла в их глазах — огонь, который почти угас за последние месяцы. — Хорошо, — медленно произнёс он, и в его голосе появилась сталь. — Мы проверим. Такуми, свяжись с нашими людьми в Ноксусе. Мне нужна вся информация об этом комплексе, особенно о пентхаусе. Хинока, подготовь всё необходимое. Мы должны быть готовы к любому развитию событий. Сакура… умница. Продолжай искать. Любая мелочь может оказаться решающей. Впервые за долгое время в глазах хошиданских сиблингов мелькнул не просто отблеск долга, а настоящий луч надежды. Путь предстоял опасный и непредсказуемый, но теперь у них хотя бы было направление. И они пойдут по нему вместе. Ради матери. И ради сестры, которую они поклялись найти.

***

Примерно 15 лет назад

Комната утопала в мягких, приглушённых тонах заходящего солнца. Пылинки танцевали в его последних лучах, пробивавшихся сквозь традиционные сёдзи. Воздух был тяжёлым, наполненным запахом целебных трав и тихой, всепроникающей печалью. Микото, королева Хошидо, лежала на футоне, бледная и исхудавшая, но в её глазах все ещё теплился знакомый огонь — огонь материнской любви и несгибаемой воли. Вокруг неё, на коленях, сидели её дети. Юный Рёма, уже тогда носивший на себе печать будущей ответственности, сжимал кулаки, стараясь не показывать своего страха. Хинока, с её огненным нравом, сидела необычно тихо, её глаза покраснели от сдерживаемых слёз. Такуми, всегда наблюдательный и немного отстранённый, внимательно изучал лицо матери, пытаясь разгадать загадку её угасающей жизни. Маленькая Сакура, почти ребёнок, прижималась к боку Рёмы, её большие испуганные глаза были устремлены на Микото. Болезнь или, как шептались за стенами дворца, медленно действующий яд, оставленный предателем из Нора много лет назад, подтачивала её силы день за днём. Но сегодня Микото собрала всё своё мужество. Ей нужно было успеть. Успеть передать им то, что могло спасти их сестру… и, возможно, их самих. — Дети мои… — голос Микото был слаб, как шелест осенних листьев, но каждое слово было наполнено любовью. — Подойдите ближе. Они подвинулись, окружая её тесным кольцом. Микото обвела их взглядом, задержавшись на каждом лице. — Вы помните вашу сестру… Коррин? — начала она, и при одном этом имени боль пронзила её сердце, но она не позволила ей омрачить свой голос. Дети кивнули. Образ маленькой девочки с волосами цвета лунного света и необычными глазами жил в их памяти, хоть и тускнел с каждым годом. Коррин, похищенная из их мира так давно, стала для них почти мифом, семейной трагедией, о которой говорили шёпотом. — Она жива, — твёрдо сказала Микото, и в её голосе прорезалась сила. — Я это знаю. Я чувствую. Но она… особенная. Не такая, как все. Она сделала паузу, собираясь с силами. — В ней течёт древняя кровь, кровь нашего рода, переплетённая с чем-то ещё… с силой, что древнее самих гор и глубже океанов. В ней… дремлет дух дракона. Дети слушали затаив дыхание. Маленькая Сакура широко раскрыла глаза, Такуми нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное, а Хинока инстинктивно положила руку на рукоять тренировочного боккена, который никогда не выпускала из виду. Рёма смотрел на мать с недетской серьёзностью. — Эта сила, — продолжала Микото, — это её наследие. Но и её уязвимость. Гарон… он знал об этом. Он стремился не просто похитить дитя, он хотел заполучить эту силу, подчинить её себе, создать… чудовищ. Он ставил надо мной… эксперименты… ещё до её рождения. При этих словах лицо Микото исказила гримаса боли, но она быстро взяла себя в руки. Нельзя было пугать их сверх меры. — Коррин должна была стать первой в его армии послушных драконов. Но что-то пошло не так. Её дух оказался сильнее, чем он ожидал. — Значит… Коррин — дракон? — тихо спросил Рёма, его голос был полон удивления и трепета. — Частично, дитя моё. Она — дитя двух миров. И, когда ей исполнится двадцать лет, её сила начнёт пробуждаться в полной мере… Это будет для неё испытанием. Она будет напугана, растеряна. Мир, который она знала, может отвернуться от неё. А Гарон… он будет ждать этого момента. Он попытается ею завладеть. Микото протянула дрожащую руку и коснулась щеки Рёмы. — Ты, как старший, должен будешь вести их. Найти её. Защитить. Помочь ей понять, кто она есть. В ней нет зла, Рёма. Только свет и чистота, унаследованные от нашего рода. Но мир жесток, и Гарон не остановится ни перед чем. Затем она посмотрела на Хиноку. — Твоя отвага и верность, дочка… они понадобятся Коррин. Будь её щитом, когда придёт время. Не дай своему гневу ослепить тебя, но направь его на защиту тех, кто тебе дорог. Её взгляд смягчился, когда она обратилась к Такуми. — Твой острый ум, сын мой, твоя способность видеть то, что скрыто от других… Ищи правду. Не доверяй всему, что видишь и слышишь. Коррин понадобится твоя проницательность, чтобы отличить друга от врага. Наконец она посмотрела на маленькую Сакуру, которая уже тихо плакала, уткнувшись в Рёму. — А ты, моё солнышко… твоё доброе сердце, твоё сострадание… это тоже сила. Не забывай об этом. Когда придёт время, твоя нежность сможет исцелить раны, которые не подвластны ни мечу, ни магии. Микото закашлялась, и Рёма обеспокоенно наклонился к ней. — Мама… — Всё хорошо, мой мальчик, — прошептала она, слабо улыбнувшись. — Я должна… я должна успеть… Она вынула из-под подушки небольшой гладкий белый камень, похожий на речную гальку, но от него исходило едва заметное свечение. — Это Камень Дракона. Частица древней магии нашего рода. Когда вы найдете Коррин… когда её сила начнёт пробуждаться… он поможет ей. Он отзовётся на её кровь. И он… он покажет ей путь к Валле… если она будет готова. Она вложила камень в руку Рёмы. — Берегите его. И берегите друг друга. Поклянитесь мне… поклянитесь, что найдёте её. Что не оставите её одну. — Клянусь, мама! — твёрдо сказал Рёма, и его голос, хоть и юный, звучал как сталь. — Клянусь! — горячо подхватила Хинока, её глаза сверкали решимостью. Такуми молча кивнул, но в его взгляде была та же клятва. Маленькая Сакура, всхлипывая, прошептала: — Кля-нусь… ма-моч-ка… Слеза скатилась по щеке Микото. Теперь она могла уйти спокойно. Её дети… её наследие… они справятся. — Я люблю вас… всех… — прошептала она, её голос затихал. — Мои храбрые… мои милые… дети… Коррин… Её глаза медленно закрылись. Дыхание стало едва различимым. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим плачем Сакуры и сдавленными рыданиями Хиноки. Рёма крепко сжимал в руке Камень Дракона, чувствуя его странное тепло и тяжесть возложенной на него ответственности. В тот день их детство закончилось. И началась миссия их жизни.

***

Кабинет Гарона, расположенный на самом верхнем этаже небоскрёба «Нора-Индастриз», был воплощением его власти: холодный, монументальный и оснащённый по последнему слову техники. Панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на ночной Ноксус, но сам Гарон редко обращал на него внимание. Сейчас его взгляд был прикован к древнему, испещрённому странными символами обсидиановому диску, который лежал на его массивном столе из чёрного гранита. Диск излучал едва заметный холод, а символы, казалось, двигались и меняли форму, если смотреть на них слишком долго. «Анакос…» — это имя, которое он никогда не произносил вслух, эхом отдавалось в его мыслях. Древняя сущность, тень за гранью понимания, сила, с которой приходилось считаться даже ему, Гарону, привыкшему повелевать. Его амбициозный проект по созданию расы послушных драконов был не просто жаждой власти над миром смертных. Это была отчаянная ставка в игре с силами, которые могли стереть его с лица земли одним движением пальца. Коррин… его «дочь», его творение, его совершенное оружие… она была ключом. Ключом к силе, способной бросить вызов самому Анакосу или, если потребуется, умилостивить его на достаточно долгое время. Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошли двое. Первым скользнул Яго, главный стратег и советник Гарона, его лицо скрывала привычная маска льстивой любезности, а в глазах плясали хитрые огоньки. За ним, тяжело ступая, вошёл Ганс — начальник службы безопасности, чья грубая сила и слепая преданность (или страх) делали его незаменимым инструментом в руках Гарона. — Вы звали, повелитель? — голос Яго был мягок и вкрадчив, как шёлк. Гарон не повернулся, продолжая смотреть на диск. — Приближается час «X». Проект «Наследие» скоро вступит в активную фазу. И я не потерплю никаких сюрпризов. Он наконец оторвал взгляд от артефакта и вперил его в своих подчинённых. Его глаза, холодные и безжалостные, заставили даже Яго внутренне съёжиться. — Ганс, — начал Гарон, его голос был ровным, но от этого не менее угрожающим. — Отпрыски Микото. Эти хошиданские щенки. Я чувствую их возню. Они что-то замышляют. Микото была проблемой, её наивная вера в «свет и добро» едва не разрушила мои планы много лет назад. Я не допущу, чтобы её дети повторили её ошибку. — Они под постоянным наблюдением, повелитель, — прохрипел Ганс, его кулаки сжались. — Мои люди следят за каждым их шагом. Пока они не представляют серьёзной угрозы. Кучка идеалистов, оплакивающих свою мёртвую королеву. — Недооценивай их, и ты заплатишь головой, — отрезал Гарон. — Наивность может быть опасным оружием в руках тех, кому нечего терять. Усиль наблюдение. Мне нужен каждый их вздох, каждый план. Если они подойдут слишком близко к Коррин или попытаются вмешаться… нейтрализуй их. Без шума. Без свидетелей. Ясно? — Ясно, повелитель, — Ганс коротко кивнул, и в его глазах мелькнул хищный блеск. Возможность применить силу всегда радовала его. Затем Гарон перевёл взгляд на Яго. — А теперь ты, мой скользкий друг. Девочка Азура. Певичка с лазурными волосами. Что ты можешь сказать о ней? Яго изобразил глубокую задумчивость. — Азура… Весьма популярна в определённых кругах. Её голос, говорят, обладает почти гипнотическим эффектом. Она ведёт себя скрытно, почти затворнически, несмотря на публичную профессию. Связей с хошиданской семьёй напрямую не демонстрирует, но известно, что Микото когда-то выказывала ей покровительство. Ходят слухи, что она не так проста, как кажется. Некоторые шепчутся о её «особом даре», связанном с водой и старинными песнями. Возможно, отголоски той же силы, что течёт в жилах Микото и её отпрысков. Гарон задумчиво постучал пальцами по столу. — Микото всегда была слишком близка к древней магии Валлы… К тайнам, которые должны были оставаться похороненными. Азура может быть ключом к чему-то… или опасной помехой. Я хочу знать о ней всё, Яго. Каждый её шаг, каждый контакт, каждую спетую ноту. Узнай, не связана ли она с… теми, кто служит Анакосу напрямую. Её дар… он может быть как раз тем, что привлечёт их внимание. Или уже привлёк. Яго почтительно склонил голову. — Будет исполнено, повелитель. Я лично займусь этим делом. Её публичность — удобная ширма для моих агентов. — Отлично, — Гарон поднялся, его высокая фигура отбрасывала на стену гигантскую тень. — Провал недопустим. Коррин — это будущее. Моё будущее. Любой, кто встанет на моем пути, будь то хошиданский выскочка, загадочная певичка или даже… — он бросил короткий взгляд на обсидиановый диск, — …более древние силы, будет уничтожен. Ступайте. И помните: я всегда знаю, когда меня пытаются обмануть. Яго и Ганс молча поклонились и поспешно ретировались. Дверь за ними закрылась, оставив Гарона одного. Он снова подошёл к столу и склонился над диском. Символы на его поверхности, казалось, запульсировали сильнее. — Скоро, — прошептал он в тишину кабинета, обращаясь то ли к артефакту, то ли к самому себе, — очень скоро у меня будет сила, чтобы диктовать условия даже тебе, о Великий Анакос. И моя дочь… моя Коррин… станет венцом моего творения. На одном из многочисленных мониторов на его столе появилось изображение спящей Коррин — прямая трансляция из её комнаты. Гарон смотрел на неё несколько мгновений, и на его лице промелькнуло выражение, которое можно было бы спутать с отцовской нежностью, если бы не холодный, расчётливый блеск в глубине его глаз. Мир за окном жил своей жизнью, не подозревая о титанических силах, готовых столкнуться в борьбе за его судьбу. И в центре этой бури, сама того не ведая, находилась молодая девушка, которой только что исполнилось двадцать лет.

***

Утро двадцатого дня рождения Коррин прошло в тумане официальных поздравлений и сдержанных улыбок за завтраком, где присутствие Гарона ощущалось почти физически, как давление грозового фронта. Коррин чувствовала себя экспонатом под внимательными взглядами — изучающим от Лео, чрезмерно заботливым от Камиллы, восторженным от Элизы и тяжёлым, почти нечитаемым от самого Гарона. Слова таинственной незнакомки из сна всё ещё звучали в её ушах, смешиваясь с гулом подступающей мигрени. Облегчение пришло, когда Элиза, не в силах больше сдерживать свой энтузиазм, буквально впорхнула в комнату отдыха, где Коррин и Камилла пытались найти уголок покоя после официальной части. — Сестрёнки! Вы не поверите! — Элиза размахивала ярко-розовым флаером, её глаза сияли. — Азура! Та самая Азура даёт сольный концерт в «Гранд-Холле Ноксуса»! Через три дня! Мы просто обязаны пойти! Все мои подруги уже с ума сходят! Камилла лениво приподняла бровь, но в её глазах мелькнул интерес. Азура была феноменом — певица с завораживающим голосом и аурой таинственности, чьи концерты всегда становились главным светским событием. — Азура? Та, что поёт эти… странные меланхоличные баллады? — Камилла задумчиво постучала пальцем по подбородку. — Говорят, билеты достать невозможно. — Но у нас же есть возможности! — не унималась Элиза, подлетая к Коррин. — Коррин, ты ведь хотела бы? Представь: немного развеяться после всей этой суеты с днем рождения! Это будет так здорово! Коррин, всё ещё ощущавшая отголоски ночного сна и необъяснимую внутреннюю дрожь, смущённо улыбнулась. Идея выбраться из золотой клетки пентхауса, побыть на настоящем концерте, казалась заманчивой, но мысль о необходимости просить разрешения у Гарона тут же омрачила её. — Это… было бы неплохо, — осторожно произнесла она. — Но Отец… — О, с Отцом мы что-нибудь придумаем! — решительно заявила Камилла, поднимаясь. В ней проснулся азарт. Сходить на концерт Азуры было бы не только развлечением для Коррин, но и прекрасной возможностью продемонстрировать единство и безупречный вкус семьи Нора. — Идёмте. Лучше спросить его сейчас, пока он в относительно благодушном настроении после утреннего «триумфа». Просьба застала Гарона в его кабинете, пока тот изучал какие-то финансовые отчёты. Он оторвал взгляд от монитора, и его холодные глаза остановились на дочерях. Элиза, выпалив просьбу на одном дыхании, замолчала, с надеждой глядя на отца. Камилла стояла рядом, излучая спокойную уверенность. Коррин, как всегда, немного позади, стараясь быть как можно незаметнее. Гарон нахмурился. Азура. Это имя вызвало у него неприятный привкус. Яго как раз докладывал о ней вчера — слишком много тайн, слишком много потенциальных связей с тем, что Гарон хотел бы держать под контролем или уничтожить. Пускать своих дочерей, особенно Коррин, в эпицентр возможного внимания этой певички было бы верхом неосторожности. Но прямой отказ мог вызвать ненужные вопросы. — Концерт? — протянул он, изображая лёгкое удивление. — Не знал, что вы увлекаетесь подобной музыкой. Насколько я слышал, это довольно… специфическое мероприятие. — О, Отец, это самое модное событие сезона! — тут же возразила Элиза. — Все говорят об этом! И Коррин так давно никуда не выходила, ей нужно немного развеяться. Правда, Коррин? Коррин почувствовала на себе взгляд Гарона и робко кивнула. — Я была бы рада, если это возможно, Отец. — Хм, — Гарон откинулся на спинку кресла. Оправдания уже формировались в его голове. — Боюсь, это не самая лучшая идея. Во-первых, безопасность. Массовые мероприятия такого рода всегда сопряжены с риском, а вы, мои дорогие, требуете особой защиты. Особенно ты, Коррин, после недавнего… волнения, связанного с твоим днём рождения. Тебе нужен покой, а не толпа и громкая музыка. — Но там будет лучшая охрана! — не сдавалась Камилла, её голос оставался ровным и убедительным. — Мы можем взять с собой Ганса и его людей. И потом, Отец, для имиджа семьи Нора было бы полезно появиться на таком знаковом культурном событии. Показать, что мы не чужды искусству. Гарон мысленно усмехнулся. Имидж. Камилла всегда знала, на какие точки давить. Но Азура… это было слишком близко к его тайным опасениям. — Кроме того, — продолжил он, проигнорировав её аргумент, — у нас на эти дни запланирован важный семейный ужин с нашими партнёрами из «Драконис Корпорейшн». Вы же помните: я говорил вам об этом. Ваше присутствие обязательно. Элиза готова была расплакаться. Камилла нахмурилась, явно припоминая, что ни о каком ужине с «Драконис Корпорейшн» Гарон не упоминал. Коррин почувствовала, как атмосфера накаляется, и шагнула вперёд. — Отец, сёстры, пожалуйста, не нужно ссориться, — тихо сказала она. — Если это так сложно или неудобно, то мы можем и не ходить. Я всё понимаю. Правда. Её мягкий голос и готовность уступить возымели неожиданный эффект. Элиза посмотрела на неё с обожанием и новой решимостью. Камилла же увидела в этом тактический ход, которым можно было воспользоваться. — Видишь, Отец? — проникновенно сказала Камилла, положив руку на плечо Коррин. — Она готова отказаться от своего желания ради спокойствия семьи. Но не кажется ли тебе, что именно поэтому она заслуживает небольшого праздника? Мы можем скорректировать наши планы. Ужин с партнёрами можно перенести или провести в другой день. А концерт Азуры — это всего один вечер. Для Коррин. Гарон впился взглядом в Коррин. Её наивность и доброта всегда были для него одновременно и слабостью, которую можно использовать, и непонятным, раздражающим фактором. Он видел, что дальнейший отказ вызовет еще большее недовольство и, возможно, ненужные подозрения. А если они пойдут под усиленной охраной… под присмотром его людей… это могло бы даже дать Яго дополнительную возможность понаблюдать за Азурой вблизи, через ничего не подозревающих дочерей. «Возможно, это даже к лучшему», — подумал он. — «Приманка сама идёт в руки». Он тяжело вздохнул, изображая крайнюю степень уступчивости. — Хорошо. Я вижу, как это важно для вас. И ты права, Камилла, Коррин заслуживает внимания. Вы можете пойти. Элиза взвизгнула от восторга и бросилась обнимать сначала Коррин, потом Камиллу. — Но, — Гарон поднял руку, прерывая их ликование, и его голос снова стал жёстким, — при нескольких условиях. Во-первых, с вами поедет усиленный отряд охраны во главе с Гансом. Он будет отвечать за вашу безопасность головой. Во-вторых, никаких отклонений от маршрута, никаких закулисных визитов или общения с посторонними. Вы приезжаете, смотрите концерт из специально подготовленной ложи и сразу же возвращаетесь домой. И, Камилла, ты лично отвечаешь за то, чтобы Коррин не переутомлялась и не подвергалась никаким… излишним впечатлениям. Понятно? — Да, Отец, — Камилла сдержанно кивнула, в её глазах блеснул триумф. — Можешь на нас положиться. — Вот и отлично, — Гарон снова уткнулся в свои отчёты, давая понять, что аудиенция окончена. Когда сёстры вышли из кабинета, Элиза всё ещё прыгала от радости. Камилла удовлетворённо улыбалась. Одна лишь Коррин чувствовала, как к её прежней тревоге добавилось новое непонятное предчувствие. Концерт Азуры… Почему-то ей казалось, что это событие станет чем-то гораздо большим, чем просто вечернее развлечение. И холодный взгляд Гарона, провожавший их, лишь усиливал это ощущение.

***

В то время как в Ноксусе плелись интриги и принимались судьбоносные решения под покровом роскоши и власти, в родовом поместье Хошидо, расположенном вдали от суеты мегаполиса, царила иная атмосфера. Здесь воздух был пропитан запахом цветущей сакуры, ароматом благовоний и едва уловимым металлическим привкусом — отголоском многочасовых тренировок. Для детей Микото ожидание не было пассивным. Они готовились. Рассвет только-только окрасил восточный край неба, а в просторном додзё уже кипела работа. Хинока, облачённая в свободное тренировочное кимоно, с яростным криком обрушивала свою нагинату на манекен. Каждый её удар был точен и полон силы, каждый выпад — отточен до совершенства. В движениях длинного копья с изогнутым лезвием отражалась вся её огненная натура: нетерпение, решимость и глубоко спрятанная боль, которая находила выход лишь в этом изнуряющем танце боя. Она представляла перед собой не бездушный манекен, а тех, кто отнял у них мать и сестру, и эта мысль лишь удесятеряла её силы. Неподалёку, на стрельбище, Такуми методично посылал одну стрелу за другой в центр мишени. Его верный лук, Фудзин Юми — семейная реликвия, лёгкий и изящный, но смертоносный в его руках — пел напряжённой тетивой. Такуми не кричал, как Хинока. Его энергия была иной — холодной, сконцентрированной, как наконечник его стрелы. Он соревновался не столько с сестрой, сколько с самим собой, со своими сомнениями и страхами, стремясь к безупречности в каждом выстреле. Иногда их взгляды встречались, и в них читалось молчаливое соперничество, подстёгивающее обоих. Но за этим соперничеством скрывалось глубокое понимание — они были звеньями одной цепи, и слабость одного означала уязвимость всех. В самой дальней части поместья, в тихом саду камней, где каждый элемент был наполнен глубоким смыслом, сидел Рёма. Он не тренировал тело, но его дух проходил не менее суровое испытание. Погружённый в глубокую медитацию, он сидел неподвижно, как скала, перед которой на специальной подставке покоился Райдзинто — древний меч их рода, клинок, в котором, по преданию, жила сама молния. Его ножны из тёмного дерева были украшены серебряной инкрустацией, а рукоять обвита белой кожей ската. Рёма вспоминал слова отца, короля Сумераги, сказанные ему много лет назад, в таком же тихом саду. «Истинная сила, сын мой, не в умении махать мечом, а в чистоте помыслов и готовности защитить то, что дорого. Райдзинто — не просто оружие. Это символ ответственности, наследие нашего рода. Он покорится лишь тому, чьё сердце свободно от тьмы, а дух — крепок, как сталь». Голос отца звучал в его памяти так ясно, словно он сидел рядом. Рёма чувствовал тяжесть этого наследия, бремя лидерства, которое легло на его плечи так рано. Он знал, что скоро придёт время обнажить Райдзинто не для тренировки, а для настоящего боя. И он должен быть готов — не только физически, но и духовно. А Сакура… Сакура нашла уединение в маленькой чайной комнате, выходившей окнами во внутренний дворик, где Микото когда-то любила выращивать редкие цветы. Она не занималась боевыми искусствами в привычном понимании, но её подготовка была не менее важна. Сидя на татами в позе лотоса, она тоже медитировала, но её мысли были устремлены не к битвам и оружию, а к прошлому. Она вспоминала редкие, драгоценные моменты, проведённые с матерью. Тёплые руки Микото, заплетающие ей косы. Тихий голос, напевающий колыбельную, слова которой почти стерлись из памяти, оставив лишь ощущение безграничного покоя. Запах её кимоно — смесь лотоса и сандала. Мама, показывающая ей, как ухаживать за хрупкими ростками в саду, объясняющая, что даже самый маленький цветок обладает своей силой и красотой. Эти воспоминания были её щитом и её оружием. Они напоминали ей, за что они борются — не просто за сестру, которую она едва помнила, а за тот свет, ту любовь и гармонию, которые олицетворяла их мать и которые были так безжалостно растоптаны. В её руках был маленький гладкий белый камень, Камень Дракона, который Микото передала Рёме. Брат разрешил ей держать его во время медитаций, говоря, что её чистое сердце поможет камню сохранить свою силу. И Сакура верила в это. Она чувствовала исходящее от него слабое тепло и надеялась, что однажды это тепло поможет им найти путь к Коррин. Так, каждый по-своему, дети Хошидо готовились к неизвестности. Хинока и Такуми оттачивали свои боевые навыки, Рёма укреплял дух и принимал своё лидерство, Сакура черпала силы в воспоминаниях и вере. Они были разными, часто спорили и не всегда понимали друг друга, но их объединяла общая цель, общая боль и нерушимая клятва, данная матери. И каждый из них знал, что, когда придёт час, они будут стоять плечом к плечу, как единый кулак, готовые встретить любую угрозу.

***

В полутёмной комнате наблюдения, заваленной мониторами, на которых мелькали карты города, схемы зданий и ничего не значащие для постороннего глаза таблицы данных, царила напряжённая тишина. Яго, откинувшись в эргономичном кресле, с самодовольной ухмылкой просматривал отчёты своих шпионов, касавшиеся Азуры. Информация поступала медленно, но каждая крупица доставляла ему извращённое удовольствие. Он был кукловодом, дёргающим за невидимые ниточки, и это ему нравилось. Ганс, напротив, не находил себе места. Он мерил шагами небольшое пространство комнаты, его тяжёлые ботинки гулко стучали по металлическому полу. Время от времени он останавливался, чтобы с хрустом размять массивные кулаки или бросить полный раздражения взгляд на Яго. Вся эта мышиная возня, слежка, доклады — это было не для него. Ему нужна была цель, команда «фас», и он бы решил проблему быстро и эффективно. — И долго мы ещё будем играть в эти твои шпионские игры, Яго? — наконец не выдержал он, его голос был похож на рычание бульдога. — Девчонка поёт свои песенки, хошиданские выродки где-то там копошатся. Почему бы просто не… разобраться с ними? Быстро и без лишней болтовни. Яго медленно повернул голову, одарив Ганса своей самой снисходительной улыбкой. — Ах, Ганс, мой дорогой Ганс. Твоя прямолинейность была бы почти очаровательна, если бы не была столь… примитивна. Ты действительно думаешь, что наш повелитель Гарон платит нам за то, чтобы мы вели себя как слоны в посудной лавке? — Я думаю, он платит нам за результат! — рявкнул Ганс. — А твой «результат» — это кипы бумаг и невнятные догадки! Пока ты тут собираешь сплетни про певичку, эти хошиданцы могут уже быть у ворот! — Во-первых, не «сплетни», а ценнейшая информация, которую твой мозг размером с грецкий орех, увы, не способен оценить по достоинству, — Яго сладко улыбнулся, его голос сочился ядом. — А во-вторых, именно потому, что такие, как ты, способны только ломать, и существуют такие, как я, способные думать. Понимаешь ли, мой мускулистый друг, в этом мире есть вещи поважнее грубой силы. Например, стратегия. Интеллект. Умение видеть на два шага вперед. Слова, тебе, вероятно, незнакомые. Ганс побагровел. Его руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Ты хоть понимаешь, что говоришь, крыса ты тощая? — прорычал он, делая шаг к Яго. — О, я всегда понимаю, что говорю. В отличие от некоторых, кто сначала делает, а потом… а нет, он просто делает, думать там нечем, — Яго театрально вздохнул, наслаждаясь реакцией Ганса. Ему нравилось дразнить этот ходячий шкаф, это было своего рода развлечением в его монотонной работе. — Гарону нужны не только молоты, но и скальпели. А ты, мой друг, даже на ржавый топор не тянешь. Это было последней каплей. С рёвом, больше похожим на звериный, Ганс бросился на Яго. Кресло, в котором сидел Яго, с треском отлетело в сторону. Сам Яго, несмотря на свою хрупкую комплекцию, проявил неожиданную для Ганса прыть и увернулся от первого удара, который пришёлся по монитору, разбив его вдребезги. — Ах ты, тупица безмозглая! — взвизгнул Яго, его лицо исказилось от злости и страха. — Ты хоть знаешь, сколько стоило это оборудование?! Ганс не слушал. Он снова надвигался, его глаза налились кровью. Сейчас он размажет эту самодовольную змею по стенке. Он уже занёс свой огромный кулак для сокрушительного удара… — Довольно! Голос, прозвучавший у входа в комнату, был спокоен, но в нём содержалось столько власти и холодной стали, что Ганс замер на полушаге. Яго, который уже приготовился к худшему, с облегчением увидел высокую фигуру Ксандера, старшего сына Гарона. Ксандер вошёл в комнату, его лицо было непроницаемо, но во взгляде читалось явное неодобрение. Он окинул быстрым взглядом разбитый монитор, растерянного Яго, всё ещё дышащего яростью Ганса. — Что здесь происходит? — голос Ксандера не предвещал ничего хорошего. — Отец будет в ярости, если узнает, что его ближайшие помощники ведут себя как базарные торговки. Ганс нехотя опустил кулак, но продолжал сверлить Яго убийственным взглядом. — Этот… слизняк… он меня спровоцировал! — прорычал Ганс. — Ах, конечно, конечно, — Яго быстро пришёл в себя и попытался вернуть себе маску невинности, поправляя съехавший набок пиджак. — Я всего лишь пытался объяснить нашему уважаемому коллеге некоторые нюансы стратегического планирования, но, боюсь, его интеллектуальные способности оказались… несколько переоценены. Ксандер перевёл взгляд с одного на другого. Он прекрасно знал об их взаимной «симпатии» и о том, на что способен каждый из них. — Мне всё равно, кто кого спровоцировал, — отрезал он. — Вы оба служите моему отцу. И ваше дело — выполнять его приказы, а не устраивать потасовки, как мальчишки. Если у вас есть разногласия — решайте их цивилизованно или докладывайте мне. Но ещё одна такая выходка, и я лично позабочусь о том, чтобы вы оба пожалели о своей несдержанности. Его слова не были пустой угрозой, и это поняли оба. Ксандер, несмотря на свою показную верность отцу, обладал собственным кодексом чести и не терпел хаоса в рядах тех, кто должен был обеспечивать стабильность империи Гарона. — Ганс, вернись на свой пост. Яго, приведи здесь всё в порядок и продолжай работу, — распорядился Ксандер. — И чтобы я больше не слышал о подобных инцидентах. Он бросил ещё один строгий взгляд на них и вышел из комнаты, оставив после себя гнетущую тишину. Ганс, всё ещё кипя от злости, но усмирённый появлением Ксандера, развернулся и, пнув ногой осколок монитора, молча покинул помещение. Яго остался один. Он медленно поднял своё кресло, отряхнулся и с кривой усмешкой посмотрел на разбитый экран. «Безмозглый громила, — подумал он. — Но даже таким полезно иногда напоминать, кто здесь настоящий хищник. А Ксандер… этот праведник ещё доставит хлопот. Слишком много чести для сына Гарона». Он снова сел за уцелевший пульт. Несмотря на неприятный инцидент, его настроение улучшилось. Немного драмы иногда шло на пользу, чтобы развеять скуку. Главное — всегда выходить сухим из воды. И в этом Яго был непревзойдённым мастером.

***

Прошло несколько дней с момента стычки с Гансом. Яго, запершись в своей обновлённой комнате наблюдения — разбитый монитор заменили, но атмосфера оставалась наэлектризованной — с ещё большим рвением погрузился в изучение Азуры. Он отбросил поверхностные отчёты и задействовал все свои ресурсы: взломанные базы данных, информацию от теневых информаторов, даже древние тексты, которые Гарон иногда позволял ему изучать — те, что касались Валлы и проклятия Анакоса. Что-то в этой певичке не давало ему покоя, какая-то деталь ускользала, дразня его интеллект. И вот поздней ночью, когда здание «Нора-Индастриз» погрузилось в тишину, он нашёл. Это была не одна улика, а целая мозаика, сложившаяся в ужасающую картину. Зашифрованный файл в архивах Хошидо, куда ему удалось проникнуть с невероятным трудом, упоминал «дитя лазурной песни, унесённое волнами Валлы». Фрагменты старинного пророчества, найденные в одном из запретных фолиантов Гарона, говорили о «Королеве Тишины», чья песнь способна как усмирять драконов, так и пробуждать древнее зло. А потом — короткая, нечёткая видеозапись с одной из «благотворительных» поездок Азуры в удалённый заповедник. На ней Азура стояла у вольера с редким агрессивным видом рептилии, напоминающей миниатюрного дракона. Рептилия билась о прутья, но, когда Азура начала что-то тихо напевать — звук на записи почти отсутствовал, — существо замерло, а затем… успокоилось, почти покорно склонив голову. Яго откинулся на спинку кресла, его глаза были широко раскрыты. Холодный пот выступил на лбу. Хошидо. Валла. Анакос. И… драконы. Все нити вели к ней. Азура была не просто певичкой, не просто сиротой, обласканной Микото. Она была чем-то неизмеримо большим. И неизмеримо более опасным. — Не может быть… — прошептал он, его голос дрожал. — Она… она одна из них! Или… или что-то хуже! Королева… Тишины? Та, что держит равновесие? Или та, что его разрушит? Внезапный, почти животный страх охватил его. Если Азура действительно обладала такой силой, если она была связана с Анакосом не как слуга, а как… противник? Или ключ к его силе? Планы Гарона, его драгоценная Коррин, вся его империя — всё это могло рассыпаться в прах. Яго вскочил, его дыхание стало прерывистым. Он начал ходить по комнате, бормоча что-то себе под нос. — Всё это время… она была прямо у нас под носом! Гарон ищет силу, чтобы контролировать драконов, а она… она уже умеет это делать! Она может уничтожить всё! Или… или спасти? Чья она пешка?! Анакоса?! Или она сама… Его взгляд упал на монитор, где всё ещё застыло изображение Азуры с той записи. Лицо певицы было спокойным, почти неземным. Но теперь Яго видел в этом спокойствии нечто зловещее. С диким, безумным криком он схватил первое, что попалось под руку — тяжёлый пресс-папье — и с яростью обрушил его на монитор. Экран взорвался снопом искр и осколков. — Нет! Не позволю! Я… я расскажу Гарону! Он должен знать! Он её уничтожит! Или… или я сам! В этот самый момент дверь комнаты тихо приоткрылась, и в щель заглянула любопытная головка Элизы. Она услышала грохот и крики и, движимая детским любопытством и некоторым беспокойством за эксцентричного советника отца, решила проверить, что случилось. Картина, представшая перед ней, заставила её замереть от ужаса. Яго с безумным блеском в глазах и растрёпанными волосами стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Осколки монитора хрустели у него под ногами. Заметив Элизу, Яго замер. Его безумный взгляд сфокусировался на ней. В его воспалённом мозгу мелькнула мысль: «Свидетельница. Она слышала. Она видела. Она расскажет… Она тоже опасность». Медленно, с мрачной решимостью на искажённом лице, он шагнул к Элизе. Он ничего не говорил, лишь протягивал к ней руки, пальцы скрючились, словно когти. Элиза отшатнулась, её лицо побелело от страха. Она хотела закричать, но голос застрял в горле. — Яго! Резкий, властный окрик прозвучал как удар хлыста. На пороге комнаты стояла Камилла. Она мгновенно оценила ситуацию: обезумевший Яго, перепуганная до смерти Элиза, явная угроза. Её глаза холодно блеснули. — Что ты себе позволяешь, ничтожество? — голос Камиллы был тих, но в нём звенела сталь. Она изящным, почти танцующим движением шагнула вперёд, вставая между Яго и Элизой, которая тут же спряталась за её спину, дрожа всем телом. Яго остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Взгляд Камиллы, полный ледяного презрения и нескрываемой угрозы, немного отрезвил его. Он всё ещё был не в себе, но инстинкт самосохранения, всегда сильный в нём, начал пробиваться сквозь пелену безумия. — Принцесса Камилла… — прохрипел он, его руки бессильно опустились. — Ты забыл своё место, Яго? — продолжала Камилла, её голос не повышался, но каждое слово било точно в цель. — Ты смеешь поднимать руку на члена семьи Нора? На мою сестру? Возможно, Отец ценит твои… специфические таланты, но не заблуждайся. Твоя жизнь не стоит и волоска на её голове. Ещё один такой выпад, и я лично позабочусь о том, чтобы ты пожалел о дне своего рождения. А теперь — убери это безобразие. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь жалко. Она бросила на него последний уничтожающий взгляд, затем, обняв дрожащую Элизу за плечи, развернулась и с королевским достоинством покинула комнату. Яго остался один, посреди осколков и своего рухнувшего самообладания. Дрожь всё ещё била его, но это была уже не только дрожь безумия, но и леденящий страх перед только что пережитым унижением и осознанием того, какую страшную тайну он раскопал. Азура… она была не просто опасна. Она была бомбой с часовым механизмом, заложенной под самое основание их мира. И он, Яго, теперь знал об этом. И этот груз был почти невыносим.

***

Ноксус-Плаза, гигантский торгово-развлекательный центр в сердце города, гудел, как растревоженный улей. Потоки людей двигались по сверкающим галереям, витрины модных бутиков манили яркими огнями, а из динамиков лилась ненавязчивая музыка. Хинока чувствовала себя здесь чужой, хищницей, случайно попавшей на чужую, слишком освещённую территорию. Она была здесь не ради покупок. После того, как Сакура нашла туманную зацепку о «свечении» в одном из комплексов Гарона, Рёма отправил её и Такуми на рекогносцировку — собрать любую информацию, понаблюдать, попытаться нащупать слабые места в системе безопасности Нора. Она старалась не выделяться, одетая в простую, неброскую одежду, но её военная выправка и напряжённый, оценивающий взгляд всё равно привлекали внимание. Сейчас она следила за одним из второстепенных сотрудников «Нора-Индастриз», который, по их данным, часто посещал этот торговый центр и мог быть связан с логистикой охраны семейного пентхауса. Именно в тот момент, когда её «объект» скрылся в одном из дорогих ювелирных магазинов, Хинока увидела её. Камилла Норанская. Она стояла у витрины бутика эксклюзивной косметики, элегантная и безупречная, как всегда. Её лавандовые волосы были уложены в сложную причёску, а дорогая дизайнерская одежда подчёркивала её точеную фигуру. Рядом, на почтительном расстоянии, маячили двое неприметных мужчин в строгих костюмах — её охрана, не такая многочисленная, как бывает, когда она сопровождает Коррин, но всё же заметная. Кровь ударила Хиноке в голову. Ярость, первобытная и всепоглощающая, поднялась из глубин души. Эта женщина… одна из тех, кто держал её сестру в плену, одна из семьи, виновной в смерти её матери. Рука инстинктивно дёрнулась к поясу, где под курткой был спрятан компактный, но смертоносный боевой веер — современная адаптация её привычного оружия, более подходящая для городских условий, чем нагината. Сжать пальцы, резкий выпад… Но она заставила себя остановиться. Вокруг были сотни людей, камеры наблюдения. Устроить сцену здесь значило не только провалить задание, но и подставить под удар всех остальных. Скрипнув зубами так, что затрещали челюсти, Хинока заставила себя дышать ровно, хотя в груди бушевал пожар. Камилла, словно почувствовав на себе её взгляд, медленно повернула голову. Её аметистовые глаза встретились с пылающими яростью глазами Хиноки. На мгновение на лице Камиллы не дрогнул ни один мускул, затем на её губах появилась лёгкая, вежливая, почти дружелюбная улыбка. Она что-то тихо сказала своим охранникам и, оставив их у входа в бутик, направилась прямо к Хиноке. «Что она задумала?» — пронеслось в голове Хиноки. Она застыла, готовая к любому развитию событий, каждый мускул её тела был напряжён, как струна. — Какая неожиданная встреча, — голос Камиллы был мягок и мелодичен, как журчание ручья, но Хинока слышала в нём скрытые стальные нотки. — Вы кажетесь мне знакомой. Мы встречались раньше? Хинока молчала, лишь её глаза метали молнии. Говорить с этой женщиной, дышать с ней одним воздухом было почти физически невыносимо. Камилла сделала вид, что не заметила её враждебности. Она подошла ещё на шаг ближе, её улыбка стала чуть более понимающей, почти сочувственной. — Знаете, в этом городе так легко затеряться, — продолжала она тем же спокойным, обволакивающим тоном. — Но есть места, куда лучше не заходить, и семьи, к которым лучше не приближаться. Ради собственного блага. Она сделала небольшую паузу, давая своим словам впитаться. — Моя семья… мы очень ценим покой и уединение. Особенно сейчас. Моя младшая сестра, Коррин, недавно отметила день рождения. Она очень впечатлительна, и мы стараемся оградить её от любых волнений. Вы ведь понимаете, что такое сестринская забота? Прямой взгляд аметистовых глаз встретился с огненным взглядом Хиноки. Это был не вопрос, а утверждение. И предупреждение. Хинока чувствовала, как слова застревают у неё в горле. Хотелось кричать, обвинять, требовать вернуть сестру. Но она видела холодный расчёт в глазах Камиллы, понимала, что та полностью контролирует ситуацию. Любое неосторожное слово, любое резкое движение — и охрана Камиллы мгновенно среагирует, а её миссия будет провалена. — Я не понимаю, о чём вы, — наконец выдавила она из себя, её голос был хриплым от сдерживаемой ярости. — О, я думаю, вы прекрасно всё понимаете, — Камилла всё так же мягко улыбнулась, но теперь в её улыбке появилось что-то хищное. — Ноксус — большой город, но он может стать очень тесным для тех, кто ищет неприятностей. Я бы вам посоветовала… наслаждаться покупками. И держаться подальше от дел, которые вас не касаются. Особенно от моей семьи. И тем более — от Коррин. Она под нашей защитой. И мы не потерпим никакого вмешательства. Она ещё раз одарила Хиноку своей обворожительной, но полной угрозы улыбкой, затем легко кивнула и, развернувшись, грациозно направилась обратно к своим охранникам, оставив Хиноку одну посреди шумного торгового зала. Хинока стояла ещё несколько мгновений, чувствуя, как её колотит от ярости и бессилия. Эта женщина… эта Норианская змея… она не просто знала, кто они такие. Она бросила им вызов. Открыто. Нагло. С трудом взяв себя в руки, Хинока развернулась и быстрым шагом направилась к выходу, забыв про свою первоначальную цель. Ей нужно было немедленно связаться с Рёмой. Игра становилась всё опаснее. И спокойствие Камиллы пугало её больше, чем открытая враждебность. Оно говорило о том, что Норианцы были готовы. И они не собирались отступать.

***

Ноксус жил своей обычной жизнью, но во дворце Гарона, в его стерильных коридорах и роскошных апартаментах напряжение висело почти осязаемо. Предстоящий концерт Азуры, странное поведение Коррин после её дня рождения, донесения Ганса о «хошиданской активности» где-то на периферии — всё это создавало фон глухого беспокойства. Ксандер, как старший сын и наследник, чувствовал это острее других. Он привык полагаться на логику и силу, но в последнее время его всё чаще посещало иррациональное предчувствие, тяжёлое и давящее, как грозовая туча перед ливнем. И в центре этого предчувствия почему-то всегда маячила фигура старшего из хошиданских отпрысков — Рёмы. Он мало что знал о нём, кроме обрывков информации из старых отчётов времен войны и редких упоминаний Микото в те далекие дни, когда она ещё была пленницей его отца. Но интуиция, которую Ксандер научился не игнорировать, подсказывала ему, что именно этот человек станет его главным противником, если дело дойдёт до открытого столкновения. В нём ощущалась сила иного порядка, нежели у тех, с кем Ксандеру приходилось иметь дело в Ноксусе. Решив действовать на опережение, Ксандер направился в святая святых Яго — его обновлённую комнату наблюдения. Он не стал вызывать советника к себе; некоторые вопросы лучше было решать на «территории» противника, чтобы сразу оценить обстановку и возможные уловки. Яго, застигнутый врасплох появлением кронпринца, поспешно вскочил, изображая на лице смесь удивления и подобострастия. После недавнего инцидента с Камиллой он старался быть особенно осторожным с членами правящей семьи. — Принц Ксандер! Какая честь! Чем могу служить вашему высочеству в столь поздний час? Ксандер не удостоил его любезности даже кивком. Он окинул комнату быстрым оценивающим взглядом, словно ища следы недавнего безумия Яго или скрытые подслушивающие устройства. — Мне нужна информация, Яго, — его голос был ровным и холодным, не допускающим возражений. — Полное досье. На Рёму из Хошидо. Яго на мгновение замер, его хитрые глаза чуть сузились. Рёма. Конкретный запрос от кронпринца, касающийся лидера вражеского клана. Это было интересно. Очень интересно. — Рёма… — протянул он задумчиво, словно пробуя имя на вкус. — Старший сын покойной королевы Микото. Разумеется, ваше высочество. Какого рода информация вас интересует? Общие данные, политические связи, финансовое положение клана Хошидо?.. — Всё, — отрезал Ксандер. — Его личные навыки, боевая подготовка, уровень владения их семейными реликвиями — я слышал, у них есть какой-то особенный меч. Его тактика, стратегическое мышление, известные слабости, круг доверенных лиц. Любые детали, которые могут дать полное представление о нём как о лидере и как о воине. Мне не нужны твои домыслы, Яго. Только факты. И как можно скорее. «Особенный меч… Райдзинто», — мелькнуло в голове Яго. Он вспомнил древние легенды. Этот запрос был серьёзнее, чем просто сбор рутинной информации. Ксандер явно что-то почувствовал. — Я понимаю, ваше высочество, — Яго почтительно склонил голову, скрывая блеск в глазах. — Информация будет собрана и проанализирована в кратчайшие сроки. Могу ли я поинтересоваться причиной столь… пристального внимания именно к этой персоне? Это поможет мне сфокусировать поиски. Ксандер посмотрел на него в упор, и Яго ощутил знакомый холодок, пробежавший по спине. Взгляд кронпринца был таким же тяжёлым и непроницаемым, как у его отца. — Мои причины тебя не касаются, — отрезал он. — Просто выполняй свою работу. И помни: эта информация предназначена только для меня. Утечка будет иметь самые серьёзные последствия. Для тебя. Внутренне Ксандер ощущал, как сжимается невидимая пружина. Он не признался бы в этом даже самому себе, но мысль о Рёме вызывала у него странную смесь уважения и почти суеверного опасения. Он был воспитан в мире, где правили сила, интриги и безжалостный расчёт. Хошиданцы, судя по всему, ценили иные вещи: честь, верность, традиции. И Рёма, как их лидер, наверняка был воплощением этих идеалов. Такой противник был непредсказуем и потому особенно опасен. Ксандер вспомнил редкие изображения Райдзинто, которые ему попадались — меч, окружённый легендами, способный призывать молнии. Он не верил в сказки, но допускал, что за ними может стоять реальная, неизвестная Нору технология или сила. «Я должен знать, с кем мы имеем дело, — думал он, глядя на суетящегося Яго. — Если Коррин действительно так важна для планов Отца, хошиданцы не оставят попыток её вернуть. И этот Рёма… он будет первым, кто бросит мне вызов». — Я немедленно приступлю, ваше высочество, — заверил Яго, уже предвкушая новую порцию интриг и возможность покопаться в чужих тайнах. — Вы получите самый полный отчёт. Ксандер коротко кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и вышел. Его шаги гулко отдавались в тихом коридоре. Внешне он был спокоен и решителен, как всегда. Но внутри нарастало глухое предчувствие бури. И он хотел быть готовым встретить её во всеоружии, даже если для этого придётся заглянуть в глаза собственным, тщательно скрываемым страхам. Яго проводил уходящего взглядом, на его губах играла загадочная улыбка. Кронпринц Нора интересуется наследником Хошидо. Игра становилась всё интереснее. И он, Яго, как всегда, окажется в самом её центре, дёргая за нужные ниточки.

***

В то время как Ксандер искал способы понять и нейтрализовать внешнюю угрозу в лице Рёмы, а Яго плёл свои интриги, погружаясь в безумие открывшихся ему тайн, другой сын Гарона вёл свою, невидимую войну. Лео Норанский, гений-одиночка, запершись в своей лаборатории — комнате, больше похожей на центр управления полётами, чем на апартаменты кронпринца — делал то, что умел лучше всего: взламывал системы и манипулировал информацией. Его пальцы легко порхали над светящейся клавиатурой, на многочисленных мониторах сменяли друг друга строки кода, схемы сетей и потоки данных. Для него защищённые сервера «Нора-Индастриз» и даже хитроумные ловушки, расставленные Яго в его собственных системах, были не более чем интересной головоломкой. Он знал все их уязвимости, все потайные ходы, ведь многие из этих систем он сам когда-то помогал настраивать, ещё до того, как окончательно понял, какому чудовищу служит его семья. Сейчас он с холодной усмешкой наблюдал за тем, как Яго по приказу Ксандера лихорадочно пытается собрать досье на Рёму. Лео легко перехватывал запросы, идущие к внешним базам данных, и аккуратно подменял результаты. Вместо реальных данных о силе и ресурсах клана Хошидо Яго получал искусно сфабрикованную дезинформацию: завышенные оценки финансовой нестабильности, слухи о внутренних раздорах, преуменьшенные сведения о боевой подготовке и численности личной гвардии Рёмы. Он даже вбросил несколько фальшивых «слабостей» Рёмы, зная, что Яго обязательно ухватится за них, как голодный койот за приманку. Параллельно он корректировал данные, поступающие Гансу от его шпионов. Отчёты о передвижениях хошиданской группы в Ноксусе — той самой, что так неосторожно «засветилась» перед Камиллой — теперь указывали на совершенно безопасные пустынные районы города. Пусть Ганс и его головорезы потратят время и ресурсы, гоняясь за призраками. «Отец… вся его корпорация… это сущность зла», — эта мысль уже не была для Лео открытием. Она зрела в нём давно, с тех пор, как он начал понимать истинную подоплёку «бизнес-империи» Гарона, построенной на страхе, манипуляциях и, как он всё больше подозревал, на чём-то гораздо более тёмном и древнем. Эксперименты, о которых он лишь догадывался, но следы которых находил в закрытых секторах отцовских серверов; судьба Коррин, которую явно готовили к какой-то ужасной роли; сама атмосфера лжи и паранойи, царившая в их доме — всё это складывалось в однозначную картину. Его пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. Он вспомнил лицо Коррин — её наивность, её доброту, такую неуместную в их семье. Она была как редкий цветок, случайно проросший на ядовитой почве. И Лео, при всём своём цинизме и показном равнодушии, не мог позволить этому цветку погибнуть. Возможно, это было единственное светлое чувство, оставшееся в его душе, отравленной знанием о деяниях его отца. Он не питал иллюзий относительно хошиданцев. Они были врагами его семьи, воспитанные в иной культуре, с иными ценностями. Но сейчас они были меньшим злом. По крайней мере, они не стремились поработить мир или выпустить на волю древние кошмары, как, похоже, собирался сделать Гарон, одержимый идеей контроля над драконьей силой. Лео снова вернулся к работе. Он не просто подсовывал дезинформацию. Он собирал свою собственную картину происходящего. Истинные данные о Хошидо, информация об Азуре, которую Яго в своём безумии едва не уничтожил, крупицы знаний о Валле и Анакосе — всё это стекалось в его личные, надёжно зашифрованные архивы. Он ещё не знал, как использует это знание, но был уверен, что час пробьёт. На одном из экранов мелькнул запрос от Гарона — срочная проверка данных по последнему «местонахождению» хошиданской группы. Лео усмехнулся. Его система-приманка сработала безупречно, направив отца по ложному следу. Это давало ему ещё немного времени. Времени, чтобы подготовиться. Времени, чтобы попытаться что-то изменить в этой безумной игре, где ставкой была не только жизнь Коррин, но и, возможно, судьба всего мира. Он откинулся на спинку кресла, глядя на стройные ряды кода на главном мониторе. Игра была опасной. Один неверный шаг, одна ошибка — и Яго или, что ещё хуже, сам Гарон, поймут, что в их системе завёлся крот. Последствия были бы непредсказуемыми и, скорее всего, фатальными. Но Лео Норанский никогда не боялся сложных задач. И если уж ему суждено было родиться в семье чудовищ, он, по крайней мере, постарается стать тем самым сбоем в системе, который разрушит их планы изнутри. Ради Коррин. И, возможно, ради собственного, давно похороненного под слоем цинизма чувства справедливости.

***

Много лет назад, в мирные дни Хошидо

Солнечные лучи, мягкие и золотистые, проникали сквозь бумажные сёдзи, рисуя на татами причудливые узоры света и тени. В комнате, наполненной ароматом свежих цветов и материнского молока, царила атмосфера покоя и безмятежности. Маленькая Коррин, дитя с волосами цвета чистейшего снега и глазами, в которых, казалось, отражалось небо на рассвете, сделала свой первый неуверенный шаг. Её крошечные ножки, пухлые и розовые, забавно переставлялись по гладкому дереву пола. Она сосредоточенно нахмурила бровки, вытянув ручки для равновесия, и под ободряющий взгляд своей матери, королевы Микото, двинулась вперёд. — Вот так, моё солнышко, вот так, — тихий нежный голос Микото окутывал Коррин теплом и уверенностью. — Иди к маме. Коррин сделала ещё один шажок, потом ещё один и, потеряв равновесие, плюхнулась на попу, удивлённо захлопав своими необыкновенными глазами. Но она не заплакала — на её губах появилась очаровательная беззубая улыбка, когда Микото подхватила малышку на руки, осыпая поцелуями её макушку. — Моя храбрая девочка! — смеялась Микото, кружа Коррин по комнате. — Ты почти дошла! Жизнь маленькой принцессы была наполнена такими простыми радостями. Запахом маминых волос, когда та прижималась к ней перед сном. Мягкостью травы под босыми ножками в дворцовом саду. Удивительным вкусом первого рисового шарика, который Микото дала ей попробовать. Но иногда в этот безоблачный мир врывались тени. Коррин была чувствительным ребёнком. Иногда по ночам её будили странные недетские сны — она видела огромные, величественные силуэты, парящие в небе, слышала могучий рёв, от которого содрогалось всё её маленькое тельце. Она просыпалась в слезах, не в силах объяснить, что её так напугало. В такие ночи Микото всегда была рядом. Она брала Коррин на руки, баюкала её, нашёптывая древние хошиданские колыбельные, слова которых успокаивали, как тихий говор волн. — Это просто сон, моя маленькая драгоценность, — говорила она, поглаживая Коррин по спинке. — Злые тени не посмеют обидеть тебя, пока мама рядом. Иногда Коррин замечала, что её игрушки ведут себя странно. Любимый деревянный дракончик, которого ей вырезал один из дворцовых мастеров, мог вдруг показаться ей тёплым на ощупь, почти живым. Или цветы в вазе рядом с её колыбелью могли раскрыться чуть быстрее, когда она тянула к ним ручки. Это были мимолётные, почти незаметные вещи, но они вызывали у Коррин смутное беспокойство, ощущение своей «непохожести». Она не знала, как это объяснить, и просто жалась к матери, ища защиты. Микото видела эти маленькие странности. Её сердце сжималось от любви и тревоги. Она знала, что её дочь — особенная. Знала о древней крови, что текла в её жилах, о силе, что дремала в ней. Но сейчас Коррин была просто её маленькой девочкой, ранимой и нуждающейся в защите. — Ты моё чудо, Коррин, — шептала она, целуя дочку в лоб. — В тебе столько света, столько любви. Никогда не бойся быть собой, слышишь? Твоя особенность — это твой дар. И Коррин, чувствуя безграничную любовь и принятие, исходящие от матери, успокаивалась. Её страхи отступали, растворяясь в тепле материнских объятий. Она снова улыбалась — той чистой, искренней улыбкой, которая могла растопить любой лёд. Она тянула свои ручки к лицу Микото, лепеча что-то на своём младенческом языке, и её глаза сияли счастьем. В эти моменты Микото забывала обо всех опасностях, обо всех предначертаниях и пророчествах. Была только она и её дочь, её маленькое снежное чудо, чья улыбка была для неё дороже всех сокровищ мира. Она вдыхала сладкий запах её волос и молилась всем богам Хошидо, чтобы это счастье, это безмятежное детство длилось как можно дольше. Она ещё не знала, какие испытания ждут их впереди, какие тёмные тучи уже сгущаются на горизонте. А пока Коррин росла, окружённая любовью и заботой. Делала свои первые шаги, говорила первые слова, училась смеяться и радоваться каждому новому дню. И в каждом её движении, в каждом взгляде уже тогда проглядывала та внутренняя чистота и доброта, которые станут её сутью. И тихий шёпот материнского сердца, полный любви и надежды, был её первым и самым главным проводником в этом огромном и пока ещё дружелюбном мире.

***

В те далёкие времена, когда дыхание древних драконов ещё ощущалось в шелесте ветра и журчании рек, а завеса между миром людей и царством духов была тонка, словно крыло бабочки, юная Микото, принцесса процветающего Хошидо, несла в себе свет и редкую гармонию. Она не была обычной принцессой, поглощённой дворцовыми интригами или ожиданием пышных балов. Её душа тянулась к первозданной чистоте природы, к мудрости вековых лесов и тишине горных вершин. Именно там, вдали от суеты столицы, в священной роще у подножия горы Ширасаги, окутанной легендами и защищённой невидимыми оберегами, она находила истинный покой. Роща эта была не просто скоплением древних криптомерий и плачущих ив — это было место силы, где камни помнили прикосновения первых богов, а ручьи шептали забытые заклинания. Однажды, в час, когда предзакатное солнце пронзало листву золотыми копьями, рисуя на изумрудном мху причудливые узоры, её привычное уединение было нарушено. У подножия древнего, покрытого рунами камня, что считался сердцем рощи, она увидела его. Мужчина, чья красота была столь же поразительной, сколь и чужеродной этому миру, лежал без движения. Его длинные волосы, тёмные, как безлунная ночь, разметались по земле, а одежда, изысканная, но изорванная, говорила о дальнем и опасном пути. Глубокие раны на его теле кровоточили, а дыхание было едва заметным. Когда он с невероятным усилием приоткрыл веки, Микото заглянула в его глаза и отшатнулась — не от страха, но от внезапного, почти мистического узнавания. В их бездонной глубине цвета грозового неба плескалась не только нечеловеческая мудрость и вековая печаль, но и отблеск далёких звёзд, словно сама вечность смотрела на неё. Сердце принцессы, всегда чуткое к чужой боли, забилось сильно и тревожно. Движимая инстинктивным состраданием, которое всегда было сильнее придворного этикета и осторожности, Микото бросилась к нему. Она принесла прохладной воды из священного источника, омыла его раны, используя знания о целебных травах, передававшиеся в её роду из поколения в поколение. Дни превращались в недели. Микото тайно носила ему еду и питьё, меняла повязки, говорила с ним тихим, успокающим голосом, даже когда он был без сознания. Она чувствовала, что этот незнакомец — не просто человек. От него исходила аура силы, древней и могущественной, но при этом глубоко израненной, словно падший бог, тоскующий по утерянному небу. Когда он наконец пришёл в себя и смог говорить, его голос оказался низким и бархатным, каждое слово отзывалось в душе Микото странным эхом. Он назвался Ананом, странником, пришедшим из-за пределов известного мира. Он не рассказывал о своём прошлом, о причинах своих ран или о цели своего пути, но Микото и не спрашивала. Она видела в его глазах такую безмерную усталость, такую запредельную тоску, что любые вопросы казались бы кощунством. Вместо этого она делилась с ним тишиной рощи, пением птиц, рассказами о своём народе, о красоте Хошидо, о своих мечтах сделать мир хоть немного светлее. Анан слушал её внимательно, и постепенно лёд в его глазах начал таять. Он начал отвечать ей — сначала короткими фразами, потом всё более развернуто. Он говорил о законах мироздания так, как будто сам был их свидетелем; о сплетении судеб, о хрупком равновесии между светом и тьмой. Иногда он демонстрировал ей чудеса: исцелял прикосновением раненую птицу, заставлял увядший цветок снова раскрыть свои лепестки, читал по звёздам грядущие события. Микото понимала, что её новый друг — существо неизмеримо более древнее и могущественное, чем она могла себе представить. Но страха не было. Было лишь растущее восхищение и необъяснимая глубокая привязанность. Их души, казалось, узнали друг друга, словно были частями одного целого, разделёнными когда-то волей неумолимой судьбы. Дружба, зародившаяся в тайне и сострадании, незаметно переросла в любовь — трепетную, всепоглощающую, не знающую границ земных законов. Это была любовь, рождённая на стыке миров, под сенью древних богов Хошидо. В один из тихих вечеров, когда луна, словно серебряный диск, плыла по чёрному бархату неба, Анан открыл ей свою тайну полностью. Он поведал ей о своей истинной природе: о том, что он не просто Анан, а Анакос, Дракон Забвения, существо неизмеримой силы, раздираемое внутренней борьбой между созиданием и разрушением. Его человеческая форма — Анан — была лишь осколком его истинной сущности, той частью его души, что отчаянно стремилась к покою, гармонии и свету, устав от вечного хаоса, бушевавшего в его драконьем сердце. Он пришёл в мир смертных, надеясь обрести забвение или искупление, но нашёл нечто большее — любовь Микото. Услышав это, Микото не отшатнулась. Её любовь была сильнее страха перед его исполинской мощью или ужаса перед его тёмной стороной. Она видела перед собой не чудовище из легенд, а израненную душу, тоскующую по теплу и пониманию. Её принятие, её несгибаемая вера в светлую часть его души стали для Анана якорем в бушующем океане его существования. Их союз, скрытый от посторонних глаз, благословлённый лишь молчаливыми звёздами и древними духами рощи, принёс плод — дитя, в котором соединились две великие крови. Когда Микото поняла, что носит под сердцем ребёнка Анана, её охватила смесь радости и трепета. Это дитя было не просто наследником престола Хошидо — оно было символом их невозможной любви, мостом между миром людей и миром драконов. Анан видел в этом ребёнке надежду — на то, что его светлая искра сможет жить дальше, свободной от проклятия его истинной природы. Они решили назвать её Коррин — «дитя зари», предвестница нового дня, несущая в себе потенциал для изменения судеб. Но счастье их было недолгим, как цветение редкого ночного лотоса. Анан знал, что его человеческое воплощение не может длиться вечно. Силы, от которых он пытался укрыться в объятиях Микото, или сама его исполинская суть, неумолимо тянули его обратно в круговорот вечной борьбы. Он чувствовал, как его человеческая форма слабеет, как драконья мощь рвётся наружу, угрожая поглотить его хрупкое сознание и уничтожить всё вокруг. В одну из ночей, когда небо над Хошидо расколола яростная гроза, а молнии слепили глаза, Анан понял: его время истекло. Его тело начало испускать золотое сияние, кожа становилась полупрозрачной, контуры фигуры расплывались. Он крепко обнял Микото, которая прижимала к груди новорожденную Коррин, спящую безмятежным сном. — Любимая моя, свет моей расколотой души… — прошептал он, его голос был полон невыразимой нежности и отчаянной боли. — Прости, что не смогу увидеть, как наша дочь делает первый шаг, как произносит первое слово. Мой путь здесь окончен. Но знай, что каждая искра света в этом мире, каждая капля дождя, каждый лепесток цветка будут нести тебе мою любовь. Свет, исходящий от него, становился нестерпимо ярким, почти ослепляющим. Микото рыдала, её сердце разрывалось на части, но она знала, что не в силах удержать его. — Береги её, Микото! — его голос теперь звучал издалека, словно доносился из самой вечности, перекрывая рёв бури. — Береги нашу Коррин! Она — это надежда… Она — песнь двух миров… В ней сила изменить предначертанное… Не дай тьме исказить её путь… Скажи ей… когда придёт время… скажи, что её отец любил её больше звёзд на небе, больше самой жизни… С последним словом его фигура окончательно растворилась во вспышке ослепительного, всепроникающего золотого света. Этот свет на мгновение залил всю священную рощу, проникая в самые потаённые уголки, а затем медленно угас, оставив после себя лишь запах озона, аромат неведомых цветов и тихий, безутешный плач Микото над спящей дочерью. Она осталась одна, под стихшим, но всё ещё оплакивающим небо Хошидо. Её сердце было разбито, но в его осколках уже зарождалась несгибаемая решимость. Она сбережёт их дитя. Она исполнит последнюю волю своей трагической неземной любви. Она защитит Коррин от всех теней этого мира и мира иного, чего бы ей это ни стоило. В ту ночь, под тихий шёпот дождя, омывающего землю, Микото, будущая королева Хошидо, дала нерушимую клятву. Клятву, выкованную из любви и боли, которая станет путеводной звездой всей её жизни и ляжет в основу судьбы её особенной дочери, рождённой на заре двух миров.

***

Дни после её двадцатилетия тянулись для Коррин в странной тревожной дымке. Сон о таинственной женщине с нежным голосом не выходил из головы, оставляя после себя щемящее чувство тоски и необъяснимой утраты. Пытаясь ухватить ускользающие образы, Коррин потянулась к единственному утешению, которое у неё всегда было — к рисованию. В своей просторной, залитой светом комнате она расставила мольберт и, смешивая краски, пыталась перенести на холст то, что жило в её сердце и обрывках сновидений. Это был портрет. Лицо женщины, прекрасное и доброе, но черты его были размыты, словно смотришь сквозь пелену дождя или завесу времени. Коррин не знала, кто это, но каждый мазок кисти давался ей с удивительной лёгкостью, словно её руку вела невидимая сила. Она рисовала длинные тёмные волосы, как ночное небо Хошидо, глаза, полные мудрости и материнской нежности, мягкую улыбку, обещавшую утешение и защиту. С каждым часом портрет становился всё более живым, и Коррин чувствовала, как её сердце наполняется странной смесью печали и света. В своей тёмной норе, напичканной мониторами, Яго не дремал. Камера в комнате Коррин была одной из тех, за которыми он следил с особым пристрастием. Увидев, что именно рисует «объект Наследие», он едва не подпрыгнул в кресле. Черты женщины на холсте были ему смутно знакомы по старым досье — Микото, покойная королева Хошидо. Это было не просто рисование. Это было проявление памяти, опасный знак того, что прошлое Коррин не стёрто окончательно. Не теряя ни секунды, он отдал приказ одному из охранников, постоянно дежуривших в коридоре Гарона, немедленно доложить повелителю о «тревожной активности» его «дочери». Прошло немного времени, и дверь в комнату Коррин отворилась без стука. Вошёл Гарон. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской, но в холодных глазах сегодня читалось что-то зловещее. Коррин вздрогнула и инстинктивно попыталась прикрыть холст, но было поздно. Гарон подошёл ближе, его тяжёлый взгляд остановился на портрете. — Что это? — его голос был лишён каких-либо эмоций, отчего звучал ещё более пугающе. — Я… я не знаю, Отец, — прошептала Коррин, её сердце колотилось от страха. — Это просто… образ из моих снов. Гарон несколько мгновений молча смотрел на портрет, затем перевёл взгляд на Коррин. — Этот образ, дитя моё, — начал он отстранённо, словно читая лекцию, — это эхо тёмного прошлого. Это лицо ведьмы, что когда-то пыталась причинить нашей семье большое зло. Её чары сильны, и они могут проникать даже в сны невинных. Ты должна забыть её. Выбросить из головы все мысли об этой женщине. Она — воплощение тьмы, и память о ней лишь принесёт тебе боль и несчастье. С этими словами он протянул руку, схватил холст и с ледяным спокойствием, без малейшего усилия, сломал его о колено. Треск рвущегося полотна и ломающегося подрамника прозвучал в тишине комнаты оглушительно. Затем он бросил обломки на пол, к ногам оцепеневшей Коррин. — Запомни, Коррин, — его голос не дрогнул. — Твоё прошлое — это я. Твоя семья — это я, Ксандер, Камилла, Лео и Элиза. Всё остальное — ложь и опасные иллюзии. Он развернулся и так же бесшумно вышел, оставив Коррин одну среди осколков её так и не законченного портрета и рухнувших надежд. Она не проронила ни слова. Лишь крупные горячие слёзы беззвучно катились по её щекам, падая на изуродованное изображение той, чьё лицо так необъяснимо влекло её к себе. Она чувствовала себя раздавленной, опустошённой, словно вместе с портретом Гарон сломал что-то важное внутри неё самой. За этой сценой, однако, был ещё один невидимый наблюдатель. Лео, давно уже создавший себе тайный доступ к системе видеонаблюдения в комнатах своей семьи (изначально — из научного любопытства и желания быть в курсе всего, но всё чаще — из беспокойства за Коррин), видел всё. Он видел сосредоточенное лицо сестры, когда она рисовала, видел жестокость Гарона, её тихие слезы. И что-то в его обычно циничном и отстранённом сердце дрогнуло. Гнев на отца смешался с острой жалостью к Коррин. Когда Гарон ушёл, а Коррин, сгорбившись, продолжала тихо плакать, Лео уже действовал. Он связался со своими доверенными людьми — небольшой командой талантливых мастеров, работавших на него в секретной лаборатории, способных творить чудеса как с кодом, так и с реальными объектами. — У меня для вас задача, — его голос в зашифрованном канале связи был как всегда спокоен, но в нём слышались новые нотки. — Мне нужны точные цифровые копии уничтоженного объекта. Все данные я вам скину. Восстановите изображение в первозданном виде. С максимальной детализацией. Он сделал паузу, затем добавил, и это было уже не просто приказом, а чем-то большим: — А кроме того… создайте несколько новых работ. В том же стиле. На одной из них должна быть эта женщина… Микото из Хошидо… и рядом с ней — Коррин. Счастливая Коррин. И ещё несколько… Коррин со своей настоящей семьей. С Рёмой, Хинокой, Такуми и Сакурой из Хошидо. Сделайте так, чтобы это выглядело как… как утерянные семейные портреты, полные тепла и любви. Мастера на том конце провода, привыкшие к необычным заказам своего гениального, но эксцентричного нанимателя, не задавали лишних вопросов. Они лишь уточнили детали по стилистике и срокам. Закончив разговор, Лео откинулся в кресле. Он знал, что это рискованно. Знал, что это прямой вызов Гарону, пусть и тайный. Но, глядя на искажённое страданием лицо Коррин на одном из своих мониторов, он понял, что больше не может оставаться просто наблюдателем. Если он не может открыто противостоять отцу, то, по крайней мере, он может попытаться вернуть сестре хотя бы частичку её украденного прошлого, её истинной идентичности. Хотя бы в виде этих нарисованных образов. Это был его тихий бунт. Его способ сказать «нет» тому злу, что так прочно укоренилось в их семье.

***

Боль Коррин, тихая и глубокая, резонировала в стенах пентхауса ещё долго после того, как Гарон покинул её комнату. Лео, наблюдавший за сестрой через свои скрытые каналы, чувствовал, как в нём закипает холодная ярость. Жестокость отца перешла все мыслимые границы, и простого саботажа данных было уже недостаточно. Нужно было действовать, и действовать решительно. Первым делом он счёл необходимым обеспечить Коррин хоть какую-то поддержку внутри семьи. Он знал, что ни Камилла, ни Элиза не одобрят методов Гарона, даже если не до конца понимают его мотивы. Он нашёл Камиллу в её роскошном зимнем саду. Она задумчиво рассматривала какую-то экзотическую орхидею, но её обычная томная безмятежность была нарушена тенью беспокойства. — Камилла, — Лео подошел к ней, его голос был ровным, но в нём слышались непривычные нотки настойчивости. — Ты видела, что Отец сделал с Коррин? Камилла медленно повернулась. Её аметистовые глаза потемнели. — Видела. Это было… излишне. Отец иногда забывает, что она не одна из его корпоративных пешек. — Она раздавлена, — констатировал Лео. — Ей нужна поддержка. Твоя и Элизы. Не думаю, что попытки Отца «стереть» её прошлое увенчаются успехом, скорее, это приведёт к обратному. Ей нужно чувствовать, что она не одна, что её любят. Хотя бы мы. Камилла кивнула, её пальцы нежно коснулись лепестка орхидеи. — Ты прав. Я поговорю с ней. И Элиза… её непосредственность сейчас может быть лучшим лекарством. Спасибо, Лео. Иногда твоя наблюдательность бывает весьма кстати. Затем Лео нашел Элизу, которая всё ещё дулась после того, как концерт Азуры оказался под вопросом из-за «семейных планов» Гарона. Он мягко объяснил ей, что Коррин сейчас очень грустно и одиноко, и что её, Элизы, весёлый нрав и искренняя привязанность могут сотворить чудо. Элиза, тут же забыв о своих обидах, с готовностью бросилась к сестре. Обеспечив Коррин хотя бы минимальную эмоциональную поддержку, Лео вернулся в свою цитадель — лабораторию, где он чувствовал себя по-настоящему свободным и всемогущим. Пришло время для более решительных шагов. Манипулирование данными, которое он практиковал до сих пор, было лишь оттягиванием неизбежного. Чтобы действительно что-то изменить, нужно было выйти из тени. Его пальцы забегали по клавиатуре. Он уже знал примерный район, где хошиданцы могли организовать свою временную базу в Ноксусе — та самая зацепка Сакуры, усиленная его собственными наблюдениями за реакцией Яго и Ганса. Но сейчас ему нужен был точный адрес. Он обошёл системы слежения «Нора-Индастриз», проигнорировал фальшивые следы, которые сам же подбрасывал Яго, и, используя самые изощрённые методы взлома и анализа данных из городских коммуникаций и закрытых сетей, начал методичный поиск. Это было всё равно что искать иголку в стоге сена, но Лео был терпелив и дьявольски умён. Спустя несколько часов напряжённой работы, когда первые лучи рассвета только начали окрашивать небосклон Ноксуса, он его нашёл. Невзрачный двухэтажный дом в тихом жилом квартале на окраине города, снятый на подставное имя через цепочку посредников. Данные со спутника показывали нетипичную для такого дома активность систем связи и периодическое движение нескольких человек, чьи силуэты он не мог чётко идентифицировать, но которые по косвенным признакам соответствовали описаниям хошиданских сиблингов. Он провёл перекрёстную проверку, и сомнений не осталось. Это были они. Лео откинулся на спинку кресла, глядя на карту с отмеченной точкой. Решение пришло само собой, холодное и ясное, как зимнее утро. Он должен пойти к ним. Один. Мысль была безумной. Добровольно явиться в логово врагов, которые имели все основания желать ему и всей его семье мучительной смерти. Но что-то внутри подсказывало ему, что это единственный путь. Он не мог больше прятаться за экранами мониторов, дёргая за ниточки. Коррин страдала сейчас. Гарон становился всё более непредсказуемым в своей одержимости. Яго балансировал на грани безумия. Ксандер начинал что-то подозревать. А хошиданцы, ослеплённые жаждой мести и желанием вернуть сестру, могли наделать ошибок, которые привели бы к катастрофе для всех. «Кто-то должен попытаться разомкнуть этот порочный круг», — подумал он. Он не питал иллюзий, что его примут с распростёртыми объятиями. Скорее всего, его ждёт очень холодный приём, если не хуже. Но он должен был попробовать. Передать им информацию? Предупредить? Предложить немыслимый союз? Он ещё не знал точно. Но он знал, что должен посмотреть им в глаза. Подготовка заняла немного времени. Он выбрал одежду, которая не привлекала бы внимания — тёмные джинсы, толстовка с капюшоном. Уничтожил все возможные маячки и трекеры на себе и своих вещах. Из оружия взял лишь небольшой, но эффективный электрошокер — на всякий случай, хотя и понимал, что против четверых подготовленных воинов это слабое утешение. Он не собирался сражаться. Он собирался говорить. Он оставил свою лабораторию под защитой многоуровневых систем безопасности, убедившись, что никто не заметит его отсутствия в ближайшие несколько часов. Он не взял ни машину из семейного гаража, ни охрану. Он выйдет из здания «Нора-Индастриз» через служебный выход, воспользуется общественным транспортом, чтобы максимально запутать следы, а затем доберётся до нужного адреса пешком. Без лишних глаз. Без свидетелей. Когда он уже стоял у двери, на мгновение его охватило сомнение. Это было чистое безумие. Прыжок в неизвестность с завязанными глазами. Но затем он вспомнил заплаканное лицо Коррин, холодную жестокость отца, и решимость вернулась. Он должен был это сделать. Лео Норанский, второй принц Нора, гений и отступник в душе, глубоко вздохнул и шагнул за порог своей комнаты — навстречу неизвестности, навстречу своей судьбе, которая отныне была неразрывно связана не только с его семьей, но и с теми, кого он привык считать врагами.

***

За несколько лет до похищения Коррин

День в Хошидо был пронизан тёплым летним светом, который золотил верхушки деревьев в дворцовом саду и заглядывал в широкие окна детской комнаты.Маленькая Коррин, с волосами, похожими на облачко лунного света, сидела на мягком ковре перед низким столиком. В её пухлых ручках был зажат толстый восковой мелок ярко-синего цвета, и она с усердием, высунув кончик языка, выводила на большом листе плотной бумаги свои первые каляки-маляки. Это были ещё не осознанные образы, а скорее радостное исследование цвета и движения — смелые линии, круги, точки, которые, казалось, танцевали под её пальчиками. Микото, её мать, вошла в комнату почти бесшумно. Она на мгновение замерла на пороге, с нежной улыбкой наблюдая за увлечённой дочерью. В такие моменты её сердце наполнялось тихой всеобъемлющей радостью. Эти простые мгновения детского счастья были для неё дороже всех сокровищ и придворных церемоний. — Что это ты такое красивое рисуешь, моя маленькая художница? — мягко спросила Микото, присаживаясь рядом с Коррин на пол. Девочка подняла на неё свои удивительные глаза, в которых смешивались цвета зари и летнего неба, и с гордостью указала на свой рисунок. — Это… это небо! И солнышко! — пролепетала она, показывая на размашистый жёлтый круг в углу листа. — Какое чудесное небо! — искренне восхитилась Микото. — А хочешь, мы нарисуем что-нибудь вместе? Что бы тебе хотелось увидеть на нашем рисунке? Глазки Коррин загорелись. — Птичек! Маленьких птичек! Которые летают! Микото взяла несколько мелков других цветов. Её движения были плавными и изящными, но сегодня она старалась рисовать так, как это сделала бы Коррин — просто и радостно. Сначала они вместе нарисовали пышную зелёную траву внизу листа, потом добавили несколько ярких, по-детски наивных цветов. Коррин с восторгом хлопала в ладоши, когда под рукой матери появлялся новый элемент их совместной картины. — А где же будут жить наши птички? — спросила Микото, хитро улыбаясь. — В домике! — не задумываясь, ответила Коррин. И тогда Микото начала рисовать ветку дерева, а на ней — уютное, сплетённое из тонких прутиков гнёздышко. Коррин тут же схватила коричневый мелок и стала помогать, добавляя свои «прутики» и раскрашивая гнездо внутри. Затем они вместе нарисовали двух ласточек — маму и папу — с изящными, распростёртыми крыльями, склонившихся над краем гнезда. Внутри, по настоянию Коррин, они изобразили несколько крошечных жёлтых клювиков — это были птенчики, ждущие своих родителей. Их совместное творчество превратилось в игру. Микото рассказывала дочке о ласточках: как они строят свои гнёзда, как заботятся о птенцах, как улетают осенью в тёплые края и всегда возвращаются домой весной. Коррин слушала затаив дыхание, и её воображение рисовало ей целые истории про этих маленьких отважных птичек. Она добавляла на рисунок солнце, чтобы птенчикам было тепло, и несколько облачков, чтобы им не было скучно смотреть на одно только синее небо. Когда рисунок был закончен, они обе откинулись назад, любуясь своим творением. Это был простой, по-детски наивный летний пейзаж, но он был наполнен таким теплом, такой любовью и светом, что казался настоящим шедевром. Ласточки в своем гнезде символизировали семью, дом, заботу и нерушимые узы. — Мама, как красиво! — прошептала Коррин, прижимаясь к боку Микото. — Наши птички будут здесь счастливы? — Конечно, будут, моя родная, — Микото нежно обняла дочь и поцеловала её в макушку. — Ведь они дома, вместе, и любят друг друга. Так же, как мы с тобой. Коррин счастливо засмеялась и крепче обняла маму. Этот момент, этот простой рисунок, созданный вместе, стал для неё одним из тех драгоценных, жемчужных воспоминаний, которые даже годы спустя, в самые тёмные и тяжёлые времена, будут согревать её душу тихим светом утраченной, но не забытой любви. Запах восковых мелков, тепло материнских рук и ласточки, свившие гнездо под мирным летним небом Хошидо — символ безмятежного счастья, которое так безжалостно было у неё отнято.

***

Когда Коррин была ещё совсем маленькой, а Сакура — младенцем

Дворец Хошидо дышал умиротворением летнего полудня. Солнечные зайчики играли на полированных деревянных полах, а из приоткрытых окон доносился тихий шелест листвы и щебет птиц. В одной из комнат, залитых мягким светом, на циновках, покрытых шёлковыми одеялами, лежала крошечная Сакура, самая младшая из детей Микото. Ей было всего несколько месяцев от роду, и она, слегка нахмурив свой маленький лобик, начала потихоньку хныкать — не то от голода, не то просто от желания почувствовать чьё-то тепло. Маленькая Коррин, которой самой было всего несколько лет, сидела неподалёку, увлечённо перебирая свои деревянные игрушки. Услышав плач сестрёнки, она подняла голову. Её необычные глаза цвета закатного неба сфокусировались на младенце. На мгновение она замерла, прислушиваясь, а затем на её серьёзном детском личике появилось выражение почти взрослой озабоченности. Микото только что вышла на минутку, оставив дочерей под присмотром няни, которая ненадолго отлучилась в соседнюю комнату за тёплой водой для Сакуры. Но Коррин, казалось, решила, что ждать нельзя. В ней проснулось что-то древнее, сильное, то, что она сама ещё не могла осознать. Это были её драконьи инстинкты, которые в моменты, касающиеся её близких, проявлялись не огнем или силой, а поразительной для её возраста интуицией и заботой. «Сакуре нужно купаться», — эта мысль возникла в её голове так же естественно, как дыхание. Она решительно отложила игрушки и, покачиваясь на своих маленьких ножках, подошла к плачущей сестрёнке. — Тс-с-с, Сакура, не плачь, — пролепетала она, подражая успокаивающим интонациям матери. — Колли здесь. Колли всё сделает. Совсем как взрослая, она очень осторожно, но удивительно умело просунула свои ручки под крошечное тельце Сакуры. Её движения были точными и нежными, словно она проделывала это сотни раз. Младенец, почувствовав уверенные, хоть и маленькие, руки сестры, на мгновение затих, удивлённо глядя на неё. Коррин, слегка покряхтывая от натуги, подняла Сакуру. Ноша была для неё тяжеловата, но она держала сестрёнку крепко и правильно, поддерживая её головку так, как её учила мама. — Пойдём, пойдём купаться, — деловито сообщила она и, покачиваясь, направилась в сторону просторной ванной комнаты, отделанной светлым деревом и речным камнем. Её шаги были мелкими и неуверенными, но направление она выбрала безошибочно. Казалось, она точно знала, что делать. В ванной уже стояла большая деревянная кадка, куда няня, вероятно, собиралась наливать воду. Рядом лежали мягкие полотенца и стояли сосуды с благовонными маслами. Коррин подошла к кадке и, поставив Сакуру на мягкий коврик рядом (снова удивительно аккуратно для своего возраста), потянулась маленькой ручкой к крану, из которого обычно текла тёплая вода. Она не смогла бы его повернуть, но сам жест был полон решимости. Затем её внимание привлек тазик с уже налитой тёплой водой, который няня приготовила для умывания. Коррин опустила в него пальчик, на мгновение задержав его там, словно прислушиваясь к своим ощущениям. Вода была идеальной температуры — не слишком горячая, не слишком холодная. Её внутреннее чутьё, её драконья сущность, безошибочно подсказали ей это. В этот момент в ванную вошла Микото, сопровождаемая вернувшейся няней. Увидев картину — Коррин, сосредоточенно «проверяющую» воду, и рядом спокойно гуляющую Сакуру — Микото на мгновение замерла, а затем на её лице появилась тёплая, любящая улыбка, смешанная с лёгким удивлением. — Моя маленькая помощница, — мягко сказала она, подходя к дочерям. — Ты решила искупать Сакуру? Какая ты у меня заботливая. Коррин гордо посмотрела на маму. — Сакула плакала. Ей надо купаться, — важно объяснила она. Микото с нежностью посмотрела на свою старшую дочь. Она видела эту почти мистическую уверенность в действиях Коррин, эту недетскую компетентность, когда дело касалось заботы о младшей сестре. Это было не просто подражание взрослым. Это было что-то глубинное, идущее из самого сердца её уникальной природы. Вместе с Микото и няней они искупали Сакуру. Коррин с восторгом помогала: поливала сестрёнку водой из маленького ковшика, подавала мягкую губку, пыталась напевать ей ту же колыбельную, что пела ей мама. И Сакура, обычно немного капризная во время купания, сегодня была на удивление спокойна и даже улыбалась, глядя на свою маленькую, но такую заботливую старшую сестру. Завёрнутая в пушистое полотенце, пахнущая травами и детской чистотой, Сакура быстро уснула на руках у Микото. А Коррин, чувствуя прилив гордости и огромной любви к маленькому тёплому комочку, прижалась к материнскому боку. В тот день Микото ещё раз убедилась, что её Коррин — не просто особенный ребенок. Она была ребёнком с душой древнего защитника, чьи инстинкты, направленные любовью, были способны на удивительные проявления заботы и нежности. И эта картина — маленькая Коррин, так смело и уверенно взявшая на себя роль старшей сестры — навсегда осталась в её памяти как одно из самых трогательных свидетельств уникальной связи её детей.

***

Дни, последовавшие за жестокой выходкой Гарона, превратились для Коррин в череду тусклых, безрадостных часов. Образ уничтоженного портрета, холодный голос отца, называвшего женщину из её снов «тёмной ведьмой», — всё это тяжелым грузом легло ей на душу. Она старалась держаться, как обычно, улыбаться сёстрам, участвовать в их разговорах, но внутри нарастала ледяная пустота. Мир вокруг, со всей его норианской роскошью и показным блеском, казался ей теперь фальшивым, картонной декорацией, скрывающей уродливую правду. Камилла и Элиза, каждая по-своему, искренне пытались развеять её тоску. Лео, сдержанно и почти незаметно, намекнул им, что Коррин нуждается в поддержке, и сёстры с энтузиазмом взялись за дело. Элиза была первой. Она врывалась в комнату Коррин, как солнечный лучик, принося с собой охапки цветов, коробки с её любимыми сладостями или новые видеоигры, которые, по её мнению, должны были непременно отвлечь сестру от грустных мыслей. — Коррин, смотри! — щебетала она, протягивая ей последнюю новинку — красочную адвенчуру про спасение волшебного королевства. — Говорят, тут такой захватывающий сюжет! А ещё я уговорила повара испечь твой любимый лимонный пирог! Мы можем устроить пикник прямо здесь, на полу, как в детстве! Коррин заставляла себя улыбаться, благодарила Элизу, брала в руки джойстик или кусочек пирога. Она даже пыталась играть, смеяться шуткам Элизы, но всё это было лишь игрой на публику. Внутри она чувствовала себя отстранённой, словно наблюдала за происходящим со стороны. Радость младшей сестры была такой искренней, такой чистой, что Коррин не хотела омрачать её своей печалью. И она играла свою роль, надевая маску благодарности и лёгкого веселья. Камилла действовала иначе. Её методы были более изощрёнными, более «взрослыми». Она устраивала для Коррин импровизированные спа-процедуры с ароматическими маслами и расслабляющей музыкой, часами могла обсуждать с ней последние модные тенденции, листала глянцевые журналы, предлагая выбрать новые наряды для предстоящего концерта Азуры. — Тебе нужно развеяться, милая, — говорила она своим низким обволакивающим голосом, расчёсывая длинные платиновые волосы Коррин. — Новое платье, изысканные духи… Иногда внешние перемены помогают справиться с внутренней смутой. Мы могли бы завтра съездить в тот самый бутик на Авеню Роз, я видела там кое-что, что тебе идеально подойдёт. Коррин позволяла Камилле ухаживать за собой, кивала, соглашалась, иногда даже изображала заинтересованность. Она знала, что Камилла любит её — своей особенной, властной, почти удушающей любовью, но и эта любовь не могла заполнить ту пустоту, что разверзлась в её душе. Дорогие подарки, роскошные наряды, светские развлечения — всё это казалось ей теперь бессмысленным и чужим. Она тосковала по чему-то иному, по чему-то настоящему, чего не могла найти в этом позолоченном мире Нора. Иногда, оставшись одна, она садилась на пол в том месте, где Гарон разорвал её картину. Она закрывала глаза и пыталась снова вызвать в памяти тот нежный, любящий образ. Но теперь он был ещё более расплывчатым, подёрнутым дымкой страха и отцовского запрета. Слова Гарона о «тёмной ведьме» ядовитыми шипами впивались в её сознание, пытаясь очернить то единственное светлое и таинственное, что начало пробуждаться в ней. Она чувствовала себя виноватой перед сёстрами за то, что не могла искренне ответить на их заботу. Они так старались, а она… она была как сломанная кукла, способная лишь на механические улыбки и пустые слова. Ей хотелось кричать от боли и одиночества, хотелось узнать правду о той женщине, чей образ так властно преследовал её. Но кому она могла открыться? В этом доме, где даже стены, казалось, имели уши, а доброта и сочувствие были лишь разменной монетой в играх власти. Вечерами, когда суета дня стихала, Коррин часто смотрела на платиновое ожерелье с дракончиком, подаренное Камиллой. Камень аквамарин в его центре казался ей то холодным и безжизненным, то вдруг вспыхивал внутренним светом, напоминая о том тепле, что она ощутила во сне, и о тихом шёпоте, обещавшем ей иное наследие. Она не знала, чему верить. Не знала, кто она такая. И эта неизвестность была самой страшной пыткой. Приближался день концерта Азуры. Сёстры с нетерпением ждали этого события, надеясь, что оно окончательно развеет меланхолию Коррин. А сама Коррин… она просто плыла по течению, чувствуя, как пустота внутри неё становится все глубже, а фальшивая улыбка всё крепче прирастает к лицу. Она была благодарна сёстрам за их старания, но понимала, что ничто из того, что они могли ей предложить, не способно было заполнить зияющую дыру в её сердце, оставленную осколками растоптанной памяти.

***

Дом на окраине Ноксуса, который Лео с таким трудом вычислил, выглядел обманчиво мирным. Тихая улица, скромный фасад, небольшой, слегка запущенный садик. Ничто не выдавало в нём убежище наследников враждебного клана Хошидо. Лео на мгновение замер перед калиткой, собираясь с духом. Он прекрасно понимал, на какой риск идёт. Один неверный шаг, одно неверное слово — и эта встреча может стать для него последней. Но мысль о Коррин, о её тихих слезах и той пустоте, что он видел в её глазах, придавала ему решимости. Он не стал стучать. Он знал, что такие места, скорее всего, оборудованы скрытыми системами наблюдения. Вместо этого он просто шагнул на крыльцо и остановился, давая понять, что пришёл открыто, хоть и без приглашения. Дверь распахнулась почти мгновенно, словно его уже ждали. На пороге стоял Такуми. Его рука инстинктивно метнулась под куртку, где, Лео был уверен, скрывалось какое-то оружие — возможно, компактный арбалет или что-то столь же смертоносное. Глаза Такуми, обычно полные язвительной насмешки, сейчас метали молнии чистого, незамутненного гнева. — Норианская свинья! — прошипел он, его голос был низок и полон угрозы. — Что ты здесь забыл? Пришёл поглумиться? Или шпионить? Прежде чем Лео успел ответить, Такуми сделал резкий выпад. Он не пытался ударить — его целью было схватить, обездвижить. Лео, несмотря на свою нелюбовь к физическим столкновениям, обладал неплохой реакцией. Он сделал шаг назад, уклоняясь от захвата. — Я пришёл один и без оружия, — спокойно произнёс Лео, поднимая руки так, чтобы Такуми мог видеть его пустые ладони. — Я здесь не для того, чтобы сражаться. — Врёшь! — Такуми не собирался слушать. Он снова шагнул вперёд, и на этот раз ему удалось схватить Лео за руку, выкручивая её за спину. — Таким, как ты, веры нет! Сейчас мы из тебя всю правду вытрясем! В этот момент из глубины дома послышались быстрые шаги, и в прихожей появились остальные хошиданские сиблинги. Рёма, с его обычной строгой сосредоточенностью, и Хинока, чьё лицо тут же исказилось от ярости при виде норианского принца. — Такуми, что здесь происходит? — голос Рёмы был резок, но он не спешил вмешиваться, оценивая ситуацию. — Этот ублюдок сам к нам заявился! — выплюнул Такуми, сильнее заламывая руку Лео. — Шпион, не иначе! — Отпусти его, Такуми, — неожиданно мягко, но настойчиво прозвучал ещё один голос. Все обернулись. В дверях стояла Сакура. Её лицо было бледным, но в глазах светилась непривычная для неё твёрдость. — Пожалуйста, — повторила она, глядя на братьев и сестру. — Он сказал, что пришёл один и без оружия. Давайте хотя бы выслушаем его. Если он… если он что-то знает о Коррин… Упоминание Коррин заставило Такуми на мгновение ослабить хватку. Хинока, готовая уже броситься на Лео, тоже замерла. Рёма внимательно посмотрел на Лео, затем на Сакуру. — Ты права, Сакура, — медленно произнёс он. — Ярость — плохой советчик. Но и доверять сыну Гарона мы не можем. Такуми, свяжи его. А потом мы поговорим. Лео не сопротивлялся, когда Такуми грубо завёл ему руки за спину и крепко связал их верёвкой, найденной тут же в прихожей. Он понимал, что это неизбежно. Его провели в небольшую гостиную, где не было ничего, кроме нескольких старых стульев и стола. Атмосфера была более чем напряжённой. Хинока стояла у стены, скрестив руки и не сводя с Лео полного ненависти взгляда. Такуми расположился напротив, его рука по-прежнему была рядом со скрытым оружием. Рёма сел во главе стола, жестом указав Лео на один из стульев. Сакура осталась стоять у двери, её лицо выражало смесь страха и надежды. — Итак, принц Лео Норанский, — начал Рёма, его голос был холоден, как сталь. — Что привело вас в наш скромный дом? И не советую вам лгать. Моё терпение небезгранично. Лео спокойно встретил его взгляд. Несмотря на связанные руки и враждебное окружение, он держался с удивительным самообладанием. — Я здесь из-за Коррин, — повторил он. — Из-за моей сестры. Вашей сестры. — Она тебе не сестра! — тут же вскинулась Хинока. — Ты такой же, как твой отец! — Возможно, — Лео не стал спорить. — Но это не отменяет того факта, что я беспокоюсь о ней. Особенно после того, что произошло вчера. И он рассказал. Рассказал о том, как Коррин пыталась нарисовать портрет женщины из своих снов — женщины, которую они, хошиданцы, сразу бы узнали. Рассказал, как Гарон ворвался в её комнату, как назвал этот образ «тёмной ведьмой» и как на её глазах уничтожил картину. Он говорил спокойно, без лишних эмоций, но каждое его слово было наполнено скрытой болью и осуждением действий собственного отца. Он не упоминал о своих хакерских вылазках или о том, что сам заказал восстановление портрета. Он лишь описывал состояние Коррин — её тихие слезы, её опустошённость, её растущее отчуждение. Хошиданцы слушали молча. Ярость на лице Хиноки сменилась выражением муки. Такуми хмурился, его пальцы нервно теребили край куртки. Сакура тихо всхлипнула, прикрыв рот рукой. Даже Рёма, обычно такой непроницаемый, не мог скрыть волнения, промелькнувшего в его глазах. — Он… он действительно это сделал? — голос Хиноки дрожал. — Снова… снова он пытается отнять у неё маму… — Гарон боится её прошлого, — продолжал Лео. — Боится того, кем она может стать, если вспомнит всё. Он пытается контролировать её, манипулировать её чувствами. И сейчас Коррин очень уязвима. Ей плохо, она страдает, но вынуждена скрывать это за маской послушания. Он обвёл их взглядом. — Я не прошу вас доверять мне. Я понимаю вашу ненависть к Нору и к моей семье. Но я также знаю, что вы любите Коррин. И я пришёл сюда, потому что считаю, что вы должны знать правду о её состоянии. И потому что… — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — потому что я больше не могу оставаться в стороне и смотреть, как мой отец разрушает её жизнь. В комнате повисла тяжёлая тишина. Хошиданцы переглядывались, не зная, что и думать. Сын их злейшего врага пришёл к ним с такими откровениями. Было ли это ловушкой? Изощрённой игрой? Или в его словах действительно была доля правды? Сакура сделала шаг вперед. — Я… я верю ему, — тихо сказала она, глядя на Рёму. — Я чувствую… что он говорит от сердца. Ради Коррин. Рёма долго смотрел на Лео, затем перевёл взгляд на заплаканное лицо Сакуры, на мрачного Такуми, на всё ещё кипящую от гнева, но уже сомневающуюся Хиноку. Ситуация была беспрецедентной. Но одно было ясно: Коррин действительно в беде. И этот неожиданный визитёр, возможно, был их единственным шансом узнать больше. — Хорошо, принц Лео, — наконец произнёс Рёма. — Допустим, мы вам поверим. На время. Что вы предлагаете? Или чего вы хотите от нас?

***

За много лет до начала основной истории; в день, ставший шрамом на сердце Хошидо

День в столице Хошидо начинался как праздник. Фестиваль цветущей сакуры был в самом разгаре, улицы были украшены бумажными фонариками, воздух был наполнен смехом детей, музыкой и ароматом сладких рисовых лепёшек. Король Сумераги, правитель Хошидо, вместе со своей семьёй должен был присутствовать на главной церемонии в храме. Молодой Рёма, уже тогда проявлявший задатки будущего воина, с гордостью стоял рядом с отцом, одетый в парадное кимоно. Микото, его мачеха и королева, держала на руках маленькую Коррин, чьи волосы цвета лунного света выделялись даже на фоне белоснежных лепестков сакуры. Девочка с любопытством смотрела на яркий мир вокруг, её смех звенел, как серебряный колокольчик. Ничто не предвещало беды. Границы Хошидо были крепки, а давний договор о ненападении с соседним Нором, казалось, гарантировал мир на долгие годы. Но Гарон, король Нора, вынашивал иные планы. Ведомый тёмными амбициями и, возможно, нашёптываниями тех древних сил, которым он тайно поклонялся, он решил нанести удар — внезапный и сокрушительный. Первые крики ужаса потонули в праздничном шуме. Затем донёсся лязг стали, запах гари и предсмертные вопли. Норианские солдаты, как саранча, хлынули на мирные улицы столицы Хошидо, их тёмные доспехи и жестокие лица резко контрастировали с яркими красками фестиваля. Возглавлял их сам Гарон, а его громадная фигура в чёрной броне, увенчанной рогатым шлемом, внушала первобытный ужас. Король Сумераги, не раздумывая ни секунды, обнажил свой верный клинок и бросился навстречу врагу, призывая свою гвардию защитить столицу и семью. Молодой Рёма, забыв о страхе, попытался последовать за отцом, но один из верных самураев остановил его, приказав увести королеву и детей в безопасное место. Битва была короткой, но кровавой. Гвардейцы Хошидо, застигнутые врасплох, сражались отчаянно, но силы были неравны. Гарон, словно одержимый тёмной мощью, прорубался сквозь ряды защитников, его огромный топор сеял смерть и разрушение. Рёма, которого самураи пытались увести во внутренние покои дворца, видел всё. Он видел, как его отец, благородный король Сумераги, сошёлся в поединке с Гароном. Он видел, как сверкали их клинки, слышал яростные крики. И он видел тот страшный момент, когда топор Гарона пробил защиту Сумераги, и его отец рухнул на землю, заливая кровью лепестки сакуры. Мир для Рёмы почернел. Крик застрял у него в горле. Он хотел броситься туда, к отцу, но его держали крепкие руки. Бессилие, ярость и невыносимое горе захлестнули его детскую душу. Гарон, перешагнув через тело поверженного врага, не остановился. Его целью была не просто победа. Его целью была она. Коррин. Он ворвался в покои, где Микото, бледная, но полная отчаянной решимости, прижимала к себе плачущую Коррин. Рядом, оцепенев от ужаса, стояли маленькие Хинока и Такуми, а крошечная Сакура плакала на руках у няни. — Отдай мне дитя, Микото, — прорычал Гарон, его голос был подобен грому. — Ты знала, что этот день придёт. Её судьба — не здесь, среди этих слабаков. — Никогда! — крикнула Микото, пытаясь заслонить Коррин своим телом. — Я не отдам тебе свою дочь, чудовище! Но Гарон лишь злобно рассмеялся. Он легко отшвырнул в сторону бросившихся на него охранников и протянул свою закованную в сталь руку. Микото боролась, как львица, но силы были неравны. Он вырвал маленькую, кричащую от ужаса Коррин из её объятий. Держа извивающуюся девочку в одной руке, Гарон другой совершил какой-то странный, зловещий жест. Тёмная энергия окутала его пальцы, и он коснулся лба Коррин. Девочка пронзительно вскрикнула и затихла, её глаза подёрнулись туманом, а на коже на мгновение вспыхнул и погас какой-то чёрный символ. — Это чтобы ты не забыла, чья ты теперь, — прохрипел Гарон, глядя на окаменевшую от горя Микото. — Проклятие забвения. Она будет помнить лишь то, что я позволю ей помнить. Она будет моей. Он усмехнулся, видя отчаяние в глазах королевы. — Ты думала, что сможешь скрыть её истинную природу? Глупая женщина! Мощь Анакоса течет в её жилах, нравится тебе это или нет! У неё великое предназначение, которое я ей укажу. Она станет оружием, способным изменить этот мир! И я буду тем, кто направит её руку! С этими словами Гарон, держа безвольную Коррин, развернулся и покинул разгромленные покои, оставив за собой смерть, разрушение и невыносимое горе. Норианские солдаты, выполнив приказ своего короля, начали отступать, унося с собой добычу и пленников. Столица Хошидо дымилась. Лепестки сакуры были смешаны с кровью. В этот день плакало не только небо, начавшее ронять тяжёлые капли дождя, но и каждый камень, каждый росток травы на земле Хошидо. Микото упала на колени, её тело содрогалось от рыданий. Её мужа убили, её дочь похитили и прокляли. Рядом, прижавшись к ней, плакали её осиротевшие дети. Молодой Рёма, глядя на удаляющуюся фигуру Гарона, сжимал кулаки добела. В его детских глазах горел недетский огонь — огонь ненависти и клятвы. Клятвы отомстить. Клятвы вернуть сестру. Этот день навсегда изменил судьбу Хошидо и Нора, посеяв семена будущей войны и личной трагедии для многих. И маленькая Коррин, уносимая в неизвестность, несла в себе не только проклятие своего похитителя, но и скрытую искру великой силы, которой ещё только предстояло пробудиться.

***

Камилла и Элиза, верные своему обещанию Лео и собственному желанию видеть Коррин счастливой, не оставляли попыток её развлечь. В тот день они устроили в просторной гостиной пентхауса настоящий «девичник» — приглушили свет, зажгли ароматические свечи, включили лёгкую музыку и разложили на низком столике всевозможные лакомства и модные журналы. Элиза с воодушевлением рассказывала о планах на концерт Азуры, уже предвкушая, как они вместе будут подпевать её таинственным песням. Камилла с присущей ей грацией листала альбом с эскизами новых ювелирных украшений, время от времени советуясь с Коррин, какое из них ей больше нравится. Коррин сидела между ними, пытаясь изображать интерес. Она улыбалась, кивала, даже вставляла какие-то ничего не значащие фразы. Но внутри неё по-прежнему зияла пустота, а сердце сжималось от необъяснимой тоски. Она смотрела на яркие картинки в журнале, на смеющуюся Элизу, на заботливое лицо Камиллы и чувствовала себя бесконечно далёкой от них, словно их разделяла невидимая стена. Внезапно, когда Элиза начала с упоением описывать лазурное платье, которое, по её мнению, идеально подошло бы Азуре, что-то щёлкнуло в голове Коррин. Лазурный… цвет неба в тот день… Цвет глаз?.. Чьих? Перед её внутренним взором мелькнул обрывок образа — тёплые руки, держащие её маленькую ладошку, и смех, такой знакомый, такой родной… — Коррин? Милая, ты нас слышишь? — голос Камиллы вырвал её из пелены нахлынувших чувств. Коррин вздрогнула. Голова внезапно закружилась, а к горлу подступил ком. — Да… да, я… — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Но поток уже было не остановить. Воспоминания, до этого скрытые под толщей лжи и проклятия, хлынули одно за другим, как прорвавшаяся плотина. Вот она, совсем маленькая, сидит на полу и неумело водит восковым мелком по бумаге… Рядом мама, её волосы тёмные, как ночное небо, а улыбка — тёплая, как летнее солнце. Они вместе рисуют… ласточек! Гнездо, полное птенцов, символ дома, семьи… А вот другая картина: крошечная Сакура, её сестренка, плачет в колыбели. И она, Коррин, такая же маленькая, но уже такая взрослая в своей решимости, берёт её на руки, несёт купать, чувствуя, как неведомая сила направляет её неумелые, но такие уверенные движения… Мама… Микото! Имя, которое она не знала, но которое всегда жило в её сердце, теперь зазвучало в её сознании с оглушительной ясностью. Коррин схватилась за голову, её дыхание стало прерывистым. Боль — не физическая, а душевная, невыносимая — пронзила её. — Мама… — прошептала она, и слёзы хлынули из её глаз. — Моя мама… В этот самый момент незримая метка, тёмный отпечаток проклятия Гарона, что лежал на её душе все эти годы, с треском раскололся. Это было похоже на разрыв туго натянутой струны, на освобождение от невидимых оков. Волна чистой первозданной энергии прошла сквозь неё. В то же мгновение, в своём кабинете, Гарон резко поднялся из-за стола, его лицо исказилось от ярости. — Нет! — прорычал он, чувствуя, как рвётся нить его тёмного контроля. — Проклятие… оно сломлено! Она вспомнила! Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тяжёлые предметы. Его глаза горели безумным огнём. — Всем воинам! — его голос гремел, перекрывая все остальные звуки во дворце. — Немедленно схватить Коррин! Любой ценой! Привести её ко мне! Живой… пока ещё живой! А в гостиной Коррин уже не слышала испуганных голосов Камиллы и Элизы, пытавшихся понять, что с ней происходит. Перед ее глазами проносилась вся её украденная жизнь. Убийство отца, короля Сумераги, которое она не видела, но о котором теперь знала с абсолютной уверенностью. Похищение. Лицо Гарона, искажённое злобой, когда он вырывал её из рук матери. Его страшные слова о ведьме… Всё это было ложью! Чудовищной, безжалостной ложью! — Он лгал… всё это время… он лгал! — крикнула Коррин, и в её голосе зазвучала не только боль, но и пробуждающаяся ярость. — Моя мама… она не ведьма! Она… она любила меня! Сила, до этого дремавшая в ней, та самая драконья сущность, о которой шептала ей таинственная женщина во сне, которую пытался подчинить Гарон, вырвалась на свободу. Коррин почувствовала, как её тело наполняется обжигающим жаром, как ломаются кости, меняя свою форму, как кожа покрывается переливающейся чешуей. Она отпустила себя. Отпустила боль, страх, сомнения. И позволила своей истинной природе взять верх. Раздался оглушительный рёв — нечеловеческий, полный первобытной мощи и вековой тоски. Яркий свет окутал фигуру Коррин. Камилла и Элиза в ужасе отшатнулись, закрывая глаза руками. Когда свет спал, на месте их нежной, ранимой сестры стояло существо из её собственных снов — величественный дракон. Его чешуя отливала лунным серебром и глубокой лазурью, глаза горели золотым огнём, а изящные, но могучие крылья были сложены за спиной. Это была не та слепая яростная форма, которую Гарон пытался пробудить в ней годами ранее во время своих жестоких экспериментов. Это было нечто иное — осознанное, хоть и переполненное эмоциями, воплощение её истинной сути. В коридоре уже слышался тяжёлый топот бегущих стражников, лязг оружия. Дракон, которым стала Коррин, расправил свои огромные крылья, едва не задевая потолок роскошной гостиной, и издал ещё один могучий рёв. Это был рёв боли по утраченному прошлому. Рёв ярости на своих похитителей. И рёв только что обретённой, пугающей, но такой настоящей свободы.

***

Едва Коррин преобразилась, коридоры пентхауса наполнились топотом множества ног и лязгом стали. Вооружённые до зубов солдаты Нора, чьи лица выражали смесь страха и повиновения, ворвались в гостиную, ощетинившись мечами, копьями и арбалетами. Они окружили дракона, которым стала их хрупкая воспитанница, готовые выполнить приказ своего повелителя — схватить её. Но Коррин, в своей новой могущественной форме, уже не была той испуганной девочкой. Ярость клокотала в её золотых глазах, а древняя сила, дремавшая в её крови, требовала выхода. Она издала ещё один оглушительный рык, от которого задрожали стены и зазвенели стёкла. Первые солдаты бросились на неё с копьями наперевес. Дракон молниеносно взмахнул хвостом, покрытым острыми шипами, сминая их, как соломинки. Раздались крики боли и хруст ломающихся костей. Другие попытались атаковать мечами, но чешуя Коррин оказалась прочнее самой лучшей стали Нора. Клинки лишь скользили по ней, оставляя едва заметные царапины. Она взмахнула крыльями, поднимая в воздух вихрь сломанной мебели и осколков. Солдаты, сбитые с ног воздушным потоком, беспомощно барахтались на полу. Огонь, который они ожидали увидеть — ведь драконы, по легендам, дышали пламенем — не появился. Но была другая сила, не менее разрушительная — чистая, первобытная ярость, обрушившаяся на них в виде сокрушительных ударов когтей, смертоносных взмахов крыльев и оглушительных рыков, от которых закладывало уши. Камилла и Элиза, прижавшись друг к другу в углу комнаты, с ужасом наблюдали за происходящим. Они видели, как их кроткая сестра с лёгкостью расправлялась с тренированными воинами, как страх на лицах солдат сменялся отчаянием. Они никогда не могли себе представить такую силу, такую ярость. Наконец сквозь толпу сражающихся прорвалась массивная фигура Гарона. В его руке сверкал огромный, пропитанный тёмной магией топор. Его лицо было багровым от гнева, но в глазах мелькала и тень испуга. Он видел, что ситуация вышла из-под контроля. Проклятие сломано, и теперь перед ним стояла не сломленная девочка, а воплощение древней силы. — Коррин! — проревел он, его голос пытался заглушить грохот битвы. — Остановись! Ты не понимаешь, что делаешь! Но дракон не ответил. В её глазах не было ни капли узнавания, лишь пылающая ненависть к тому, кто украл её жизнь, кто лгал ей, кто пытался её сломить. Гарон бросился в атаку, размахивая своим топором. Клинок, зачарованный тёмными ритуалами, оставлял за собой фиолетовые следы энергии. Он обрушивал удар за ударом на Коррин, пытаясь пробить её броню, поразить её магией. Но дракон был удивительно проворен для своих размеров. Она уклонялась от его ударов, парировала когтями, контратаковала с яростной силой. Гарон использовал магию. Из его рук вырывались сгустки тёмной энергии, пытаясь сковать Коррин, поразить её изнутри. Но драконья кровь, казалось, сама по себе обладала защитой от подобных чар. Магия отскакивала от её чешуи, не причиняя видимого вреда. Бой был неравным. Несмотря на свою силу и магическое оружие, Гарон был лишь человеком, пусть и могущественным. Коррин же была пробудившейся силой природы, древним существом, чья ярость была подкреплена годами подавленных воспоминаний и боли. Один её удар когтистой лапы сбил Гарона с ног, отбросив его к стене с такой силой, что каменная кладка треснула. Его топор выпал из ослабевших рук. Солдаты, видя бессилие своего повелителя, начали в панике отступать, бросая оружие. Коррин, тяжело дыша, возвышалась над поверженным Гароном. Её золотые глаза горели немым укором. Она могла бы уничтожить его одним ударом когтя или взмахом крыла. Но вместо этого она издала ещё один пронзительный рёв, полный боли и освобождения. Затем, величественно развернувшись, она пробила крыльями стену пентхауса, оставляя за собой зияющую дыру, сквозь которую в комнату ворвался холодный ночной воздух Ноксуса. И, расправив свои огромные, мерцающие в лунном свете крылья, дракон взмыл в тёмное небо, оставляя позади разрушенный пентхаус, испуганных сестёр и поверженного, униженного тирана. Коррин улетела, ведомая инстинктом, зовом крови и смутным воспоминанием о далёкой родине, где когда-то цвела сакура и её ждала настоящая семья. Гарон, лежа среди обломков, впервые за много лет почувствовал настоящий страх. Он понял, что пробудил силу, которую не сможет контролировать. И эта сила унесла его самое ценное «оружие» прочь, в ночь.

***

Пока в небольшой гостиной скромного дома на окраине Ноксуса Рёма, Такуми и Хинока с трудом переваривали шокирующие откровения норианского принца Лео, Сакура искала утешения в тишине и тепле. Напряжение последних дней, тревога за так и не найденную сестру, споры братьев и внезапное появление врага, говорящего о страданиях Коррин, — всё это тяжёлым грузом легло на её хрупкие плечи. Она наполнила старую, но глубокую ванну горячей водой, добавила успокаивающих трав, которые всегда возила с собой — память о материнских рецептах, — и погрузилась в ароматное тепло, надеясь хотя бы на время смыть усталость и тревогу. Вода нежно обнимала её, пар смягчал резкие тени комнаты. Сакура закрыла глаза, и мысли её, как всегда в последнее время, устремились к Коррин. Она представляла себе сестру, которую почти не помнила — лишь смутные образы из рассказов братьев и Хиноки, да тот светлый, почти эфемерный портрет, который Лео так неожиданно описал. Какой она была сейчас, эта потерянная сестра? Страдала ли она так же сильно, как они тосковали по ней? Узнает ли она их, если они когда-нибудь встретятся? Сердце Сакуры сжималось от нежности и боли. Внезапно тихий скрип двери заставил её открыть глаза. Она подумала, что это кто-то из своих — может, Хинока пришла проверить, всё ли с ней в порядке, или Рёма с очередным распоряжением. Но на пороге стояла не она. Девушка. Незнакомая и одновременно до боли знакомая. Высокая, стройная, с волосами цвета первого снега, свободно падающими на плечи. Её одежда была простой, даже немного помятой, словно после долгого пути. Но глаза… глаза цвета закатного неба смотрели на Сакуру с такой нежностью, с такой затаённой болью и узнаванием, что у Сакуры перехватило дыхание. Это было как сон. Как ожившая мечта, которую она боялась даже лелеять в своём сердце. Коррин… Сакура резко села в ванне, вода плеснула через край. Она хотела встать, броситься к ней, убедиться, что это не мираж, не плод её уставшего воображения. Но девушка на пороге мягко улыбнулась и сделала едва заметный жест рукой, словно прося её оставаться на месте. Затем она тихо вошла в ванную комнату, закрыв за собой дверь и отсекая приглушённые голоса, доносившиеся из гостиной, где всё ещё продолжался напряжённый разговор с Лео. Она подошла к ванне и опустилась на колени рядом с ней, её движения были полны какой-то невероятной грации и силы одновременно. Она смотрела на Сакуру так, словно видела самое драгоценное сокровище на свете. Сакура не могла вымолвить ни слова, лишь слёзы медленно покатились по её щекам. Неужели это правда? Неужели после стольких лет… Коррин протянула руку и осторожно коснулась мокрой щеки Сакуры, стирая слезинку. Её пальцы были теплыми. А затем она наклонилась совсем близко и прошептала, её голос был тих, как шелест ветра в цветущей сакуре, но каждое слово отзывалось в душе Сакуры оглушительным эхом узнавания: — Тс-с-с, Сакура, не плачь… Колли здесь… И, чуть улыбнувшись сквозь собственные подступающие слёзы, добавила, словно это было самое естественное, что можно было сказать в этот момент: — Колли всё сделает… Эти слова… Эти забытые, почти стёршиеся из памяти слова из самого раннего детства. Слова, которые маленькая Коррин говорила ей, своей крошечной сестрёнке, когда пыталась её утешить или позаботиться. Слова, которые хранили тепло её рук, её детскую серьёзность и безграничную любовь. Сакура зарыдала — уже не от горя или страха, а от захлестнувшего её счастья, от невероятности этого момента. Она протянула дрожащую руку и взяла руку Коррин, сжимая её так крепко, словно боялась, что та снова исчезнет, растворится, как прекрасный сон. Это была она. Её сестра. Её Коррин. Вернулась. Словно из небытия, словно из самой несбыточной мечты. И никакие слова больше были не нужны. Лишь тепло их рук, слёзы, смешанные с паром от горячей воды, и тихий шёпот забытой колыбели, вдруг оживший в этой маленькой ванной комнате, соединяя два сердца, разделённые годами и трагедией, но не утратившие своей глубинной, первозданной связи.

***

Напряжённый разговор в гостиной прервался сам собой. Сначала стихли тихие всхлипы Сакуры, доносившиеся из ванной, а затем до слуха Рёмы, Хиноки, Такуми и даже Лео донёсся едва различимый нежный шёпот, больше похожий на забытую колыбельную. Что-то в этой внезапной смене атмосферы заставило их замолчать и прислушаться. Первым не выдержал Рёма. Он жестом велел остальным оставаться на местах, а сам бесшумно поднялся и направился к приоткрытой двери ванной комнаты. За ним, почти не дыша, последовали Хинока и Такуми. Лео, после секундного колебания, двинулся следом, держась чуть поодаль. Картина, представавшая перед их глазами, заставила каждого из них замереть на пороге, боясь одним неосторожным движением разрушить это хрупкое, почти нереальное видение. Там, в клубах тёплого пара, освещённая мягким светом из небольшого окна, стояла на коленях у ванны Коррин. Их Коррин. Та самая, о которой Лео только что рассказывал — измученная, преследуемая, но теперь… теперь на её лице не было и тени той ярости дракона, о которой он умолчал, или той глубокой печали, которую он описал. Её лицо светилось мягкой любящей улыбкой, а глаза цвета закатного неба были полны такой нежности, что у наблюдавших защемило сердце. Она что-то тихо шептала Сакуре, которая всё ещё сидела в ванне, её заплаканное, но теперь уже счастливое личико было обращено к сестре. Коррин одной рукой бережно поддерживала влажные волосы Сакуры, а другой — словно невзначай — поправляла край полотенца, лежавшего на бортике ванны, или просто невесомо касалась плеча младшей сестры. Каждое её движение было пропитано такой заботой, такой естественной грацией, словно она всю жизнь только этим и занималась — оберегала и утешала. Словно не было долгих лет разлуки, не было ужаса похищения, не было жестокости Гарона и кошмара пробуждения драконьей силы. Словно не существовало того зла, что окружало её, что пыталось сломить и подчинить. В этот момент была только она, Коррин, и её маленькая сестра, окутанные облаком пара и взаимной любви. Хинока первая не выдержала. Она прислонилась к косяку двери, закрыв рот рукой, чтобы не издать ни звука. Слёзы беззвучно катились по её щекам, смывая пыль дорог и горечь многолетней ненависти. Вся её ярость, вся её жажда мести, которые кипели в ней при одном упоминании Нора, сейчас отступили перед этой простой душераздирающей сценой. Это была её сестрёнка. Обе её сестрёнки. И одна из них, та, которую она считала потерянной навсегда, вернулась и теперь так нежно заботилась о самой младшей, самой уязвимой из них. Такуми, всегда такой язвительный и подозрительный, стоял рядом с Хинокой, совершенно забыв о своём обычном сарказме. Его острые черты лица смягчились, а в глазах, обычно мечущих колкости, отражалось что-то похожее на боль и… надежду. Он смотрел на Коррин, на её мягкие движения, на свет, исходивший от неё, и его сердце, давно привыкшее к обороне, невольно дрогнуло. В мыслях всплыли обрывки детских воспоминаний, рассказы матери о старшей сестре, которую он почти не знал. И теперь эта сестра была здесь, такая настоящая, такая… любящая. Рёма, стоявший чуть впереди, не двигался, словно боялся спугнуть это видение. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было открыто и беззащитно перед волной нахлынувших эмоций. Огромное облегчение, радость, которую он не позволял себе испытывать долгие годы, смешивались с глубокой печалью о потерянном времени, об украденном детстве его сестёр. Клятва, данная матери, — найти и защитить Коррин — горела в его душе с новой силой. И глядя на то, как бережно Коррин относится к Сакуре, он понимал, что в ней, несмотря на все испытания, сохранилось то самое хошиданское сердце, полное света и сострадания. Одна скупая слеза всё же прочертила дорожку на его щеке. Лео стоял чуть поодаль от хошиданских сиблингов, чувствуя себя чужаком на этом празднике воссоединения, но одновременно испытывая странное горько-сладкое удовлетворение. Он видел перед собой не просто сестру врагов. Он видел ту Коррин, ради которой он рискнул всем — нежную, заботливую, способную на глубокую, самоотверженную любовь. Ту, что так разительно отличалась от его собственной семьи, погрязшей в интригах и борьбе за власть. Эта сцена была живым укором всему тому, что олицетворял Гарон. И Лео ещё раз убедился в правильности своего выбора. Никто из них не проронил ни слова. Они просто стояли и смотрели, как будто время остановилось. Звуки внешнего мира, напряжение недавнего разговора, угроза, всё ещё висевшая над ними — всё это отошло на второй план. Была только эта маленькая ванная комната, наполненная теплом и светом двух воссоединившихся душ. Момент был слишком хрупок, слишком свят, чтобы нарушать его словами. Коррин, казалось, совершенно не замечала их присутствия, полностью поглощённая заботой о Сакуре. Она что-то тихо напевала — простую, незамысловатую мелодию, которую Сакура вдруг смутно узнала, как отголосок самой ранней колыбельной. И в этом простом, бесхитростном проявлении любви было больше силы, чем во всей армии Гарона. Это был свет, который не могло погасить никакое зло. И тихие свидетели этого света понимали, что сегодня они увидели нечто гораздо большее, чем просто встречу двух сестёр. Они увидели надежду.

Тишина в маленькой ванной комнате была такой густой, что, казалось, её можно было потрогать. Коррин всё ещё стояла на коленях у ванны, нежно держа руку Сакуры, чьи слёзы счастья смешивались с тёплой водой. Обе сестры смотрели друг на друга так, словно пытались наверстать все потерянные годы в одном этом взгляде. Рёма, Хинока и Такуми, всё ещё стоявшие в дверях, наконец, словно очнувшись от оцепенения, сделали несколько шагов вперёд. Лео остался чуть позади, понимая, что этот момент принадлежит не ему. Первой не выдержала Хинока. Забыв о своей обычной воинственности, о ненависти к Нору, которая долгие годы сжигала её изнутри, она бросилась к Коррин. Она упала на колени рядом, её руки обвились вокруг плеч вновь обретённой сестры с такой силой, словно она боялась, что Коррин снова исчезнет. — Коррин… сестрёнка… ты жива… ты здесь! — её голос срывался от рыданий, горячие слёзы падали на плечо Коррин. — Мы так долго тебя искали… Мама… она бы так радовалась… Коррин обняла Хиноку в ответ, её собственное сердце разрывалось от переполнявших эмоций. Это была та самая Хинока, о которой она почти ничего не помнила, но чью огненную преданность она теперь чувствовала каждой клеточкой своего существа. Такуми подошёл следом, его лицо, обычно такое насмешливое и колючее, было непривычно серьёзным и… растерянным. Он неловко опустился на одно колено рядом с сёстрами. — Я… я рад, что ты дома, Коррин, — проговорил он, и в его голосе не было и тени обычного сарказма. Была лишь искренняя, хоть и сдержанная, радость. Он протянул руку и коснулся плеча Коррин, словно проверяя, настоящая ли она. И, наконец, Рёма. Старший брат, на чьи плечи легла вся тяжесть ответственности за семью после смерти отца и похищения сестры. Он подошёл медленно, его лицо было строгим, но в глубине тёмных глаз бушевала буря эмоций. Он посмотрел на Коррин, затем на Сакуру, всё ещё державшую её за руку, на плачущую Хиноку, на непривычно тихого Такуми. — Добро пожаловать домой, Коррин, — его голос был хриплым, но твёрдым. Он опустился на колени перед ней и, нарушая все свои привычные барьеры сдержанности, крепко обнял её. — Мы больше никогда тебя не отпустим. Клянусь честью Хошидо. Клянусь памятью наших родителей. Коррин зарыдала в его объятиях, чувствуя невероятное облегчение и тепло. Это было то, чего ей так не хватало все эти годы — настоящая семья, настоящая любовь, настоящее чувство дома. Все её страхи, вся её боль, пережитая в Норе, на мгновение отступили перед этой всепоглощающей волной счастья. Когда первые, самые сильные эмоции немного улеглись, и Сакура, закутанная в полотенце, уже сидела на руках у Хиноки, все взгляды обратились к Лео. Он стоял у стены, молчаливый свидетель этого трогательного воссоединения, и в его глазах читалась сложная смесь чувств. Рёма поднялся и подошёл к нему. Атмосфера снова стала напряжённой. Лео был сыном Гарона, их злейшего врага. — Принц Лео, — начал Рёма, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сила лидера. — Вы пришли в дом ваших врагов, рискуя собственной жизнью. Вы рассказали нам о страданиях нашей сестры. И теперь… она здесь. С нами. Он сделал паузу, внимательно глядя в глаза Лео. — Я не знаю всех ваших мотивов. И я не могу забыть, кто вы и чей вы сын. Но ваши сегодняшние действия… они говорят о многом. О вашей смелости. И о вашем… сострадании к Коррин. Рёма посмотрел на своих братьев и сестёр. Хинока, всё ещё прижимая к себе Сакуру, смотрела на Лео уже без прежней ненависти — скорее, с удивлением и неохотным уважением. Такуми хмурился, но в его взгляде не было враждебности. Сакура робко улыбнулась Лео. А Коррин смотрела на него с явной благодарностью. — Вражда между нашими домами глубока, как океан, — продолжал Рёма. — Но сегодня… сегодня вы помогли нам вернуть то, что было украдено много лет назад. Хошидо не забывает ни долгов, ни… — он на мгновение запнулся, словно подбирая нужное слово, — … ни тех, кто проявил себя другом в трудную минуту. Он протянул руку Лео. — Пока что… я предлагаю вам считать это перемирием. И мою личную благодарность. Вы можете оставаться здесь, под нашей защитой, пока не решите, что делать дальше. Мы не причиним вам вреда. Лео был ошеломлён. Он ожидал чего угодно — недоверия, допросов, даже прямой угрозы. Но не этого. Не такого спокойного, почти… дружественного принятия. Он посмотрел на протянутую руку Рёмы, затем на лица остальных хошиданцев. — Я… я не искал благодарности, — наконец произнёс он, его обычная язвительность куда-то исчезла. — Моей главной целью была безопасность Коррин. И… и я рад, что она наконец дома, со своей настоящей семьей. Он неуверенно пожал руку Рёмы. Рукопожатие было крепким. — Спасибо, — коротко сказал он. В маленькой гостиной скромного дома на окраине Ноксуса, где ещё час назад царили подозрительность и вражда, родилось нечто новое. Хрупкое, как первый весенний цветок, но полное надежды. Стена ненависти, разделявшая два народа, дала трещину. И причиной тому была одна девушка, обладавшая не только силой дракона, но и способностью пробуждать лучшее в сердцах тех, кто её окружал. И один принц из вражеского стана, который осмелился пойти против своей семьи во имя совести и сострадания. Будущее всё ещё было туманно и полно опасностей. Но в этот момент, в кругу вновь обретённой семьи и неожиданного союзника, Коррин впервые за долгие годы почувствовала, что она не одна. И что у неё есть шанс на настоящее счастье.

***

В то время как в скромном доме на окраине Ноксуса зарождался хрупкий союз между наследниками Хошидо и принцем-отступником из Нора, в самом сердце «Нора-Индастриз» Яго не находил себе места от ярости и унижения. Потеря контроля над Коррин, её дерзкий побег в форме дракона, провал элитных воинов Гарона — всё это было ударом по его репутации как главного стратега и серого кардинала. А потом ещё и Лео… этот умник, этот выскочка, который посмел исчезнуть прямо у него из-под носа. Яго просматривал записи с камер наблюдения, пытаясь отследить путь Лео, но тот, как всегда, оказался хитрее — никаких следов, никаких зацепок. Гарон был в ярости, и эта ярость рикошетом ударяла по Яго. Нужно было срочно найти Лео, а через него — и Коррин. И тут Яго вспомнил. Мелкая, почти забытая деталь. Несколько месяцев назад, по его личному распоряжению, в подкладку нескольких комплектов «неофициальной» одежды, которой иногда пользовались сыновья Гарона для своих тайных вылазок, были вшиты миниатюрные, почти незаметные маячки последнего поколения. Это была мера предосторожности, о которой не знал даже Гарон. Яго всегда любил иметь козыри в рукаве. Дрожащими от нетерпения пальцами он активировал систему слежения. Один маячок молчал — вероятно, Ксандер не пользовался этим комплектом. Но второй… второй пиликнул, и на карте города загорелась яркая точка. Точка, указывающая на тот самый невзрачный квартал на окраине, который Лео так тщательно вычислял. Адрес совпадал с одним из предполагаемых убежищ хошиданцев, которое его шпионы не смогли подтвердить. На лице Яго расплылась злобная торжествующая ухмылка. — Попался, маленький гений, — прошипел он. — Решил поиграть в героя? Что ж, посмотрим, как ты запоёшь, когда окажешься в клетке. Он не стал сразу докладывать Гарону. Сначала он хотел насладиться моментом, лично сообщить Лео «благую весть». Он активировал защищённый канал связи, номер которого был известен лишь самым доверенным лицам Гарона, и который, Яго был уверен, Лео всё ещё носил с собой. В доме хошиданцев как раз закончился импровизированный ужин. Еда была простой, но после всего пережитого она казалась невероятно вкусной. Коррин, всё ещё немного слабая после трансформации и эмоционального потрясения, сидела между Рёмой и Сакурой, чувствуя себя в безопасности, как никогда раньше. Лео, к своему удивлению, обнаружил, что может почти нормально общаться с Такуми, который хоть и продолжал хмуриться, но уже не смотрел на него как на злейшего врага. Хинока рассказывала Коррин забавные истории из их с братьями детства, пытаясь восполнить хоть малую часть упущенного. Именно в этот момент карманный коммуникатор Лео, который он держал при себе на случай экстренной связи с Нором (и который он, к своему сожалению, не успел или не счёл нужным деактивировать), издал тихий, но настойчивый сигнал. Сигнал, который он слишком хорошо знал. Это был вызов от Яго. Все разговоры мгновенно стихли. Хошиданцы напряжённо посмотрели на Лео. Он, стараясь не показывать волнения, достал аппарат. — Да? — его голос был спокоен. — Ну-ну, принц Лео, — раздался из динамика вкрадчивый, полный яда голос Яго. На фоне были слышны какие-то помехи, но сарказм в его интонациях был безошибочен. — Наслаждаетесь гостеприимством хошиданского отребья? Или мне следует называть вас… предателем, Лео? Лео похолодел, но лицо его осталось непроницаемым. Он увидел, как напряглись Рёма и Такуми. — О чем ты, Яго? — спросил он как можно безразличнее. — О, не притворяйтесь невинным ягнёнком, ваше бывшее высочество! — рассмеялся Яго. — Думали, сможете вечно водить нас за нос своими фокусами? Ваше маленькое убежище на улице Вязов, дом номер семь… очень мило, кстати. Не слишком броско. Я знаю, где вы. И знаю, с кем вы. Сердце Лео пропустило удар. Маячок. Он забыл про эту параноидальную выходку Яго. — И что же тебе нужно, Яго? — спросил он, уже понимая, что разговор будет не из приятных. — Что мне нужно? — Яго сделал театральную паузу. — Мне нужно, чтобы вы вернули собственность Короны Нора. А именно, объект «Наследие». Наш великодушный король Гарон, несмотря на вашу… юношескую неосмотрительность и откровенное предательство интересов Нора, готов проявить снисхождение. На одном условии. Коррин, услышав упоминание «объекта Наследие», испуганно посмотрела на Лео. Рёма положил ей руку на плечо, успокаивая. — Вы немедленно возвращаетесь в Ноксус, — продолжал Яго, его голос стал жестче. — И вы привозите с собой Коррин. Целой и невредимой, разумеется. Если вы откажетесь или попытаетесь снова применить свои хитроумные трюки… вас будут преследовать как государственного изменника. И вы будете уничтожены. Вместе со всеми, кто посмеет вас укрывать. Вы меня поняли, Лео? Угроза была более чем реальной. Яго не шутил. — Я тебя понял, Яго, — тихо ответил Лео. — Вот и прекрасно! — голос Яго снова стал елейным. — Жду вас с трофеем у северных ворот столицы. Скажем… через шесть часов. Не опаздывайте. Король не любит ждать. Связь прервалась. В комнате повисла тяжёлая тишина. Краткий миг надежды и единения, который они только что испытали, был безжалостно разрушен. Лео медленно опустил коммуникатор. Он посмотрел на хошиданцев, на встревоженное лицо Коррин. — Они знают, где мы, — констатировал он очевидное. — И они хотят вернуть Коррин. Любой ценой. У нас очень мало времени. Хрупкий мир, который только начал зарождаться, снова оказался под угрозой. И теперь перед ними стоял новый, еще более сложный выбор.

***

После ультиматума, брошенного Лео, Яго на несколько мгновений позволил себе насладиться чувством превосходства. Он загнал «маленького принца» в угол. Теперь оставалось лишь доложить об успехе и скоординировать действия. Первым, кому он решил сообщить «радостную» весть, был Ксандер. Не столько для координации — Яго был уверен, что справится силами Гарона — сколько для того, чтобы ещё раз продемонстрировать свою незаменимость и, возможно, окончательно втоптать репутацию Лео в грязь в глазах старшего брата. К тому же, участие элитной гвардии Ксандера никогда не бывало лишним при захвате ценных «активов». Он активировал защищённый канал связи, предназначенный для прямой связи с кронпринцем. Однако вместо чёткого сигнала ответа он услышал лишь сильные помехи, треск и какой-то отдалённый воющий звук. Яго нахмурился. — Принц Ксандер? Вы меня слышите? — настойчиво повторил он. Наконец сквозь шум пробился голос Ксандера, но он был искажённым и напряжённым: — Яго? Говорите быстрее! Связь ужасная! Что у вас? — Ваше высочество! У меня превосходные новости! — Яго постарался придать голосу торжественность. — Наш беглый братец, Лео, обнаружен! Более того, он находится вместе с объектом «Наследие»! Я предъявил ему ультиматум от имени Короля. Они должны явиться с повинной! Вместо ожидаемой похвалы или хотя бы заинтересованности, из динамика донесся раздражённый вздох Ксандера, сопровождаемый новым порывом воющего звука, который Яго теперь идентифицировал как сильный ветер. — Яго, мне сейчас не до ваших интриг с Лео! Я и мой отряд увязли в этой проклятой пустыне Силекс уже третий день! Та «надёжная информация» о крупном тренировочном лагере хошиданцев и складах их оружия, которую вы нам предоставили, оказалась полной чушью! Здесь нет ничего, кроме песка, скорпионов и этих диких кочевников, которые пытаются отобрать у нас последний запас воды! Яго замер. Пустыня Силекс? Но это же за тысячи километров от Ноксуса! Информация о хошиданской базе в пустыне… он действительно передавал её Ксандеру несколько дней назад как приоритетную цель, полученную из «глубоко законспирированных источников». Источников, которые теперь, после исчезновения Лео и его компьютерных манипуляций, выглядели совсем в ином свете. Холодок пробежал по спине Яго. Его мозг, привыкший к сложным схемам и интригам, мгновенно сложил два и два. Локация базы хошиданцев в пустыне… нелепая и нелогичная, но такая соблазнительная для проверки крупными силами. Идеальная операция по отвлечению Ксандера, самого сильного и принципиального из сыновей Гарона, от столицы именно в тот момент, когда Коррин могла пробудиться, а Лео — совершить свой побег. — Лео… — прошипел Яго сквозь зубы, его лицо исказилось от ярости. Самодовольство как рукой сняло. Его обвели вокруг пальца. Мальчишка! Не просто сбежал, но и активно саботировал военные операции Нора, дезинформируя высшее командование! — Что Лео? — нетерпеливо переспросил Ксандер на том конце линии, связь начала прерываться. — Яго, если это не касается моей немедленной эвакуации из этой дыры, доложите Королю! У меня тут свои проблемы! Мой флагманский транспортник выведен из строя песчаной бурей, и мы… кххх… связь… Соединение оборвалось окончательно, оставив Яго в оглушительной тишине его кабинета, наедине с горьким осознанием собственного промаха. Ксандер был вне игры. Его лучшие силы застряли в бесплодной пустыне, гоняясь за призраком, созданным его младшим братом. А это означало, что вся операция по возвращению Коррин и наказанию Лео ложится на него, Яго, и на те силы, что остались в Ноксусе под прямым командованием Гарона — в основном, на грубую силу Ганса и его штурмовиков, которые не отличались ни умом, ни тактической гибкостью. Яго с силой ударил кулаком по подлокотнику кресла. Его переиграли. Маленький тихий книжный червь Лео, которого он всегда считал безобидным интеллектуалом, оказался куда более опасным и коварным противником, чем он мог себе представить. Ярость смешивалась с неохотным, почти извращённым восхищением перед масштабом замысла Лео. Но времени на рефлексию не было. Ультиматум Лео был предъявлен. Шесть часов. И если Лео не явится с Коррин, Гарон потребует крови. И Яго должен был обеспечить результат, иначе гнев Короля обрушится на его собственную голову. «Что ж, принц Лео, — подумал Яго, и на его губах снова появилась хищная усмешка, но на этот раз в ней не было прежней самоуверенности — лишь холодная расчётливая злоба. — Ты выиграл этот раунд. Но война ещё не окончена. И я лично позабочусь о том, чтобы твоё предательство обошлось тебе очень, очень дорого». Он начал лихорадочно отдавать приказы, мобилизуя все доступные силы для штурма убежища хошиданцев. Теперь это была не просто операция по возврату «актива». Это была вендетта.

***

Яго метался по своему кабинету, как загнанный в угол шакал. Осознание того, что Лео не просто сбежал, но и мастерски саботировал его планы, выведя из игры Ксандера, приводило его в бешенство. Шесть часов, которые он дал Лео, истекали неумолимо, а Гарон требовал результата. Он уже отдал приказ Гансу и его штурмовым отрядам готовиться к захвату убежища хошиданцев, но теперь, зная о коварстве Лео, Яго опасался новых сюрпризов. Внезапно здание «Нора-Индастриз» содрогнулось. Зазвенели стекла, с полок посыпались папки и безделушки. Сигнализация взвыла пронзительной сиреной. Из коридора донеслись крики ужаса, звуки ломающегося металла и чего-то огромного, пробивающего себе путь. Яго замер, а его хитрое лицо побледнело. Это не было похоже на обычную атаку. Это было… нечто иное. Прежде чем он успел среагировать, бронированная дверь его кабинета, способная выдержать небольшой взрыв, с оглушительным треском вылетела внутрь, разлетаясь на куски. И в образовавшийся проём, заполнив собой почти всё пространство, ворвался дракон. Серебристо-лазурная чешуя переливалась в аварийном свете мигающих ламп, огромные крылья сносили остатки мебели, а золотые глаза горели неукротимой яростью. Яго мгновенно узнал её. Коррин. Но это была не та растерянная девушка, которую он привык видеть на мониторах. Это было воплощение древней, первозданной силы. От ужаса у Яго подкосились ноги. Он отшатнулся, споткнулся о собственное кресло и рухнул на пол. Все его планы, все его интриги, вся его хитрость казались ничтожными перед лицом этой яростной стихии. Дракон издал низкий вибрирующий рык, от которого, казалось, задрожали сами основы здания. Одним стремительным грациозным движением Коррин оказалась над ним, прижав его к полу массивной когтистой лапой. Когти не пронзили его плоть, но давление было таким, что Яго едва мог дышать. Жаркое дыхание дракона опалило его лицо. — Где он?! — голос Коррин, теперь глубокий, рокочущий, с металлическими нотками, прозвучал не столько из пасти дракона, сколько откуда-то изнутри, резонируя прямо в сознании Яго. Это было ужасающе. — Говори, интриган! Яго затрясся от страха, пытаясь что-то пролепетать, но слова застревали в горле. — Меч! — продолжала Коррин, её золотые глаза впились в него, не оставляя пути к отступлению. — Ято! Где клинок Ято?! Ято. Это название всплыло в её сознании вместе с потоком вернувшихся воспоминаний. Нечёткий образ сияющего клинка, ощущение его силы, его предназначенности для неё. Голос матери, Микото, шепчущий во сне о «ключе к истинной силе», о «наследии её отца-дракона». Имя меча, которое, как она теперь понимала, Гарон и его приспешники боялись и одновременно пытались использовать. Её драконья сущность, пробудившись, инстинктивно тянулась к этому артефакту, чувствуя в нём часть себя, часть своей судьбы. Яго судорожно сглотнул. Ято? Откуда она знает? Этот клинок… Гарон держал его в самом защищённом хранилище, под множеством замков и магических печатей. Он изучал его, пытался подчинить его силу, но меч оставался инертным, холодным. Он попытался солгать, вывернуться, но взгляд дракона, полный ярости и решимости, не оставлял ему никаких шансов. — Говори! — рявкнула Коррин, и её когти чуть сильнее впились в пол рядом с головой Яго. Каменная плитка треснула. — У тебя нет времени на твои уловки! Где он?! — В… в хранилище… — выдавил из себя Яго, задыхаясь от страха и давления. — Уровень «Омега»… Под главным кабинетом Короля… Код… код знает только он… и… и Ксандер… Коррин смотрела на него ещё несколько долгих страшных секунд, словно решая, стоит ли ему верить. Затем она медленно убрала лапу. Яго судорожно втянул воздух, кашляя и пытаясь отползти. Но Коррин не собиралась его отпускать. — Ты пойдёшь со мной, — прорычала она. — И если это ложь… я вернусь. И тогда тебе не поможет даже твой тёмный повелитель. Она схватила его за шиворот своими огромными челюстями — не причиняя боли, но не оставляя возможности вырваться — и, развернувшись в тесном пространстве разрушенного кабинета, снова вырвалась в коридор, таща за собой перепуганного до смерти Яго. Её цель была ясна. Хранилище Гарона. И клинок Ято. Клинок, который, как она теперь чувствовала всем своим существом, принадлежал ей по праву. И он был ей нужен, чтобы защитить тех, кого она любила. И чтобы окончательно расколоть цепи, которыми Гарон пытался сковать её судьбу.

***

Дракон, которым была Коррин, с яростным рёвом прокладывал себе путь по запутанным коридорам дворца «Нора-Индастриз». В её челюстях, словно жалкая тряпичная кукла, болтался перепуганный до полусмерти Яго. Каждый её шаг отдавался гулким эхом; стены дрожали, а немногие оставшиеся на пути стражники в ужасе разбегались, едва завидев её серебристо-лазурную, переливающуюся чешую и горящие золотым огнём глаза. Её целью было хранилище Гарона, где, по словам Яго, находился клинок Ято. Гнев и решимость вели её вперёд, сметая все преграды. Внезапно из-за поворота, прямо ей навстречу, выбежала Элиза. Она, вероятно, услышала шум и крики и, несмотря на страх, пыталась найти своих сестёр или понять, что происходит. Увидев перед собой огромного дракона, того самого, что недавно разрушил часть их дома и сражался с отцом, Элиза замерла, как испуганный оленёнок. Её лицо побелело, а из груди вырвался тихий вскрик ужаса. Она застыла на месте, не в силах ни бежать, ни спрятаться. Ярость в глазах дракона на мгновение дрогнула, когда она увидела свою младшую норианскую сестру. Узнавание. И что-то ещё, похожее на боль. Одним резким движением головы Коррин швырнула Яго в стену коридора. Советник ударился с глухим стуком и сполз на пол, стеная от боли и, кажется, на время теряя сознание. Теперь всё внимание дракона было приковано к Элизе. Забыв на мгновение о своей цели, о Ято, о Гароне, Коррин медленно, почти нежно, наклонила свою огромную, покрытую чешуей голову к дрожащей фигурке Элизы. Её движения были на удивление плавными и осторожными для такого исполинского существа. Элиза зажмурилась, ожидая худшего. Она чувствовала горячее дыхание дракона на своём лице, слышала его низкое вибрирующее рычание, которое, однако, теперь казалось не угрожающим, а… печальным? И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Огромный, раздвоенный на конце язык дракона, на удивление мягкий и тёплый, осторожно коснулся щеки Элизы, словно пытаясь стереть её слезы или просто утешить. Это было похоже на неуклюжий, но такой искренний поцелуй или материнское вылизывание. Элиза вздрогнула, но не от страха, а от удивления. Она робко приоткрыла глаза. Золотые глаза дракона смотрели на неё в упор, и в их глубине уже не было той всепоглощающей ярости, что она видела раньше. Теперь в них читались узнавание, нежность и какая-то глубокая, затаённая боль. — Элиза… — голос, прозвучавший в её голове — или это был тихий рокочущий шёпот, который она скорее почувствовала, чем услышала, — был голосом Коррин. Низкий, с драконьими обертонами, но безошибочно её. — Не бойся. Это я. Колли. «Колли». Так Элиза иногда в детстве называла Коррин, когда та казалась ей особенно милой и беззащитной. Это было их маленькой тайной, их символом сестринской привязанности. — Это я… настоящая, — продолжал голос Коррин, и в нём слышались слёзы. Элиза смотрела на огромного дракона перед собой, и страх постепенно отступал, уступая место изумлению и… чему-то ещё. Она видела перед собой не чудовище. Она видела свою сестру, пусть и в таком невероятном, пугающем обличье. Сестру, которая только что сбросила с себя оковы лжи, которая страдала, но которая всё ещё помнила её, Элизу, и пыталась её утешить. Дрожащей рукой Элиза коснулась чешуйчатой морды дракона. Чешуя была гладкой и на удивление тёплой. — К… Колли? — прошептала она, её голос дрожал. — Это… это правда ты? Дракон тихо заурчал, и в этом звуке было столько нежности и подтверждения, что у Элизы больше не осталось сомнений. Это была её сестра. Её бедная, несчастная, но такая сильная Коррин. Но их хрупкий момент был прерван. Из дальнего конца коридора донеслись тяжёлый топот и яростные крики — это приближались новые отряды стражи, а возможно, и сам Гарон. Коррин-дракон подняла голову, в её глазах снова вспыхнул огонь решимости. Она бросила на Элизу ещё один долгий, полный любви и сожаления взгляд, словно извиняясь за то, что не может остаться; за тот хаос, что она принесла. Затем, развернувшись, она снова устремилась в глубь дворца, к своей цели. Элиза осталась одна посреди разрушенного коридора, прижимая руку к щеке, которой коснулся дракон. Она всё ещё дрожала, но теперь это была не только дрожь страха. В её душе смешивались ужас от увиденного, боль за сестру и неожиданное, пронзительное чувство понимания и любви. Её Колли была жива. И она была кем-то гораздо большим, чем просто принцессой Нора. Пока Коррин в облике дракона пробивалась к своей цели в недрах дворца «Нора-Индастриз», другая группа с не меньшей решимостью двигалась ей навстречу, хоть и иными путями. Рёма, Хинока, Такуми и Сакура, ведомые Лео, который теперь окончательно перешёл на их сторону, уже проникли в одно из крыльев гигантского комплекса. Сигнализация, поднятая яростным прорывом Коррин, выла по всему зданию, создавая хаос, который, как ни странно, играл им на руку — большинство охранных патрулей были стянуты к эпицентру разрушений, оставляя другие сектора менее защищёнными. Лео, используя своё доскональное знание системы безопасности дворца, вёл их по служебным коридорам и малоизвестным переходам, обходя основные посты охраны. Его лицо было сосредоточенным и мрачным. Он понимал, что Коррин, скорее всего, направилась за Ято, и это означало путь к самым охраняемым хранилищам Гарона. — Сакура, я всё ещё считаю, что тебе не следовало идти с нами! — вполголоса проворчал Такуми, когда они на мгновение остановились у очередного разветвления коридоров, чтобы Лео мог проверить обстановку. — Здесь слишком опасно для тебя! Ты должна была остаться в убежище! Сакура, которая до этого момента держалась немного позади, стараясь не отставать от старших, неожиданно вскинула голову. Её щеки слегка порозовели, а в обычно кротких глазах блеснули упрямые огоньки. — И пропустить всё самое интересное, братик? — она усмешливо фыркнула, что было для неё совершенно нехарактерно. — Кроме того, Коррин — и моя сестра тоже. И я больше не беспомощный ребёнок, которого нужно постоянно опекать. Я могу помочь. Хотя бы своими молитвами и исцеляющими травами. Такуми опешил от такой отповеди, но спорить не стал: времени на это не было, да и в словах Сакуры чувствовалась неожиданная, но твёрдая решимость. — Хватит болтать! — нетерпеливо шикнула на них Хинока. Она шла впереди, рядом с Лео, её рука крепко сжимала рукоять её верной нагинаты, которую она успела захватить из убежища. Каждый её мускул был напряжён, она была готова в любой момент броситься в бой. — Нам нужно найти Коррин! И если какая-нибудь норианская мразь встанет у нас на пути, я с удовольствием расчищу дорогу! — Сосредоточьтесь! — голос Рёмы, как всегда, был спокоен, но полон стали. Он внимательно изучал голографическую карту этажей, которую Лео вывел на своём портативном устройстве. — Лео, ты уверен, что это самый короткий путь к центральному хранилищу? Если Коррин ищет Ято — она, скорее всего, там. Или Гарон попытается заманить её туда. Лео кивнул. — Да. Но этот сектор будет охраняться особенно тщательно. Отец не поскупится на защиту своих… сокровищ. — Тогда наш план остаётся в силе, — Рёма обвёл взглядом своих братьев и сестёр. — Наша главная задача — отвлечь как можно больше сил противника. Создать суматоху. Дать Коррин возможность действовать. Она должна получить то, за чем пришла, или найти путь к отступлению. Хинока, Такуми — готовьтесь к серьёзному сопротивлению. Постарайтесь вывести из строя как можно больше охранных систем, если Лео укажет на них. Сакура, держись рядом со мной или Лео. Используй свои знания только в крайнем случае и если это будет безопасно. Твоя жизнь — наш приоритет. Они двинулись дальше, их шаги были быстрыми и почти бесшумными. Впереди слышались отголоски того хаоса, что учинила Коррин — далёкие крики, звуки сирен, иногда — глухие удары, от которых содрогались стены. Лео время от времени взламывал системы связи Нора, и до них доносились панические сообщения охраны о «неопознанном гигантском существе», «прорыве на уровне Омега» и приказах Гарона «уничтожить любой ценой». «Гигантское существо?» — Рёма нахмурился, но не стал задавать вопросов. Сейчас было не до этого. Главное — Коррин была где-то здесь, она сражалась, и они должны были ей помочь. Они как раз сворачивали в главный коридор, ведущий к лифтам в нижние уровни, когда из-за угла выскочил крупный отряд норианских гвардейцев в тяжёлой броне. — Вот они! Хошиданские шпионы! Взять их! — раздался яростный крик командира. — Наконец-то! — Хинока с боевым кличем первой бросилась навстречу врагу, её нагината засвистела в воздухе. Такуми уже натягивал тетиву своего Фудзин Юми, выцеливая командира. Рёма обнажил Райдзинто, и его лезвие вспыхнуло предгрозовым светом. Хошиданский вихрь ворвался в самое сердце вражеской цитадели. Их цель была одна — прорваться, отвлечь, помочь сестре, которая где-то там, в глубине этого враждебного лабиринта, вела свою собственную отчаянную битву. Хошиданский вихрь, ведомый яростью Хиноки и точностью Такуми, при поддержке несокрушимого духа Рёмы и тихой помощи Лео пробивался сквозь ряды норианской гвардии. Первый отряд, застигнутый врасплох их дерзким появлением, был смят и рассеян. Но это было лишь начало. Дворец Гарона был настоящей крепостью, и каждый пройденный коридор означал новую схватку, новую опасность. Они как раз вырвались в один из просторных холлов, украшенных тёмными гобеленами с символикой Нора, когда путь им преградил новый, куда более грозный противник. Впереди, во главе отборного отряда рыцарей в чёрной броне, стояли двое: громадный, напоминающий медведя Ганс, чьё лицо искажала предвкушающая жестокая ухмылка, и… Камилла. Старшая принцесса Нора выглядела как всегда — безупречно элегантной, даже в этой напряжённой обстановке. Её длинные лавандовые волосы были собраны в высокую причёску, а боевое платье, облегающее фигуру, не стесняло движений. В руке она держала изящный, но смертоносный топор, инкрустированный тёмными камнями, от которых исходило едва заметное магическое свечение. Её взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по хошиданцам, задержался на Лео с особым выражением ледяного презрения, а затем остановился на Хиноке. — Какая приятная неожиданность, — голос Камиллы был спокоен, почти мурлыкающ, но в нём не было и капли той игривой дружелюбности, которую она демонстрировала при их последней встрече в торговом центре. — Кажется, хошиданские мышки сами пожаловали в мышеловку. И привели с собой нашего заблудшего братца. Она медленно, с кошачьей грацией, сделала несколько шагов вперёд. Норианские рыцари за её спиной сомкнули ряды, отрезая пути к отступлению. — Ганс, дорогой, — Камилла обратилась к громиле, не отрывая взгляда от Лео. — Кажется, наш маленький Лео совершенно забыл об уроках хорошего тона и элементарной семейной преданности. Он так разочаровал Отца… и меня. Будь так любезен, займись его… перевоспитанием. Отец, несомненно, будет признателен за твоё усердие. И постарайся не слишком его калечить. Хотя бы поначалу. Ганс издал утробный рык, больше похожий на звериный, и с хрустом размял свои огромные кулаки. Его маленькие глазки впились в Лео с откровенной жаждой насилия. — С превеликим удовольствием, принцесса, — прохрипел он, делая шаг к Лео. — Я давно мечтал преподать этому умнику пару уроков. Лео отступил на шаг, его лицо было бледным, но решительным. Он знал, что против Ганса в открытом бою у него мало шансов, но он не собирался сдаваться без борьбы. Его рука потянулась к электрошокеру, который он всё ещё держал при себе. Камилла же, предоставив Гансу разбираться с братом-предателем, перевела свой хищный взгляд на Хиноку, которая стояла впереди, сжимающая свою нагинату и готовая к бою. — А с тобой, огненная принцесса Хошидо, — промурлыкала Камилла, и в её голосе появились откровенно враждебные нотки, — мы, кажется, не закончили наш разговор. Помнится, ты была так немногословна в торговом центре. Позволь мне уделить тебе немного… личного внимания. Боюсь, на этот раз моя беседа будет куда менее дружелюбной. Её топор сверкнул в тусклом свете холла. Хинока выпрямилась, её глаза горели ответной яростью. — Я с нетерпением этого жду, норианская ведьма! — выкрикнула она. — Посмотрим, чего стоит твоя хвалёная грация против настоящей стали! Боевые порядки определились мгновенно. Камилла стремительно двинулась на Хиноку, их клинки встретились с оглушительным звоном, высекая искры. Ганс, рыча, надвигался на Лео, который, используя свою ловкость, пытался уклоняться от его сокрушительных ударов. Рёма и Такуми, прикрывая Сакуру, вступили в яростную схватку с элитными рыцарями Нора. Зал наполнился лязгом оружия, боевыми кличами и стонами раненых. Рёма, чей Райдзинто вспыхивал молниями при каждом ударе, сражался с холодной яростью и отточенной техникой, не позволяя врагам прорваться к Сакуре. Такуми, держась на расстоянии, посылал одну смертоносную стрелу за другой, выбивая противников из рядов. Сакура, спрятавшись за колонной, с тревогой следила за боем, её руки сжимали мешочек с целебными травами, она выжидала момента, чтобы помочь раненым, если представится хоть малейшая возможность. Но основное внимание было приковано к двум главным поединкам. Танец смерти Камиллы и Хиноки был одновременно прекрасен и ужасен. Изящные, почти балетные движения Камиллы, её точные и смертоносные удары топором контрастировали с яростным прямолинейным напором Хиноки, чья нагината описывала широкие круги, не давая противнице приблизиться. А Лео… Лео приходилось несладко. Ганс был машиной разрушения, его удары были подобны ударам молота. Лео уклонялся, отскакивал, пытался использовать свою скорость и знание тактики, чтобы найти брешь в обороне громилы, но Ганс был слишком силён и слишком зол. Хошиданцы и их неожиданный союзник оказались в отчаянном положении, запертые глубоко во вражеской цитадели, окружённые превосходящими силами противника, во главе которого стояли одни из самых опасных воинов Нора. Исход этой битвы был совершенно непредсказуем. Битва в холле дворца «Нора-Индастриз» достигла своего апогея. Лязг стали, яростные крики, предсмертные стоны — всё смешалось в оглушительную какофонию. Хинока и Камилла кружили в смертоносном танце, их клинки высекали искры, их движения были полны ярости и отточенного мастерства. Лео, из последних сил уворачиваясь от неуклюжих, но сокрушительных атак Ганса, пытался найти брешь в его обороне, понимая, что долго ему не продержаться. Рёма и Такуми, прикрывая Сакуру, сдерживали натиск элитных норианских рыцарей, но врагов было слишком много, и кольцо окружения сжималось. Именно в тот момент, когда казалось, что хошиданцы и их союзник вот-вот будут сломлены, воздух в центре зала внезапно затрещал, словно разорванная ткань мироздания. Температура резко упала, а свет от немногочисленных уцелевших светильников померк. Из ниоткуда начала разрастаться вихревая воронка из клубящейся тьмы и багровых молний — зловещий пульсирующий портал. Все сражающиеся, как по команде, замерли, с ужасом и недоумением глядя на это противоестественное явление. Даже Ганс на мгновение опустил свой кулак, а Камилла сделала шаг назад, её лицо выражало удивление и некоторую тревогу. Первым из портала, окутанный аурой первобытной мощи и чистой злобы, шагнул Гарон. Его массивная фигура, казалось, стала ещё больше, а глаза горели нечестивым огнём. Следы его недавнего поражения от Коррин-дракона исчезли без следа, словно их и не было — тёмная магия, которой он повелевал, очевидно, обладала и целительной силой. На его губах играла жестокая предвкушающая ухмылка, а в руке он сжимал свой огромный, пропитанный тьмой топор. Следом за ним из портала вышел Ксандер. Старший принц Нора был в полном боевом облачении, его легендарный Зигфрид покоился в ножнах у пояса. Лицо его было мрачным и непроницаемым, но в глазах читалась усталость и… возможно, сомнение? Или наоборот, новообретённая, пусть и горькая, решимость? Лео смотрел на брата с нескрываемым изумлением. Ксандер должен был быть за тысячи километров отсюда, в пустыне Силекс. Неужели отец использовал эту жуткую магию порталов, чтобы вернуть его? Или Ксандер, узнав об обмане, сам нашёл способ связаться с Гароном и потребовать немедленной переброски? Хошиданцы застыли, их лица выражали шок и отчаяние. Они и так были на грани, а теперь перед ними стояли два самых могущественных воина Нора — сам король-тиран и его непобедимый наследник. Ситуация из отчаянной превратилась в практически безнадёжную. Рёма крепче сжал рукоять Райдзинто, его взгляд встретился с холодным взглядом Ксандера. Камилла и Ганс, оправившись от первоначального удивления, поспешно склонили головы перед своим повелителем. — Отец! Брат! — голос Камиллы был полон облегчения. — Вы как нельзя вовремя! Эти хошиданские варвары и наш непутёвый братец Лео оказали неожиданно упорное сопротивление. Гарон обвёл холл тяжёлым презрительным взглядом, его ухмылка стала шире. — Какая трогательная сцена, — прогремел его голос, наполненный тёмным удовлетворением. — Семейное воссоединение, прерванное небольшими разногласиями. Но, боюсь, представление подходит к концу. Ваше сопротивление было предсказуемо глупым и абсолютно бесполезным. Он медленно обнажил свой топор, лезвие которого, казалось, поглощало свет. — Я предлагаю вам это в последний раз, щенки Хошидо, — его взгляд впился в Рёму, затем скользнул по Хиноке, Такуми и испуганной Сакуре. — И ты, разочарование моё, Лео. Сложите оружие и сдайтесь. Ваша смехотворная борьба окончена. Отдайте мне Коррин — я знаю, что она где-то здесь, я чувствую её след — и, возможно, я дарую вам быструю смерть. Откажетесь… и вы познаете такие муки, о которых не слышали даже в самых страшных легендах вашего жалкого Хошидо. Ультиматум прозвучал как смертный приговор. Хошиданцы и Лео оказались в полном окружении, перед ними стояли Гарон, Ксандер, Камилла, Ганс и оставшиеся в живых норианские рыцари. Шансов на победу не было. Но в глазах Рёмы, когда он снова поднял свой сияющий Райдзинто, не было страха. Лишь холодная, несгибаемая решимость. Он не для того прошёл через столько испытаний, чтобы сдаться сейчас. Битва за сестру, за честь Хошидо, за память родителей ещё не была проиграна. Пока он дышал. Ультиматум Гарона повис в воздухе холла, тяжёлый и удушливый, как предсмертный хрип. Хошиданцы и Лео были окружены, их враги — могущественны и полны решимости. Но страха в глазах Рёмы не было. Лишь ледяная ярость, копившаяся годами, и несгибаемая воля. Он сделал шаг вперёд, его Райдзинто тускло мерцал в призрачном свете, исходящем от тёмного портала, который всё ещё не закрылся за спиной Гарона. — Ты говоришь о быстрой смерти, Гарон? — голос Рёмы был тих, но каждое слово отдавалось в напряжённой тишине, как удар колокола. — Ты даровал быструю смерть моему отцу, Королю Сумераги, когда предательски вонзил свой топор ему в грудь на земле Хошидо? Ты убил его на моих глазах! Воспоминание о том страшном дне, о крови отца на лепестках сакуры обожгло Рёму изнутри, придавая его голосу новую сокрушительную силу. — Эта битва будет до последнего вздоха! До последней капли крови! Мы не сдадимся. И мы не отдадим тебе Коррин! Запомни это, тиран Нора! Сегодня ты заплатишь за всё! Гарон ощерился, его лицо исказила гримаса гнева. Он уже собирался отдать приказ своим воинам разорвать этих дерзких щенков на куски, когда Лео, стоявший до этого немного позади Рёмы, сделал шаг вперёд. — Отец всегда недооценивал тех, кто предпочитает книги мечам, — спокойно произнёс Лео, и в его голосе не было ни страха, ни сомнения. Была лишь холодная расчётливая уверенность. Он поднял руку, и на его запястье блеснуло нечто, чего никто раньше не замечал — изящный, плотно облегающий браслет из тёмного полированного металла, испещрённый тонкими, светящимися голубым светом рунами. Это не было похоже ни на одно известное оружие Нора или Хошидо. Это было его собственное творение, результат долгих ночей, проведённых в лаборатории, — устройство, способное концентрировать и направлять ментальную энергию в виде кинетического импульса. Его секретное оружие. Прежде чем кто-либо успел среагировать, Лео резко выбросил руку в сторону Ганса, который как раз собирался с новой силой обрушиться на него. Браслет на его запястье ярко вспыхнул, и невидимая волна сжатого воздуха, усиленная магической энергией, ударила громилу прямо в грудь. Ганс, не ожидавший такой атаки от «книжного червя», издал удивлённый хрип и, как подкошенный, рухнул на пол, теряя сознание. Его огромное тело с грохотом ударилось о каменные плиты. — Невероятно! — выдохнул Такуми, на мгновение забыв о нацеленных на него рыцарях. Хинока и Рёма тоже с удивлением посмотрели на Лео. Лео не обратил внимания на их реакцию. Он повернулся к Рёме, и его взгляд был полон решимости. — Я сражаюсь за Коррин, — твёрдо сказал он. — И за то, чтобы положить конец тирании моего отца. Я не хошиданец, но сегодня я с вами. До конца. Гарон взревел от ярости. Один из его вернейших псов был выведен из строя его собственным сыном! Предательство Лео теперь было не просто саботажем, а открытым вызовом. — Ты заплатишь за это, щенок! — прорычал он, его глаза налились кровью. — Ты и все эти выродки! Ксандер! Камилла! Уничтожить их! Но Рёма уже двигался ему навстречу, его Райдзинто ожил, испуская электрические разряды. — Твой бой — со мной, Гарон! — крикнул он. — За отца! За Хошидо! Их клинки встретились с оглушительным грохотом, который перекрыл все остальные звуки битвы. Тёмный топор Гарона, окутанный зловещей аурой, столкнулся со священным мечом Хошидо, сияющим светом праведного гнева. Началась битва титанов — битва за прошлое, за будущее, за судьбы двух королевств. Ксандер, стоявший до этого неподвижно, с непроницаемым лицом наблюдал за происходящим. Слова Рёмы о смерти Сумераги, открытое предательство Лео, ярость отца — всё это, казалось, боролось внутри него. На чьей он стороне? Долга перед отцом и Нором? Или… чего-то ещё? Он медленно обнажил Зигфрид, но не спешил вступать в бой, его взгляд был прикован к поединку Гарона и Рёмы. Камилла же, оправившись от удивления, вызванного неожиданной атакой Лео, с новой яростью бросилась на Хиноку. Такуми и оставшиеся норианские рыцари снова сошлись в смертельной схватке. Сакура, видя, что Лео сумел обезвредить Ганса, с молитвой на губах искала возможность помочь раненым, если таковые появятся среди своих. Зал снова погрузился в хаос битвы. Но теперь в центре этого хаоса, подобно двум стихиям, сошлись два короля — один бывший, другой будущий, один — воплощение тьмы и тирании, другой — света и надежды на возмездие. И от исхода их поединка зависело слишком многое. Пока Райдзинто и тёмный топор Гарона высекали искры в яростном танце смерти, а холл дворца сотрясался от звуков битвы, произошло нечто, чего не ожидал никто. В проёме одной из арок, ведущих в холл, появилась Элиза. Её лицо было заплаканным, но в широко раскрытых голубых глазах горел не только страх, но и какая-то новая отчаянная решимость. Она видела своего отца, Гарона, сражающегося с Рёмой, видела Камиллу в яростной схватке с Хинокой, видела, как Такуми и Лео отбиваются от превосходящих сил норианских рыцарей. И она видела Сакуру, сжавшуюся у колонны, с ужасом и надеждой следившую за каждым движением своих братьев. На мгновение Элиза замерла, словно собираясь с духом. А затем, к всеобщему изумлению, она бросилась вперёд, но не к своим норианским братьям и сестрам. Она подбежала к Такуми, который только что получил болезненный удар по руке и едва не выронил свой лук. — Такуми-сан! — воскликнула она, и её руки окутал мягкий, золотистый свет. Она прикоснулась к его ране, и боль начала отступать, кровотечение остановилось. Такуми ошеломлённо посмотрел на неё, затем на свою заживающую руку. Камилла, на мгновение отвлёкшись от поединка с Хинокой, с недоумением и гневом уставилась на младшую сестру. — Элиза! Что ты делаешь?! — её голос прозвучал резко. Но Элиза уже не слушала. Она подбежала к Лео, который, хоть и держался стойко, был бледен и тяжело дышал после схватки с Гансом и продолжающегося боя с рыцарями. И его она тоже коснулась своим исцеляющим светом, даруя ему новые силы. На её глазах блестели слёзы, но это были не только слёзы страха или жалости. В них была сила. Вновь обретённая сила — не магии, хотя и она присутствовала, а сила духа, сила принятого решения. Она больше не будет просто испуганной маленькой принцессой, прячущейся за спинами старших. Обойдя сражающихся, она подбежала к Сакуре и крепко взяла её за руку. Сакура вздрогнула, но, увидев лицо Элизы, полное сострадания и решимости, сжала её руку в ответ. Две принцессы, одна из Нора, другая из Хошидо, стояли вместе, как сёстры. И тогда Элиза, повернувшись к центру зала, где продолжался яростный поединок Рёмы и Гарона, заговорила. Её голос, обычно такой тихий и нежный, теперь звенел, перекрывая лязг оружия. Она говорила так громко, как только могла, чтобы услышали все: — Хватит! Остановитесь! Мы здесь не ради Нора или Хошидо! Мы здесь ради нашей сестры! Коррин — сестра всем нам! Кровью или сердцем — она наша сестра! Но она никогда, никогда не будет послушной дочерью Гарона или его оружием! Она заслуживает любви, а не тирании! Она заслуживает семьи, а не клетки! Слова Элизы, такие простые и искренние, прозвучали как гром среди ясного неба. Гарон на мгновение замер, его топор завис в воздухе, а на лице отразилось чистое незамутненное бешенство от такого предательства со стороны его младшей, всегда такой послушной дочери. Камилла отступила от Хиноки, её лицо было бледным от шока. Хошиданцы и Лео смотрели на Элизу с изумлением и благодарностью. Но самое драматичное событие произошло следом. Ксандер. Старший принц Нора, наследник престола, самый могущественный воин после Гарона. Он всё это время сражался рядом с отцом, но его движения были механическими, а взгляд — отсутствующим, словно он вёл какую-то внутреннюю, невидимую битву. Слова Элизы, её отчаянный призыв к совести, её чистое и неоспоримое утверждение о Коррин, кажется, стали той последней каплей, что переполнила чашу его сомнений. Он видел жестокость отца. Он видел страдания Коррин, о которых ему рассказал Лео ещё до того, как сам Гарон подтвердил это своим поведением. Он видел благородство Рёмы, сражающегося за свою семью и свою страну. И он видел маленькую Элизу, свою любимую сестрёнку, которая нашла в себе силы восстать против тирании во имя любви и справедливости. Медленно, решительно Ксандер опустил свой Зигфрид. Он сделал шаг в сторону, отходя от Гарона. А затем, под ошеломлёнными взглядами всех присутствующих, он встал плечом к плечу с Рёмой. Он ничего не сказал. Его лицо было по-прежнему мрачным и непроницаемым. Но его действие говорило громче всяких слов. Меч его был всё ещё в руке, но теперь он был направлен не на хошиданцев. Гарон взревел, как раненый зверь. Его предали все! Сначала Коррин, потом Лео, теперь Элиза… и даже Ксандер, его верный, его непоколебимый Ксандер! — Предатели! — его голос был полон яда и обещания страшной мести. — Вы все заплатите за это! Но теперь расклад сил изменился кардинально. Против него стояли не только измотанные хошиданцы и один отступник-интеллектуал. Против него стоял его собственный сын, величайший герой Нора. И дух двух принцесс, хошиданской и норианской, объединившихся во имя своей сестры. Битва ещё не была окончена. Но её исход уже не казался таким предрешённым. Надежда, хрупкая и неожиданная, вспыхнула в сердцах тех, кто осмелился бросить вызов тьме. Гарон смотрел на Ксандера, стоящего плечом к плечу с Рёмой, и его лицо, искажённое яростью, медленно наливалось багровым цветом. Его старший сын, его наследник, его гордость — предал его. Это было немыслимо. Это было хуже, чем предательство Лео или неповиновение Элизы. Это был удар в самое сердце его тиранической власти. Прежде чем Гарон успел излить свой гнев, вперёд шагнула Камилла. Её поединок с Хинокой замер, когда Элиза и Ксандер сделали свой выбор. Теперь пришла её очередь. Она опустила свой изящный топор, и на её лице, обычно таком спокойном и немного надменном, отражалась глубокая внутренняя борьба. — Отец, — начала она, её голос, обычно такой обволакивающий, теперь звучал твёрдо, хоть и с нотками боли. — Я всегда была верна Нору. Я всегда была верна тебе. Но всему есть предел. Моя Колли… — при упоминании этого нежного имени, которое она дала Коррин, её голос дрогнул, — …моя бедная маленькая Коррин… Ты мучил её годами. Ты пытался превратить её в бездушное оружие, в послушную марионетку. Я закрывала на это глаза, убеждая себя, что так нужно для Нора, для нашей семьи, для сохранения нашей власти. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Но я больше не могу. Я люблю её. Больше, чем боюсь тебя, Отец. Больше, чем ценю твою корону. И я не позволю тебе больше причинять ей боль или использовать её. Я выбираю свою сестру. С этими словами Камилла медленно подошла к группе, объединившей хошиданцев и её братьев и сестру, и встала рядом с Элизой, положив ей руку на плечо. Её взгляд, обращённый на Гарона, был полон не только решимости, но и глубокой, застарелой обиды. Если предательство троих детей было для Гарона ударом, то следующее событие повергло его в состояние, близкое к апоплексии. Ганс, который после точного удара Лео лежал на полу, стеная и держась за грудь, медленно поднялся на ноги. Его лицо было бледным, но в его маленьких глазках читался не страх, а трезвый расчёт. Он посмотрел на Гарона, затем на внушительную группу его противников, среди которых теперь были три его собственных отпрыска, включая могучего Ксандера. С грубым рыком Ганс сорвал с плеча нашивку с гербом Нора и швырнул её на пол. — Король, — прохрипел он, его голос был резок и лишён всякого подобострастия. — Я простой солдат. Я сражаюсь за того, кто побеждает. И я не вижу никакого смысла идти против целой армии, во главе которой, как я уже понял, стоит настоящий дракон. Это… — он на мгновение задумался, подбирая слово, — …нерационально. Глупо. И смертельно опасно. Я пас. С этими словами он сделал несколько шагов назад, демонстративно показывая, что больше не участвует в этой битве на стороне Гарона. Он не присоединился к остальным, но и не собирался больше служить своему королю. Лео, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым удивлением, позволил себе кривую усмешку. — Неожиданно, Ганс, — протянул он, в его голосе слышался сарказм. — А ты, оказывается, бываешь сообразительным, когда дело пахнет жареным. Поздравляю с первым проблеском интеллекта за всё время нашего знакомства. Гарон больше не мог этого выносить. Его предали все. Его дети. Его верный пёс Ганс. Его планы рушились на глазах. Ярость, чёрная, всепоглощающая, захлестнула его. — Предатели! — взревел он, и его голос исказился, стал нечеловеческим. — Жалкие, ничтожные черви! Вы все! Вы все заплатите за это! Заплатите своей кровью! Зловещая, тёмная аура вспыхнула вокруг Гарона, заставляя даже Ксандера и Рёму отступить на шаг. Пол под его ногами затрещал, воздух наполнился запахом серы и чего-то древнего, злого. Тёмный портал за его спиной, который так и не закрылся, запульсировал с новой силой, вливая в короля Нора свою чудовищную энергию. Его тело начало меняться. Он рос, его доспехи трещали и плавились, сливаясь с его плотью, которая приобретала пепельно-серый оттенок. Из спины вырвались кожистые уродливые крылья, на голове прорезались массивные рога. Его топор в руке тоже преобразился, став ещё больше и излучая пульсирующий багровый свет. Это уже был не просто Гарон, король Нора. Это было нечто иное — чудовищное порождение тьмы, подпитываемое силой самого Анакоса. — Вы хотели увидеть истинную мощь?! — его преображённый усиленный голос гремел под сводами холла, заставляя дрожать каменные стены. — Мощь, дарованную мне самим Анакосом! Я покажу вам отчаяние! Я сотру вас всех в порошок! Я уничтожу и Хошидо, и этот никчёмный Нор, который посмел восстать против меня! Трансформированный Гарон, теперь фигура чистого ужаса и нечестивой силы, навис над объединённой группой героев. Они обрели новых союзников, они нашли в себе силы бросить вызов тирании. Но их главный враг только что стал неизмеримо сильнее, превратившись в аватара древнего зла. Финальная битва была неизбежна. И она обещала быть куда более страшной, чем кто-либо мог себе представить. Тьма, казалось, сгустилась до предела. Преображённый Гарон, отродье мощи Анакоса, навис над объединёнными силами Хошидо и отступников Нора, как грозовая туча, готовая разразиться испепеляющим ливнем. Его чудовищный рык, полный обещания невыразимых мук, заставил даже самых храбрых воинов содрогнуться. Рёма и Ксандер, стоя плечом к плечу, приготовились к последней отчаянной битве, понимая, что их шансы ничтожны перед лицом такой нечестивой силы. И в этот самый момент, когда отчаяние уже готово было сковать сердца героев, в холле разлился мягкий золотистый свет. Он исходил не от одного из уцелевших светильников и не от магических клинков. Он словно соткался из самого воздуха рядом с тем местом, где Коррин, которая, возможно, уже вернулась в человеческий облик после своего яростного прорыва или всё ещё находилась поблизости, незримая для Гарона, могла бы искать защиты. Из этого света медленно начала формироваться полупрозрачная, эфирная фигура. Это был Анан, человеческий осколок дракона Анакоса, истинный отец Коррин. Его дух, исполненный спокойствия и древней мудрости, излучал ауру умиротворения, так разительно контрастирующую с бушующей яростью Гарона. На его лице играла печальная, но понимающая улыбка. Он обратил свой светлый пронзительный взгляд на чудовищную форму Гарона. — Гарон из Нора, — голос Анана был тих, но он проникал в самое сознание, перекрывая злобный рык преображённого короля. — Ты так гордишься силой, дарованной тебе тьмой той части меня, что отринула свет. Ты думаешь, что этот мир — лишь твоя песочница, а его обитатели — безвольные куклы в твоём театре теней. Трансформированный Гарон издал яростный вопль, пытаясь испепелить наглеца взглядом, но дух Анана оставался невозмутим. — Но ты слеп в своей гордыне, — продолжал Анан. — За пределами твоего понимания, за гранью этого хрупкого мира существуют иные миры, иные времена, иные судьбы. И в каждом из них есть те, кто несёт свет и веками сражается с такой тьмой, какую ты сейчас воплощаешь. Герои, чьи имена высечены на скрижалях вечности, чьи легенды шепчут сами звёзды. Словно в ответ на его слова, рядом с группой Рёмы и Ксандера, там, где хошиданцы и норианские отступники готовились принять свой последний бой, воздух засиял ещё ярче. Ослепительный портал чистого бело-золотого света распахнулся, излучая невероятную мощь, тепло и надежду. Этот портал был полной противоположностью той тёмной дыре, из которой явился Гарон. Из сияющей глубины один за другим начали выходить воины. Первым шагнул юноша в синих доспехах, с благородным и решительным лицом. В его руке покоился легендарный клинок Фальшион, а на челе, казалось, сияла незримая корона — это был принц Март из Алтеи, Герой-Король, не раз спасавший свой мир от древнего зла. Следом за ним появился высокий, статный рыцарь в серебряной броне, чьё лицо хранило печать пережитой трагедии, но и несокрушимой доблести. Его рука покоилась на эфесе могучего Тирфинга — это был принц Сигурд из Чалфи, чья судьба была песней о любви, предательстве и несгибаемом духе. Третьим из портала вышел могучий воин с суровым, но справедливым взглядом. Его двуручный меч Раньель, казалось, излучал собственное сияние. Это был Айк, герой Грейловских наёмников, не знающий страха и всегда стоящий на стороне угнетённых. И последним, замыкая четвёрку, шагнул молодой принц с огнём решимости в синих глазах, облачённый в доспехи королевства Илисс. Его рука также сжимала Фальшион, но иной, принадлежавший его собственной героической линии. Это был Хром, лидер «Пастухов», связавший своей волей и дружбой судьбы многих героев. Четыре легенды. Четыре героя из разных миров и эпох стояли теперь плечом к плечу с защитниками Хошидо и Нора. Их ауры силы, чести и надежды были почти осязаемы. Гарон, даже в своей чудовищной форме, на мгновение замер, его ярость сменилась недоумением и чем-то похожим на… первобытный страх. Это было невозможно. Это выходило за рамки всего, что он знал о магии и власти. Рёма, Ксандер, Лео, Камилла, Элиза, хошиданские воины — все смотрели на новоприбывших с благоговейным изумлением. Они не знали, кто эти сияющие воины, но чувствовали исходящую от них невероятную мощь и светлую решимость. Надежда, почти угасшая, вспыхнула в их сердцах с новой, небывалой силой. Дух Анана, исполнив свою миссию предвестника, одарил прибывших героев едва заметным кивком и начал медленно таять — его работа на этот раз была завершена. Март шагнул вперёд, его взгляд был устремлён на преображённого Гарона. — Мы слышали зов, — его голос был спокоен, но твердо, как сталь его клинка. — Зов мира, которому угрожает тьма. И мы пришли, чтобы помочь. Гарон из Нора, твоя тирания здесь закончится. Поле битвы изменилось. Теперь это была не просто схватка двух враждующих королевств. Это была битва Света и Тьмы, битва, в которой сошлись герои множества миров против одного, но невероятно могущественного врага. И исход этой битвы должен был определить судьбу не только этого мира, но и, возможно, многих других.

***

Ведомая первобытным инстинктом и обрывками пробудившихся знаний, Коррин в облике дракона, со всё ещё болтающимся в её челюстях и скулящим от ужаса Яго, пробилась к самым глубоким уровням дворца «Нора-Индастриз». Уровень «Омега». Секретное хранилище Гарона. Массивные, испещрённые рунами двери, которые не смогли бы пробить и осадные орудия, поддались сокрушительной силе дракона, разлетаясь на куски. Внутри царил полумрак, освещаемый лишь тусклым свечением нескольких артефактов, расставленных по периметру. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом древней пыли и тёмной магии. В центре зала, на обсидиановом пьедестале, покоился он — клинок Ято. Он не сиял, как в её туманных видениях, а скорее, казалось, спал, ожидая своего часа. Но не он привлёк внимание Коррин в первую очередь. Рядом с пьедесталом, держа руку на эфесе Ято, стояла фигура. И от этой фигуры у Коррин застыла кровь в жилах, даже в её могучем драконьем теле. Существо было до ужаса похоже на нее саму — те же черты лица, тот же цвет волос, что и у неё в человеческой форме, но всё это было искажено, пропитано тьмой. Глаза горели мёртвенно-фиолетовым огнём, на губах застыла жестокая усмешка, а от всего облика исходила аура первобытного зла и невероятной мощи. Это не была Коррин. Это был её кошмарный двойник, её тёмное отражение. — Так вот ты какая, ошибка моего слабого сентиментального отражения, — голос существа был похож на голос Коррин, но искажённый, многослойный, словно говорил хор демонов. — Пришла за игрушкой, дитя света и безрассудной глупости? Яго, которого Коррин наконец выпустила из пасти (он тут же отполз в самый тёмный угол, дрожа как осиновый лист), издал сдавленный писк. Он узнал эту ауру. Это был не Гарон. Это было нечто неизмеримо более древнее и страшное. Аватар Истинного Анакоса. Той его части, что повелевала тьмой и разрушением. Коррин-дракон издала яростный рёв и бросилась на своего тёмного двойника. Но Аватар Анакоса двигался с нечеловеческой скоростью и грацией. Он легко увернулся от её атаки и, схватив Ято, обрушил клинок на дракона. Ято в руках этого тёмного существа вспыхнул зловещим багровым светом. Удар пришёлся точно по незащищённому месту на шее дракона. Коррин взвыла от боли — не столько физической, сколько какой-то глубинной, разрывающей её сущность. Божественная природа Ято, осквернённая тёмной волей Аватара, вступила в конфликт с её драконьей кровью. Яркая вспышка — и исполинская форма дракона начала таять, съеживаться, пока на полу, тяжело дыша и кашляя кровью, не осталась лежать ослабевшая, почти беззащитная Коррин в своём человеческом обличье. Аватар Анакоса с презрительной усмешкой посмотрел на неё. — Жалкое порождение моей сострадательной слабости, моего глупого человеческого осколка, — прошипел он, поднимая Ято. Клинок в его руке снова засветился багровым. — Твой отец-дурак, Анан, надеялся, что ты станешь мостом между мирами? Что ты принесёшь гармонию? Я сделаю из тебя предупреждение всем, кто осмелится пойти против воли Истинного Анакоса! Он занёс Ято для последнего смертельного удара. Коррин закрыла глаза, понимая, что это конец. Она вспомнила лицо Микото, улыбку Сакуры, решимость Рёмы… Но удар не последовал. Вместо этого по хранилищу пронеслась волна чистой лазурной энергии, сопровождаемая пронзительной, но невероятно красивой нотой, словно кто-то коснулся струн самой души мира. Аватар Анакоса вскрикнул от неожиданности и боли, выронив Ято, который с глухим стуком упал на пол. Тёмное существо отшатнулось, прикрывая глаза рукой от этого неожиданного света. Коррин с трудом приоткрыла глаза. В дверном проёме разрушенного хранилища стояла она. Азура. Её лицо было спокойным и сосредоточенным, но в глазах горела решимость. Её простое платье, казалось, излучало слабое сияние, а кулон на шее пульсировал лазурным светом в такт той неземной песне, что всё ещё звучала в воздухе, хотя сама Азура молчала. Она быстро подошла к Коррин, не обращая внимание на рычащего от ярости Аватара Анакоса, который пытался прийти в себя после неожиданной атаки. Азура опустилась на колени рядом с Коррин и помогла ей приподняться, подставляя своё плечо. — Ты не одна, Коррин, — её голос был тих, но полон силы и уверенности. — Никогда не была одна. И сейчас — тем более. Коррин посмотрела на неё, не веря своим глазам. Азура… таинственная певица, которую она должна была увидеть на концерте… здесь? И эта сила… — Но как?.. — прошептала Коррин. — Сейчас не время для вопросов, — Азура мягко улыбнулась, но её взгляд, устремлённый на Аватара Анакоса, был холоден как лёд. — Сейчас время сражаться. Вместе. Аватар Анакоса наконец оправился. Его фиолетовые глаза горели чистой ненавистью. — Ещё одна букашка! — прорычал он. — Думаете, вы сможете противостоять мне? Я — Анакос! Я — вечность! Я — сама энтропия! Но Азура лишь крепче сжала руку Коррин. Рядом с ними, на полу, лежал клинок Ято, его багровое свечение погасло, и теперь он испускал лишь слабое чистое мерцание, словно ожидая свою истинную хозяйку. Битва за судьбу Коррин, за наследие Ято только начиналась. И теперь у неё был союзник, чья сила была столь же таинственна, сколь и прекрасна. Аватар Анакоса с его искажённым, демоническим лицом, так пугающе похожим на лицо самой Коррин, с кривой усмешкой поднял клинок Ято. Осквернённый тёмной волей, меч теперь излучал неровный багровый свет, полный угрозы. — Две заблудшие души против воплощения истинной мощи? — прошипел он, его взгляд впился в Коррин, всё ещё слабую после насильственного возвращения в человеческий облик, и в Азуру, стоявшую рядом с ней, как верный, хоть и хрупкий на вид, щит. — Это даже не смешно. Это жалко. Коррин, опираясь на руку Азуры, с трудом поднялась на ноги. Её тело болело, голова кружилась, но в её глазах цвета закатного неба горела несгибаемая решимость. Она огляделась. Рядом, у обломков какого-то древнего стеллажа, валялся простой стальной меч — вероятно, оружие одного из стражников Гарона, брошенное во время её драконьего прорыва. Коррин шагнула к нему и, шатаясь, подняла. Клинок был тяжёлым и неуклюжим по сравнению с тем, что она видела в руках своих братьев или норианских рыцарей. Обычный меч. Аватар Анакоса разразился ледяным презрительным хохотом. — Этим?! Этим ты собралась сражаться со мной? С порождением Истинного Анакоса? С силой самого Ято, который сейчас в моей руке?! — он издевательски взмахнул священным клинком, и тот оставил в воздухе багровый росчерк. — Твоя глупость так же безгранична, как и слабость твоего отца-обманщика, Анана! Ты так же обречена, как и он! Коррин сжала рукоять простого меча, её костяшки побелели. Слова Аватара больно ранили, но она не позволила отчаянию овладеть собой. Она должна была сражаться. Ради тех, кто ждал её наверху. Ради тех, кто верил в неё. И в этот момент, когда казалось, что силы окончательно покинут её, рядом с ней возникло мягкое, тёплое золотистое сияние. Оно не обжигало, не слепило, а окутывало нежностью и покоем. Из этого света соткался полупрозрачный силуэт женщины с тёмными волосами и глазами, полными безграничной любви. Призрачная рука, сотканная из света, коснулась плеча Коррин. Микото. Её дух. Её любящая вечная мама. Азура удивлённо и благоговейно отступила на шаг, чувствуя невероятную чистоту и силу этой эманации. Аватар Анакоса злобно зашипел, отшатнувшись от этого неожиданного проявления света. — Дитя моё… — голос Микото был тихим шёпотом, который слышала только Коррин, но он звучал в её душе громче любого боевого клича. — Моё маленькое храброе чудо… Ты всегда была такой. Даже когда делала свои первые шаги, ты никогда не сдавалась. Коррин смотрела на сияющий образ матери, и слёзы застилали ей глаза. Это было так же реально, как тот сон, что преследовал её, как тот портрет, что она пыталась нарисовать. Микото с нежностью посмотрела на простой меч в руке дочери. — Этот меч в твоей руке, дочка… он такой же простой, как тот восковой мелок, которым ты когда-то так усердно выводила свои первые линии, рисовала своё первое небо, своих первых птичек. Помнишь? Как она могла забыть? Воспоминание о том летнем дне, о совместном рисунке ласточкиного гнезда, о тепле материнских рук нахлынуло на неё с новой силой, смывая боль и страх. — Помнишь, как мы рисовали гнездо ласточек? — продолжал сияющий дух Микото, её призрачная рука нежно коснулась щеки Коррин, и та почувствовала неземное тепло. — Ты вложила в тот рисунок всю свою душу, всю свою любовь. И он получился таким живым, таким настоящим. Микото улыбнулась той самой улыбкой, что Коррин так отчаянно пыталась воссоздать на холсте. — А теперь, моя Коррин… теперь ты нарисуешь главный рисунок. Рисунок своей собственной судьбы. Не бойся. В тебе достаточно света, чтобы озарить любую тьму. В тебе любовь — моя, твоего истинного отца, Анана, твоих братьев и сестёр, которые сейчас сражаются за тебя наверху. Возьми этот меч, как тот мелок, и нарисуй им свою победу. Нарисуй им мир, о котором мы всегда мечтали. Ты сможешь. Я верю в тебя. Слова матери, её непоколебимая вера, её безграничная любовь — всё это хлынуло в душу Коррин, наполняя её новой, доселе неведомой силой. Это была не слепая ярость дракона, а спокойная сосредоточенная мощь, рождённая из любви и решимости. Слёзы текли по её щекам, но это были слёзы не слабости, а очищения и силы. Она крепче сжала рукоять простого меча. И он, словно откликнувшись на её чувства, перестал казаться таким тяжёлым и неуклюжим. Он стал продолжением её руки, её воли. Дух Микото одарил её последней, полной любви и ободрения улыбкой, и начал медленно таять, растворяясь в золотистом свете, но её присутствие, её любовь остались с Коррин, как нерушимый щит. Коррин выпрямилась. Она посмотрела на Аватара Анакоса уже без страха. Рядом с ней уверенно встала Азура, её лазурный кулон слабо пульсировал. — Я готова, — тихо сказала Коррин, и в её голосе звучала сталь. Аватар Анакоса злобно оскалился, чувствуя перемену в своей противнице, но не понимая её источника. Он снова поднял Ято, готовясь к атаке. Битва за судьбу, нарисованная простым мечом и материнской любовью, вот-вот должна была начаться. Простой стальной меч в руке Коррин казался насмешкой перед лицом Аватара Анакоса, вооружённого священным Ято. Духовное напутствие Микото придало ей решимости, но взгляд на чудовищного двойника, источающего первобытную тьму, на его искажённое злобой лицо, так похожее на её собственное, снова заставил волну отчаяния захлестнуть её. Азура стояла рядом, готовая сражаться, но даже её таинственная сила казалась недостаточной против такого врага. «Неужели это конец?» — пронеслось в голове Коррин. Она вспомнила своих братьев и сестёр, сражающихся наверху — Рёму, такого сильного и ответственного; Хиноку, яростную и преданную; Такуми с его колкостями, за которыми скрывалось доброе сердце; нежную Сакуру. Она вспомнила Лео, рискнувшего всем ради неё; Элизу, чей чистый голос провозгласил её сестрой для всех; Камиллу, чья властная любовь всё же была любовью; и даже Ксандера, вставшего против собственного отца. Они все сражались ради неё, ради мира, который Гарон и Анакос хотели уничтожить. Слёзы снова хлынули из её глаз. Это были слёзы не только печали, но и безграничной любви к ним ко всем. — Я… я не могу их подвести, — прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к Азуре. Она сделала шаг вперёд, поднимая свой простой меч. — Если моя смерть даст им хотя бы шанс… я готова. Простите меня… все… Я люблю вас… Одна одинокая слеза, полная боли прощания и отчаянной решимости, сорвалась с её ресницы и упала на грязный, покрытый пылью веков пол древнего хранилища. Аватар Анакоса злорадно усмехнулся, видя её отчаяние. — Да, плачь, дитя слабости! Твоя судьба — забвение, растворение в небытие, как и у твоего никчёмного отца-осколка! — он медленно двинулся к ней, Ято в его руке зловеще пульсировал багровым светом. Но в тот момент, когда слеза Коррин коснулась пола, произошло нечто невероятное. Кулон с дракончиком, подарок Камиллы, всё это время висевший у неё на шее под одеждой, вдруг ярко вспыхнул. Он сорвался с цепочки и завис в воздухе перед Коррин, пульсируя тёплым золотисто-аквамариновым светом. Металл платины растаял, а камень в его центре начал расти, меняя форму, превращаясь в сияющий, многогранный драгоценный кристалл. Одновременно с этим воздух перед Коррин заискрился, и из этого сияния начал материализоваться великолепный золотой щит. Он был древним и в то же время совершенно новым, его поверхность была покрыта искусной гравировкой, изображающей переплетённые судьбы и символы единства. В центре щита и по его краям виднелись пять пустых углублений, словно ожидающих своих камней. И камни не заставили себя ждать. Рядом со щитом, один за другим, вспыхнули ещё четыре ярких кристалла, каждый своего цвета, каждый излучающий свою уникальную ауру: Первым появился кристалл небесно-голубого цвета, от которого исходило сияние королевского достоинства и несокрушимой надежды. «Камень Героя-Короля, — прозвучал в пространстве тихий многоголосый шёпот, словно эхо легенд, — Марта, победившего дракона-тирана Медея и спасшего свою родную Алтею от оков тьмы». За ним вспыхнул серебристо-белый кристалл, сияющий светом доблести, чистоты и трагической жертвенности. «Камень Святого Рыцаря, — продолжал шёпот, — Сигурда, чья отвага и любовь сохранили искру надежды для растерзанного войной Иггдраля». Третий кристалл засиял огненно-багровым светом, пульсируя неукротимой силой и несокрушимой волей. «Камень Лучезарного Героя, — звучали голоса веков, — Айка, простого наёмника, дважды отстоявшего свой родной Теллиус от гнева падших богов и безумия людей». И четвёртый кристалл цвета королевской лазури вспыхнул светом нерушимых уз и праведного лидерства. «Камень Экзальта, — завершал шёпот, — Хрома, объединившего героев и сокрушившего древнего дракона Гриму, спасая Илисс от вечной ночи». Преображённый кулон Коррин, её собственный драгоценный камень теперь сиял ярче всех, излучая сложный переливающийся свет, в котором смешивались золото Хошидо, аквамарин Нора и первозданная мощь её драконьего наследия. «И пятый камень, — провозгласил финальный аккорд хора голосов, — камень Судьбы. Камень Коррин, Принцессы Хошидо и Нора, Дитя Двух Миров, несущей в себе и свет, и тень, но избравшей путь сердца и единства». Пять камней, пять эманаций героических душ устремились к золотому щиту. Камень Коррин занял центральное углубление, а остальные четыре расположились вокруг него. Щит вспыхнул ослепительным радужным светом, таким ярким, что даже Аватар Анакоса отшатнулся, прикрывая глаза. Когда сияние немного спало, щит, теперь уже не просто золотой, а украшенный пятью сияющими кристаллами, медленно опустился и лёг на левую руку Коррин, идеально подогнавшись под неё, словно был создан специально для неё. Простой стальной меч выпал из её правой руки, но она этого даже не заметила. Вся её суть наполнилась новой невероятной силой — не яростью дракона, а спокойной всеобъемлющей мощью, сотканной из надежды, любви, единства и наследия героев. — Это… — прошептала Азура, стоявшая рядом, её глаза были широко раскрыты от благоговейного изумления. — Это же… Огненная Эмблема! Коррин посмотрела на легендарный артефакт в своей руке. Она чувствовала, как по её венам струится сила — сила не только её собственная, но и тех, кто стоял за ней, тех, кто верил в неё, и тех легендарных героев, чьи камни теперь сияли на её щите. Отчаяние исчезло без следа. Вместо него пришла уверенность. Аватар Анакоса смотрел на неё с нескрываемым ужасом и яростью. Он почувствовал эту силу — силу, способную противостоять даже мощи Истинного Анакоса. Битва ещё не была окончена. Но теперь у Коррин было оружие, достойное её судьбы. Огненная Эмблема. Символ надежды для всех миров. Коррин стояла в центре древнего хранилища, ощущая, как Огненная Эмблема на её руке пульсирует живой, вселяющей надежду энергией. Перед ней, всё ещё не оправившись от шока, вызванного явлением легендарного щита и камней героев, застыл Аватар Анакоса. Ярость и недоумение боролись на его искажённом демоническом лице. Азура стояла рядом с Коррин, её лазурный кулон мягко светился в унисон с Эмблемой. В этот самый момент этажами выше, в холле, где продолжалась отчаянная битва, произошло нечто странное. Рёма, чей Райдзинто сверкал молниями, отбрасывая атаки преображённого Гарона; Ксандер, чей Зигфрид пел гимн стали, защищая нового союзника; Хинока, чья нагината вихрем проносилась среди норианских рыцарей; Камилла, чей тёмный топор теперь обрушивался на бывших соратников, защищая Элизу; Такуми, чьи стрелы Фудзин Юми находили цели с безошибочной точностью; Лео, чей магический браслет вспыхивал снова и снова, выводя из строя врагов; и даже Элиза, чей исцеляющий свет дарил силы израненным хошиданцам, — все они внезапно почувствовали, как их оружие в руках начинает вибрировать и светиться нестерпимо ярко. — Мой Райдзинто! — воскликнул Рёма, с трудом удерживая вырывающийся из рук меч. — Зигфрид! — вторил ему Ксандер, его лицо выражало крайнее изумление. Оружие в руках каждого из них — священные клинки, верные копья, фамильные луки, магические артефакты и даже простой посох Элизы — вспыхнуло ослепительным светом своих характерных цветов, а затем… исчезло. Растаяло в воздухе, превратившись в сияющие сферы чистой энергии, каждая из которых несла в себе не только силу оружия, но и частичку души своего владельца, их непоколебимую волю и, самое главное, их общую, всепобеждающую любовь к Коррин. Эти сферы света, словно ведомые невидимой силой, устремились вниз, сквозь каменные перекрытия дворца, прямо в древнее хранилище, где Коррин готовилась к своей главной битве. — Что это?.. — прошептала Коррин, чувствуя это невероятное приближение. Азура, чьи глаза светились пониманием, мягко коснулась ее руки. — Это не просто сталь, Коррин… Это их воля. Их любовь к тебе. Их общая сила, стремящаяся защитить тебя, объединившаяся в единый порыв. В тот же миг простой стальной меч, который Коррин всё ещё сжимала в правой руке, тот самый, что казался таким обыденным и незначительным, начал вибрировать с невероятной силой. Семь сияющих сфер — от Рёмы, Ксандера, Хиноки, Камиллы, Такуми, Лео и Элизы — ворвались в хранилище и одна за другой слились с этим простым клинком. Ослепительная вспышка золотого света заполнила всё пространство, заставив даже Аватара Анакоса зажмуриться и отступить. Когда свет начал спадать, Коррин увидела, что меч в её руке преобразился. Он стал длиннее, изящнее, его лезвие сияло чистым ровным золотом, а эфес и гарда были украшены сложным узором, в котором угадывались символы и Хошидо, и Нора, и даже драконьи мотивы, переплетённые в единую гармонию. От клинка исходила аура такой невероятной мощи, такой чистоты и такой всеобъемлющей любви, что у Коррин перехватило дыхание. Он идеально лежал в её руке, словно был её продолжением. — Это… — Азура смотрела на меч с благоговейным трепетом. — Это Омега Ято! Клинок, рождённый из единства сердец и всепрощающей любви… Его мощь воистину безгранична, когда в него верят и когда он служит свету! Коррин почувствовала, как новая волна силы вливается в неё — не только от Огненной Эмблемы на её руке, но и от этого невероятного меча. Это была не только её сила. Это была сила её братьев и сестёр, их вера в неё, их готовность пожертвовать всем ради неё. Она чувствовала их всех рядом с собой, в каждом изгибе этого клинка, в каждом его золотом отблеске. Аватар Анакоса с яростью и уже нескрываемым страхом смотрел на Коррин, вооружённую теперь двумя легендарными артефактами. Его издевательская усмешка исчезла. Он понял, что эта «ошибка слабого отражения» только что стала угрозой, способной бросить вызов даже ему. — Невозможно! — прорычал он. — Жалкие смертные узы! Они ничего не значат перед лицом истинной тьмы! Но Коррин знала, что он ошибается. Она подняла Омега Ято, и золотой свет клинка озарил её лицо, на котором не осталось и следа отчаяния. Лишь спокойная уверенная решимость. — Ты не прав, Анакос, — её голос звучал твёрдо и ясно, усиленный силой Эмблемы и нового меча. — Любовь — это не слабость. Это величайшая сила во всех мирах. И сейчас ты это почувствуешь. Она была готова. Принцесса Судьбы, вооружённая Огненной Эмблемой и Омега Ято, рождённым из любви её семьи. Финальная битва против осколка тьмы её истинного отца вот-вот должна была начаться. И на этот раз она знала, что победит. Аватар Анакоса, глядя на Коррин, вооружённую сияющей Огненной Эмблемой и излучающим золотой свет Омега Ято, понял, что его игры в человеческом обличье, даже таком могущественном, как её тёмный двойник, подошли к концу. Насмешливая гримаса сползла с его лица, сменившись выражением чистой, незамутненной злобы. — Жалкая искра света… — прорычал он, его голос уже терял человеческие нотки, становясь глубже, грубее. Он с презрением посмотрел на оригинальный Ято, который всё ещё сжимал в руке. — Игрушка для детей надежды! Мне не нужен этот осколок обмана, чтобы стереть тебя с лица всех миров! С этими словами он швырнул священный клинок в сторону. Ято со звоном ударился о каменный пол хранилища и отлетел в тень, его слабое мерцание почти погасло, словно он чувствовал себя преданным и осквернённым. А затем Аватар Анакоса начал меняться. Вокруг него сгустилась тьма — не просто отсутствие света, а какая-то живая пульсирующая субстанция, исходящая из самой его сути. Его человекоподобная форма начала искажаться, ломаться, словно скорлупа, из которой рвалось на волю нечто древнее и чудовищное. Раздался оглушительный треск, будто лопались кости самой реальности. Воздух наполнился запахом серы и ледяного отчаяния. На месте двойника Коррин теперь возвышалось исполинское существо — истинный облик тёмного дракона Анакоса, или, по крайней мере, той его части, что воплощала разрушение и ненависть. Его чешуя была цвета полированного обсидиана, по которой пробегали багровые, словно вены, всполохи нечистой энергии. Множество злобных, горящих фиолетовым огнём глаз уставились на Коррин с разных точек его массивной, увенчанной зазубренными рогами головы. Огромные кожистые крылья, испещрённые символами порчи и отчаяния, с оглушительным хлопком расправились, едва не задевая потолок древнего хранилища. Из его зубастой пасти вырвался рёв — не просто звук, а концентрированная волна космического ужаса и всепоглощающей ненависти, от которой задрожали стены и посыпалась пыль с вековых сводов. Это был не тот Гарон, преображённый тёмной силой, с которым сражались наверху её братья и сёстры. Это было нечто гораздо более древнее, более могущественное, первозданное зло. Тёмный Дракон Анакос, не теряя ни мгновения, бросился в атаку. Его движение было на удивление стремительным для такого гигантского существа. Когти, острые, как обсидиановые кинжалы, нацелились на Коррин, а из раскрытой пасти уже готовился вырваться поток губительной тёмной энергии. Но Коррин была готова. Страх, который мог бы парализовать любого другого, отступил перед той спокойной силой, что наполняла её благодаря Огненной Эмблеме и Омега Ято. Она чувствовала поддержку своих близких, любовь матери, наследие героев, и это придавало ей несокрушимой уверенности. Она с лёгкостью приняла этот бой. Когда дракон обрушил на неё свои когти, Коррин молниеносно подняла Огненную Эмблему. Щит вспыхнул радужным светом, создавая непроницаемый барьер. Когти Анакоса с оглушительным скрежетом ударились о магическую защиту, оставив на ней лишь едва заметные царапины, которые тут же затянулись. Одновременно с этим Коррин сделала выпад Омега Ято. Золотой клинок, сияющий светом любви и единства, столкнулся с обсидиановой чешуей тёмного дракона. Раздался оглушительный звон, и сноп золотых и багровых искр разлетелся по хранилищу. Чешуя Анакоса оказалась невероятно прочной, но даже она не смогла полностью поглотить силу священного меча — на месте удара остался дымящийся след. Анакос взревел от ярости и боли — впервые за многие тысячелетия кто-то осмелился бросить ему такой вызов и смог причинить вред. Он изрыгнул поток концентрированной тёмной энергии, способной испепелить целую армию. Но Коррин, направляемая силой Эмблемы, двигалась с невероятной грацией и скоростью. Она уклонилась от смертоносного луча, который ударил в стену хранилища, оставив там оплавленный кратер. Азура, стоявшая поодаль, начала тихо петь. Её голос, чистый и сильный, сплетался с энергией Огненной Эмблемы, создавая вокруг Коррин ауру защиты и поддержки и ослабляя тёмную магию Анакоса. Битва разгоралась. Коррин, принцесса Судьбы, вооружённая легендарной мощью, танцевала со смертью, отражая атаки исполинского тёмного дракона и нанося ответные удары своим сияющим Омега Ято. Хранилище Гарона, место хранения древних и тёмных артефактов, превратилось в арену для битвы, от которой зависела судьба не только Коррин и её семьи, но и, возможно, всего мира. Каждый удар отзывался эхом в вечности, свет боролся с тьмой, надежда — с отчаянием. Коррин больше не была жертвой. Она была воином. Она была светом во тьме. И она была готова сражаться до конца. Битва в древнем хранилище Гарона достигла немыслимого накала. Золотой свет Омега Ято сталкивался с обсидиановой чешуей и потоками тёмной энергии Истинного Анакоса, высекая снопы искр и сотрясая сами основы дворца «Нора-Индастриз». Огненная Эмблема на руке Коррин пылала всеми пятью камнями, отражая атаки и даруя ей силы, о которых она и не мечтала. Каждый удар её нового клинка был наполнен не только её собственной решимостью, но и любовью её братьев и сестёр, их верой в неё. Тёмный Дракон Анакос ревел от ярости и, возможно, впервые за тысячелетия своего существования от удивления перед стойкостью этой смертной девчонки, этого «осколка слабости». Он обрушивал на неё всю свою мощь — когти размером с кинжалы, зубы, способные дробить скалы, волны чистой разрушительной энергии. Но Коррин, ведомая светом Эмблемы и силой Омега Ято, встречала каждую атаку с отвагой и неожиданным мастерством, словно сам клинок направлял её движения. От чудовищных ударов и высвобождаемой энергии стены хранилища начали трещать. Древняя кладка, веками хранившая тайны Гарона, не выдерживала такого напора. С потолка посыпались камни, пол под ногами ходил ходуном. Весь исполинский небоскрёб «Нора-Индастриз», казалось, стонал под тяжестью этой битвы богов и драконов. Азура, стоявшая поодаль, поддерживала Коррин своей песней — тихой, но полной магической силы, которая, казалось, создавала вокруг Коррин невидимый щит, исцеляла мелкие раны и придавала ей стойкости. Но даже она с тревогой смотрела на осыпающиеся своды. — Коррин! — крикнула она, когда очередной огромный обломок потолка рухнул в нескольких шагах от них, поднимая облако пыли. — Здание… оно не выдержит! Мы должны уходить! Коррин, парировав очередной яростный выпад Анакоса, на мгновение обернулась. Она видела страх в глазах Азуры, чувствовала, как дрожит земля под ногами. И она знала, что наверху, в разрушающемся здании, всё ещё сражаются те, кто был ей дороже жизни — Рёма, Ксандер, Камилла, Элиза, Лео, Такуми, Сакура… Её семья. Обе её семьи, объединившиеся ради неё. Если здание рухнет, они все погибнут. В этот момент решение пришло само — горькое, но единственно верное. — Азура! — её голос прозвучал твёрдо, перекрывая грохот битвы и треск рушащихся стен. — Ты должна уходить! Сейчас же! — Но ты?! — Азура с ужасом посмотрела на неё. — Я не оставлю тебя одну! — Я справлюсь с ним! — Коррин с невероятной силой отбросила атаковавшего её Анакоса, Омега Ято оставил на его тёмной чешуе глубокую дымящуюся рану. Дракон взревел от боли и ярости. — Но моя семья… Рёма, Ксандер, все они… они наверху! Их нужно спасти! Ты единственная, кто может это сделать! Ты должна вывести их! Уводи их подальше отсюда! Пожалуйста, Азура! Она посмотрела на подругу умоляющим взглядом, в котором смешались отчаянная решимость и безграничная любовь. — Скажи им… скажи им, что я их всех очень люблю! И что я сделаю всё, чтобы они жили! Азура замерла, её лицо было бледным. Она понимала, на что решается Коррин. Это был почти смертный приговор для неё самой. Остаться одной против разъярённого тёмного дракона в рушащемся здании… — Твоя сентиментальность тебя погубит, дитя света! — прорычал Анакос, снова бросаясь в атаку. — Ты не спасешь ни их, ни себя! Ты умрёшь здесь, забытая всеми! Коррин с яростным криком встретила его атаку. — Азура, иди! — крикнула она, не оборачиваясь. — Немедленно! Это мой приказ… как Принцессы Судьбы! Слёзы блеснули в глазах Азуры. Она знала, что спорить бесполезно. Она видела ту же стальную решимость в глазах Коррин, какую видела когда-то в глазах её матери, Микото. С тяжёлым сердцем она кивнула. — Я сделаю это, Коррин. Я спасу их. И мы… мы будем ждать тебя. С этими словами Азура, бросив последний полный боли взгляд на сражающуюся подругу, развернулась и, используя свою магию, чтобы уклоняться от падающих обломков, устремилась прочь из разрушающегося хранилища — наверх, туда, где сражались те, кого Коррин любила больше жизни. Коррин осталась одна. Одна против воплощения древней тьмы, в самом сердце рушащегося ада. Но на её лице не было страха. Лишь спокойная печальная решимость. Она крепче сжала Омега Ято, Огненная Эмблема на её руке вспыхнула с новой силой. Если это её судьба — погибнуть здесь, защищая свою семью, то так тому и быть. Она примет её с честью. Битва продолжалась среди грохота и пыли, танец света и тьмы на краю гибели. Битва Коррин с Истинным Анакосом в его драконьем обличье была титанической. Золото Омега Ято и радужное сияние Огненной Эмблемы яростно бились против первозданной тьмы, воплощённой в исполинском чудовище. Хранилище Гарона превратилось в руины, потолок обваливался огромными кусками, пол дрожал, готовый в любой момент провалиться в бездну. Коррин сражалась с отвагой львицы, защищающей своих детёнышей, но силы её были на исходе. Каждый удар Анакоса был сокрушителен, каждая волна его тёмной энергии обжигала и изматывала. После особенно яростной атаки тёмного дракона, от которой Коррин едва уклонилась, потеряв равновесие на осыпающихся камнях, она рухнула на пол. Омега Ято выпал из её ослабевшей руки, откатившись на несколько шагов. Дыхание прерывалось, тело болело от множества ушибов и ран, а перед глазами всё плыло. Она попыталась подняться, но сил не было. — Конец твоего бессмысленного сопротивления, дитя света! — прогрохотал Анакос, его множество злобных глаз уставились на поверженную принцессу. Он медленно занёс свою гигантскую, покрытую обсидиановой чешуей лапу, готовясь раздавить её, как назойливое насекомое. — Твоя судьба — исчезнуть! Коррин зажмурилась, ожидая неминуемой гибели. Она сделала всё, что могла… Но удар так и не обрушился на её ослабевшее тело. Вместо этого раздался пронзительный звон столкнувшейся стали и яростный, удивлённый рёв Анакоса. Коррин с трудом открыла глаза. Перед ней, заслоняя её своим телом, стоял принц Март. Его Фальшион, сияющий небесной лазурью, отразил удар когтистой лапы дракона. — Не так быстро, порождение тьмы! — голос Марта был спокоен, но полон стали. — Её битва еще не окончена! Откуда он появился? Коррин не знала. Но в следующий миг рядом с ней оказался высокий рыцарь в серебряных доспехах — Сигурд. Его лицо было серьёзным, но в глазах светилась доброта. — Вы не ранены, принцесса? — мягко спросил он, протягивая ей руку. — Позвольте помочь. Битва ждёт. С его помощью Коррин с трудом поднялась на ноги, её рука нашарила эфес Омега Ято, который вдруг снова оказался рядом, словно сам вернулся к ней. Силы медленно возвращались, подпитываемые не только волей, но и присутствием этих неожиданных могущественных союзников. А затем в атаку на ошеломлённого дракона бросились двое других. Айк с боевым кличем, от которого, казалось, задрожали сами камни, обрушил свой двуручный Раньель на бок Анакоса, заставив того взреветь от боли. И тут же Хром, стремительный и точный, своим Фальшионом нанёс ещё один удар по уязвимому месту, которое открылось после атаки Айка. Тёмный Дракон Анакос отшатнулся, его ярость смешивалась с недоумением. Кто эти воины? Откуда они взялись? Их сила, их координация, их легендарное оружие — всё это было для него полной неожиданностью. Айк усмехнулся, перехватывая Раньель поудобнее. Брызги тёмной драконьей крови (если это можно было назвать кровью) испачкали его доспехи. — Ну что, Хром, — бросил он через плечо своему боевому товарищу, который как раз уклонялся от ответного удара хвоста Анакоса. — Как думаешь, этот по счёту который в нашей карьере? Я уже сбился после третьего десятка особо крупных экземпляров. Хром, ловко парируя удар и занимая новую позицию, одарил Айка своей фирменной ободряющей улыбкой. — Главное, чтобы он был последним на сегодня, Айк! А то у меня уже доспехи требуют чистки. Хотя, признаюсь, немного размяться после столь долгого и непонятного пути через всякие порталы — самое то! Их непринуждённая перепалка посреди смертельной битвы, их спокойная уверенность перед лицом чудовищного врага — всё это вдохнуло в Коррин новую волну мужества. Отчаяние, которое ещё мгновение назад сковывало её сердце, исчезло без следа. Она была не одна. Рядом с ней сражались не просто союзники — рядом с ней сражались легенды. Она крепче сжала Омега Ято, Огненная Эмблема на её руке вспыхнула всеми пятью камнями, излучая мощный гармоничный свет. Сигурд ободряюще кивнул ей. Март уже снова теснил Анакоса, не давая ему опомниться. Коррин сделала глубокий вдох. Битва продолжалась. Но теперь это была битва не только за её жизнь или судьбу её семьи. Это была битва за сам свет, и на её стороне стояли величайшие герои всех времён. И она была готова внести свой вклад в эту легендарную схватку. Тёмный Дракон Анакос, разъярённый и ошеломлённый появлением легендарных героев из других миров, собирал свою чудовищную мощь для сокрушительного удара. Рушащееся хранилище Гарона превратилось в арену апокалиптической битвы, где каждый новый миг мог стать последним. Но Коррин, стоящая теперь плечом к плечу с Мартом, Сигурдом, Айком и Хромом, больше не чувствовала страха. Огненная Эмблема на её руке сияла всеми пятью камнями, а Омега Ято в её руке отзывался на присутствие других героев, пульсируя живой, вселяющей уверенность энергией. — Он собирает силы для последней атаки! — голос Марта, спокойный и властный, прозвучал над грохотом битвы и треском рушащихся стен. — Мы должны ударить первыми! Все вместе! Не было времени на долгие совещания или разработку сложных тактических планов. Но эти пятеро — Коррин, дитя двух миров, и четыре легенды, прошедшие через горнило бесчисленных сражений — понимали друг друга без слов. Их объединяла общая цель — сокрушить тьму, и общая природа — несгибаемый героизм. В их взглядах читалась стальная решимость. Азура, стоявшая чуть поодаль, запела снова. Её голос, теперь мощный и чистый, как горный хрусталь, взмыл над полем боя. Это была не просто песня. Это был гимн единства, песнь силы, которая окутывала героев невидимым покровом, усиливая их мощь, обостряя их чувства, сплетая их души в единый несокрушимый узел. — За свободу! За свет! За все миры! — крикнул Хром, и его Фальшион вспыхнул ярким пламенем веры в узы дружбы. — Пора заканчивать этот балаган! — прорычал Айк, его Раньель уже описывал смертоносную дугу, готовясь обрушить на Анакоса всю мощь Эфира. Сигурд с благородной решимостью на лице кивнул Рёме и Ксандеру, которые, хоть и не участвовали напрямую в этой атаке (их силы были направлены на сдерживание Гарона наверху, а их оружие уже стало частью Омега Ято), мысленно были здесь, с Коррин. Коррин сделала глубокий вдох. Она почувствовала, как сила Огненной Эмблемы концентрируется, вбирая в себя не только её собственную решимость, но и эманации доблести четырёх героев рядом с ней. Омега Ято в её руке засиял так ярко, что на мгновение затмил даже багровое свечение, исходящее от Анакоса. — Сейчас! — голос Коррин прозвучал как приказ самой судьбы. И они ударили. Все вместе. Как единое целое. Айк первым ринулся вперёд, его тело окутало сине-красное сияние Эфира. Он взмыл в воздух и обрушил Раньель на одну из массивных лап тёмного дракона, пытаясь лишить его опоры. Удар был такой силы, что чешуя Анакоса треснула, и тот взревел от боли и ярости. Пока внимание дракона было отвлечено на Айка, Сигурд, словно серебряная молния, пронёсся под его брюхом, нанося стремительные точные удары своим священным клинком по менее защищённым местам, заставляя Анакоса извиваться и терять равновесие. Хром и Март атаковали с флангов. Два Фальшиона, два клинка Света, предназначенные для уничтожения драконов, одновременно вонзились в тёмную плоть Анакоса. Их удары были не просто физической атакой — они несли в себе силу праведного гнева и благословение древних богов своих миров, ослабляя темную ауру чудовища. Анакос взревел, его тело билось в агонии, он изрыгал потоки тёмной энергии во все стороны, пытаясь сбросить с себя нападавших. Руины хранилища сотрясались от его ярости. Но герои были неумолимы. И тогда настал черёд Коррин. Огненная Эмблема на её руке вспыхнула ослепительным радужным светом, проецируя перед ней сияющий щит, который отразил очередную волну тёмной магии Анакоса. А затем вся сила Эмблемы, вся любовь её семьи, вся надежда павших и живых, вся мощь легендарных героев, сражающихся бок о бок с ней, устремилась в Омега Ято. Золотой клинок превратился в столб чистого нестерпимого света. — За маму! За отца! За Хошидо и Нор! За всех, кто верил в меня! — крикнула Коррин, и не голос был голосом самой Судьбы. Она сделала выпад — не просто удар мечом, а воплощение воли всех миров, стремящихся к свету. Омега Ято, ведомый рукой Принцессы Судьбы и силой Огненной Эмблемы, устремился прямо в сердце тьмы — в зияющую рану на груди Анакоса, оставленную совместными усилиями четырёх героев. Раздался оглушительный взрыв света, который поглотил всё вокруг. Рёв Анакоса оборвался на полуслове, сменившись предсмертным душераздирающим воплем, который, казалось, донёсся из самой бездны времён. Затем всё стихло. Когда ослепительное сияние начало спадать, герои, стоявшие на ногах, тяжело дыша, увидели, как исполинская фигура Тёмного Дракона Анакоса начинает распадаться, обращаясь в прах и тёмный дым, который быстро рассеивался, уступая место чистому свету, льющемуся из проломов в потолке рушащегося хранилища. Битва была окончена. Тьма отступила. Но какой ценой? И что ждало их теперь, среди этих руин, в мире, который только что избежал гибели? Когда последний предсмертный вопль Тёмного Дракона Анакоса затих, а его исполинская фигура обратилась в прах, развеянный потоками магической энергии, хранилище Гарона содрогнулось с новой ужасающей силой. Это уже не была дрожь от ударов в битве — это агонизировало само здание, лишённое, возможно, какой-то тёмной поддержки или просто не выдержавшее колоссального выброса энергии. Огромные трещины змеились по стенам, потолок осыпался каменным дождём, а пол уходил из-под ног. — Нам нужно уходить! Немедленно! — голос Азуры, обычно такой мелодичный, прозвучал резко и настойчиво. Она подхватила Коррин, всё ещё дрожащую от пережитого и от невероятной силы, пропущенной через её тело. Омега Ято в руке Коррин потускнел, его золотое сияние сменилось мягким тёплым свечением, а Огненная Эмблема на её руке перестала пылать, хотя камни на ней всё ещё излучали ровный уверенный свет. — Вы правы! За мной! — крикнул Март, его Фальшион указывал на самый безопасный, как ему казалось, проход среди обваливающихся конструкций. Пятеро героев — Коррин, поддерживаемая Азурой, и четыре легенды из других миров — бросились сквозь рушащийся лабиринт. Это был отчаянный бег наперегонки со смертью. Айк, с его невероятной силой, плечом высаживал заклинившие двери или расчищал завалы, которые преграждали им путь. Хром и Март, действуя слаженно, прикрывали группу от падающих обломков, их Фальшионы вспыхивали, разрубая камни прежде, чем те успевали причинить вред. Сигурд, с его рыцарской выучкой, страховал Коррин и Азуру, его спокойствие и уверенность передавались им. Наконец, преодолев последний коридор, окутанный пылью и дымом, они вырвались наружу, на одну из внешних террас дворца, которая, казалось, чудом уцелела. За их спинами раздался оглушительный грохот — часть крыла здания, где находилось хранилище, обрушилась окончательно, поднимая в ночное небо гигантское облако пыли. Герои остановились, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Вокруг была ночь, прохладный ветер Ноксуса трепал их волосы, а вдали виднелись огни города, такого далёкого и не ведающего о только что произошедшей битве титанов. Опасность миновала, по крайней мере, на данный момент. Коррин оперлась о парапет, чувствуя, как её покидают силы. Но это была приятная усталость — усталость воина, выстоявшего в неравной битве. Она посмотрела на четырёх мужчин, стоявших рядом с ней. Четыре легенды, пришедшие из ниоткуда и спасшие её. — Я… я не знаю, как вас благодарить, — её голос был хриплым, но искренним. Она попыталась поклониться, но ноги едва её держали. — Вы спасли меня… спасли всех нас от такой тьмы… Март подошел к ней, на его благородном лице играла мягкая ободряющая улыбка. — Мы пришли на зов, Принцесса Коррин. Тьма, подобная той, с которой вы сражались, угрожает не одному миру, и долг каждого, кто несёт в сердце свет, — противостоять ей. Я Март, принц Алтеи. Для меня было честью сражаться рядом с вами. Ваша отвага и сила духа достойны восхищения. Сигурд, высокий и статный, склонил голову в знак уважения. — Моё имя Сигурд, я из дома Чалфи. Я присоединяюсь к словам принца Марта. Вы проявили невероятное мужество. Рад, что мы успели вовремя и смогли оказать помощь. Айк, скрестив руки на своей могучей груди, хмыкнул, но в его суровых глазах читалось уважение. — Айк. Просто Айк. Не люблю всех этих церемоний. Главное — работа сделана, и эта зубастая тварь больше никого не побеспокоит. Хотя, признаюсь, пришлось повозиться посильнее, чем с некоторыми другими «дракончиками» на моём веку. Хром широко и дружелюбно улыбнулся, его синие глаза светились искренней теплотой. — Я Хром, принц королевства Илисс. Для меня честь познакомиться с вами, Принцесса Коррин, и со всеми вами, доблестные воины. Мы всегда готовы прийти на помощь тем, кто сражается за правое дело и защищает своих близких. И вы, Принцесса, показали себя как истинный герой. Коррин слушала их, и её сердце наполнялось благодарностью и каким-то новым, ещё не знакомым чувством — чувством принадлежности к чему-то большему, к этому невероятному братству героев, перешагнувшему границы миров. Азура стояла рядом, её лицо было спокойным, но в глазах отражался свет звёзд, словно она знала об этих воинах больше, чем говорила. — Я Коррин, — тихо сказала она, но теперь в её голосе звучала новая уверенность. — Принцесса… Хошидо и Нора. И я безмерно благодарна вам за вашу помощь. Без вас… я бы не справилась. Наступила тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Они стояли на разрушенной террасе, пятеро героев из разных миров, объединённые только что пережитой битвой и общей победой над злом. Впереди их ждала неизвестность — Гарон всё ещё был где-то там, наверху, со своими приспешниками, и война не была окончена. Но сейчас, в этот краткий миг передышки, они чувствовали не только усталость, но и надежду. Надежду на то, что вместе они смогут изменить судьбу этого мира. Невероятный союз был заключён не словами, а общей битвой и пролитой кровью. И он обещал стать силой, способной противостоять любой тьме. Пока Коррин, Азура и легендарные герои приходили в себя на полуразрушенной террасе, внизу, во внутреннем дворе дворца «Нора-Индастриз», который теперь больше походил на поле битвы, разворачивалась финальная сцена падения тирана. Преображённый Гарон, лишённый поддержки Анакоса после поражения его аватара в хранилище и столкнувшийся с объединённой яростью своих детей и хошиданских наследников, был сломлен. Его чудовищная форма исчезла, оставив после себя лишь израненного, обессилевшего старика в изодранных остатках королевских одежд. Рёма и Ксандер, чьи клинки Райдзинто и Зигфрид всё ещё хранили отблески недавней битвы, стояли над ним, не давая подняться. Лео, Хинока, Такуми и Элиза, окружившие его, смотрели на поверженного короля с выражением, в котором смешались усталость, боль и мрачное удовлетворение. Вперёд шагнула Камилла. Её безупречное боевое платье было испачкано пылью и копотью, несколько прядей лавандовых волос выбились из причёски, но в её глазах горел холодный неумолимый огонь. Она подошла к отцу, который пытался приподняться на локтях, всё ещё бормоча проклятия. Одним резким выверенным движением Камилла ударила его сапогом по руке, заставив снова упасть на спину, а затем наступила ему на грудь своим изящным, но острым каблуком, с силой вдавив его в холодные камни двора. Гарон захрипел от боли и унижения, его лицо исказилось от бессильной ярости. — Ты… ничтожество… — прошипел он, глядя на дочь. — Предательница… Камилла даже не удостоила его взглядом. Её глаза искали другую фигуру. Она подняла голову и посмотрела наверх, на террасу, где стояла Коррин, окружённая своими новыми сияющими союзниками. Увидев, что Коррин смотрит на неё, Камилла позволила себе слабую, немного печальную, но полную нежности улыбку. — Колли, моя милая, — голос Камиллы, усиленный какой-то внутренней силой, донёсся до Коррин, несмотря на расстояние и шум ветра, гулявшего по руинам. — Этот… монстр… больше не причинит тебе вреда. И никому другому. Она чуть сильнее надавила каблуком на грудь Гарона, и тот издал сдавленный стон. — Скажи мне, сестрёнка, — продолжала Камилла, её взгляд не отрывался от Коррин, и в нём читалась не только любовь, но и ожидание. — На сколько вечностей мы должны лишить этого тирана свободы? На сколько кругов ада обречь его душу за все те страдания, что он принёс тебе, нашей семье, двум нашим королевствам? Твоё слово — закон, Колли. Ты — Принцесса Судьбы. Тебе решать. Воцарилась тишина. Все взгляды — хошиданцев, норианцев, легендарных героев и даже поверженного Гарона — были устремлены на Коррин. На её плечи, ещё не окрепшие после битвы с аватаром Анакоса, легла вся тяжесть этого решения. Судьба человека, который был её тюремщиком, мучителем, но которого она когда-то, пусть и по принуждению, называла отцом, теперь была в её руках. Коррин смотрела вниз, на распростёртого Гарона, на Камиллу, стоящую над ним как ангел мщения с лицом Мадонны. Она видела рядом с Камиллой своих братьев и сестёр из Нора — Ксандера, такого же мрачного и раздираемого внутренними противоречиями, как и всегда, но сделавшего свой выбор; Лео, чья обычная язвительность сменилась серьёзной сосредоточенностью; Элизу, всё ещё испуганную, но с гордо поднятой головой. И она видела своих хошиданских братьев и сестру — Рёму, Хиноку, Такуми, Сакуру — чьи лица выражали смесь усталости, боли за прошлое и надежды на будущее. А рядом с ней стояли они — Март, Сигурд, Айк, Хром, Азура. Герои, пришедшие из других миров, чтобы помочь ей. Их взгляды были спокойны и выжидательны. Что она должна была сказать? Жаждала ли она мести? После всего, что Гарон сделал с ней, с её матерью, с её двумя семьями? Или… или было что-то важнее мести? Ветер трепал её платиновые волосы. Огненная Эмблема на её руке слабо пульсировала, словно ожидая её решения. Решения, которое определит не только судьбу Гарона, но и её собственную. Решения, которое покажет, какой путь она выберет как Принцесса Судьбы. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Мир замер в ожидании её слова.

***

5 лет спустя

Прошли годы. Многое изменилось. Мир, едва не рухнувший в пропасть тьмы, медленно исцелялся. Хрупкий союз, рождённый в огне битвы, креп, превращаясь в основу нового, более справедливого порядка. Руины дворца Нора были разобраны, а на их месте раскинулся парк, символизирующий мир и обновление. Хошидо и Нор, два извечных врага, учились жить не просто в мире, а в дружбе, связанные общей трагедией и общей надеждой. Легендарные герои из других миров давно вернулись в свои времена, оставив после себя память о невероятном союзе и веру в то, что свет всегда найдёт дорогу. А Коррин… Принцесса Судьбы нашла своё простое тихое счастье. Сегодняшний день ничем не отличался от других. Солнечные лучи играли на чистой кухонной утвари. Коррин, смахнув со лба выбившуюся платиновую прядь, заканчивала мыть посуду после завтрака. Из детской комнаты доносились какие-то сосредоточенные сопения и шарканье. — Кана, солнышко! — крикнула она, её голос был полон материнской нежности. — Ты сделал уроки, которые мы вчера разбирали? Скоро придёт дядя Лео, обещал показать тебе новые «фокусы» с его компьютером! Ответа не последовало. Лишь очередное сосредоточенное пыхтение. Коррин улыбнулась, вытерла руки и пошла проверить своего маленького непоседу. Её сын, Кана, был точной копией своего истинного деда, Анана, в его человеческом облике — темноволосый, с глазами цвета грозового неба, в которых уже сейчас плясали искорки любопытства и какой-то древней мудрости. Но характер у него был мамин — добрый, немного наивный и невероятно любящий. Заглянув в детскую, Коррин на мгновение замерла. А затем по её щекам покатились слёзы. Тихие светлые слезы, в которых смешались и печаль, и радость, и безграничная нежность. Кана, её маленький Кана стоял у стены, высунув от усердия кончик языка, и разноцветными восковыми мелками увлечённо рисовал прямо на светлых обоях. Он изображал огромное синее море, в котором плавали причудливые рыбки всех цветов радуги, а над волнами летели чайки. Мелки. Стены. Рисунок. Память мгновенно унесла Коррин в её собственное далёкое, почти стёршееся детство. В ту комнату, залитую солнечным светом, где она, такая же маленькая, сидела на полу рядом с мамой, Микото, и они вместе рисовали… гнездо ласточек. Символ дома, семьи, любви. Коррин тихо, чтобы не спугнуть вдохновение сына, подошла и опустилась на пол рядом с ним. Она не стала его ругать за изрисованные обои. Она просто смотрела, как его маленькая ручка уверенно выводит линии, как он сосредоточенно подбирает цвета, и слёзы продолжали течь по её лицу. Но это были хорошие слёзы. Слёзы исцеления. Кана, почувствовав её присутствие, обернулся. Увидев слёзы на глазах матери, он немного испугался, его пальчики разжали мелок. — Мама? Ты плачешь? Я… я больше не буду… — пролепетал он, виновато глядя на стену. Коррин мягко улыбнулась сквозь слезы и привлекла его к себе, нежно целуя в макушку. — Нет-нет, моё солнышко, что ты, — прошептала она, её голос дрожал от переполнявших её чувств. — Это очень красивое море. И рыбки у тебя замечательные. Просто… просто мама вспомнила кое-что очень хорошее. Она взяла его маленькую, испачканную мелками ручку в свою. — Знаешь, когда я была такой же маленькой, как ты, моя мама… твоя бабушка Микото… она тоже очень любила рисовать. И мы с ней часто рисовали вместе. Глазки Каны загорелись любопытством. — А что вы рисовали? Коррин посмотрела на яркий рисунок на стене, затем на чистое пространство рядом с ним. — Мы рисовали много всего, — сказала она, её голос был полон тепла. — А хочешь… хочешь, мы сейчас тоже что-нибудь нарисуем вместе? Здесь, рядом с твоим морем? Может быть… маленькое гнездышко для птичек? Чтобы им было где жить, когда они прилетят с твоего моря. Кана восторженно закивал и тут же потянулся за мелками. И вот уже две руки — одна большая и нежная, другая маленькая и нетерпеливая — выводили на стене знакомые очертания. Ветка дерева. Уютное гнёздышко. Две ласточки, склонившиеся над ним. И крошечные клювики птенцов, выглядывающие изнутри. Коррин рисовала, и слёзы продолжали течь, но теперь это были слёзы тихой радости. Круг замкнулся. Любовь её матери, её забота, её уроки — всё это жило теперь в ней, в её сыне, в этом простом рисунке на стене. Холст её собственной судьбы, когда-то такой запутанный и полный боли, теперь был расписан яркими красками любви, мира и счастья. И она знала, что это — самый главный, самый прекрасный рисунок в её жизни. Рисунок, который они будут продолжать рисовать вместе, день за днём, год за годом. Вместе со своей семьей. В мире, за который они так отчаянно сражались. И который они смогли сберечь.

Конец.