Die Verwandlung

начиная с определённой точки, возврат уже невозможен. этой точки надо достичь.

«превращение» кафка

«Корень дикой орхидеи (1 шт.) Мышиные хвосты (3 шт.), разрезанные на 3 части. Вечерняя пыльца мать-и-мачехи (2 щепотки) — вмешивать против часовой стрелки. Кошачьи зубы (4 клыка). Кровь совершающего обряд» Хёнджун проскользила взглядом по истёртой странице ведовской книги, хотя уже давно наизусть выучила каждый ингредиент. С тех самых пор, как эта книга заклинаний и обрядов появилась у порога её хибары на кладбищенском холме — но это слишком необычная история, чтобы о ней умолчать. И начать стоило бы с уродливости Хёнджун. Всю жизнь она страдала от осклабистых насмешек: её отец был бедным гробовщиком, похоронившим собственную жену сразу после рождения дочери. Мать Хёнджун заболела чахоткой ещё во время беременности, а потому судьба могла подарить жизнь лишь одной из них — и выбрала маленькую, тщедушную, бледную, хромоватую Хёнджун с быстро бегающими глазами. Из-за болезненности её так и дразнили — Чума. Некрасивая, тонкогубая и вся сгорбленная в попытке скрыться с глаз долой, Хёнджун не любила никого, кроме молчаливых гранитных друзей вокруг своего косого дома. Отец с утра до ночи чах в мастерской, выстругивая гробы для господ и босяков их города на пяти холмах. Никто не хотел дружить с Хёнджун, обсуждать с ней книжки или звёзды, пока не появилась она. Сущее чудо. Таких людей не могло существовать: гибкие и плавные движения, нежность в оттенке, мягкие волны золотистых волос, лучезарные лисьи глаза и самая светлая и бескорыстная улыбка. Такие люди слишком прекрасны для реального мира. Именно поэтому она не была человеком и появлялась лишь во снах одинокой Хёнджун. Сынмин — так звали очаровательную девушку из сновидений — была сущим ангелом. Её улыбка резала живьём и тут же залечивала все раны, впившиеся уродливыми бороздами в душу Хёнджун. До самого утра Сынмин напевала необыкновенные мелодии, рассказывала невероятные истории, а иногда и танцевала в лунном свете, пока тревога не свернётся калачиком в самом дальнем углу подсознания. Сынмин спасала Хёнджун каждую ночь, даруя успокоение одним своим присутствием. А удавалось ей это по одной простой причине. Она была ведьмой. Сначала Хёнджун ничего о ней не знала, кроме имени, но во время полуночных бесед она старалась по крупицам собирать образ немыслимо прекрасной Сынмин. Та, играя в шарады и загадки, постепенно открывала тайны о себе. Жила она в дремучем лесу к северу от городка Хёнджун, дружила с другими ведьмами, раз в два месяца устраивала шабаши, обожала кошек (и не переносила мышей), взбиралась на макушки деревьев смотреть закат и любила читать детские сказки. Хёнджун не могла не — любоваться, восхищаться, тянуться, влюбляться. С первого появления Сынмин во сне, она как будто ощутила выросшие крылья. Скованные железной цепью. Ведь Сынмин была всего лишь её очаровательной выдумкой. До одной поры. Тогда царил угрюмый, до омерзения солнечный весенний день. Отец, как обычно, заперся в кривобоком амбаре, проедая мозг визгом ржавой пилы и плачем древесины. Хёнджун ютилась на узком подоконнике, вымещая всю злость и обиду на одноклассников — «Чума! Чума идёт! Прячьтесь, она заразная!» — на бледнокожем листе бумаги. Чёрные каракули хотя бы немного забирали клокочущую печаль Хёнджун. В доме на кладбищенском холме сыро пахло пылью, отравой для крыс и дырявыми от моли занавесками. Солнце насмешливо корчило рожи в прижатое к костлявому плечу окно. Хёнджун пыхтела от досады и ненависти к: весне, радости, солнцу, городу, тупицам из школы… Внезапно прямо над ухом раздался цокот стекла, словно в него прилетел камень. Хёнджун вскинула лохматую голову, готовясь растерзать очередных шутников, но за окном стояла… — Сынмин?! — поражённое восклицание сотрясло дряхлые стены. Истинно так — за окном стояла Сынмин. Волны золотистых волос развевались на свежем ветре, лисьи глаза лучезарно улыбались, оборки белого платья трепетали в свете солнца. Сынмин казалась выпорхнувшей из сна волшебной бабочкой. Чуть ли не размазав острый нос о стекло, Хёнджун вжалась в окно: — Сынмин, это ты? Та резво подмигнула и приложила тонкий палец к губам, растянутым в милейшей ухмылке из всех существующих. Вскочив, Хёнджун чуть не запуталась в старой занавеске и босая выпала в объятия улицы. Но снаружи уже никого не было. Оббежав весь дом по кругу несколько раз, Хёнджун не нашла ни намёка на присутствие Сынмин. Она даже заглянула в мастерскую отца и пробежалась меж молчаливых рядов могил, но прекрасная ведьма словно испарилась. Разочарованно вздохнув, Хёнджун вернулась в дом — и обнаружила набор с яркими красками на подоконнике. Всё-таки Сынмин действительно заглядывала.

***

С той (недо)встречи прошла пара месяцев. Сынмин неизменно прокрадывалась во сны, полунамёками говорила о своём загадочном появлении на кладбищенском холме и всё лукаво улыбалась. Хёнджун же каждый день пользовалась её подарком — и на мятых, серых страницах её альбома расцветали портреты Сынмин. Вполоборота, задумчивые, по плечи, в полный рост, сияющие ухмылкой или в вихре магического потока — рисунки сильно отличались друг от друга. Как и все неисчисляемые ипостаси Сынмин. Жизнь Хёнджун, как и её убогий альбомчик, заиграла яркими красками вместе с Сынмин. Но она всё ещё была эфемерна. Недосягаема. Запредельно далека. Отпечатывая в памяти утончённые черты, Хёнджун с ужасом осознавала, что простых снов ей не хватало. Хотелось вживую. Хотелось — хоть мельком, вскользь, едва-едва — коснуться. Но такой возможности не было, Хёнджун прекрасно понимала: Сынмин либо всё-таки была плодом её исколотой памяти, либо ведьме запрещалось встречаться с обыкновенным человеческим отродьем. Иногда Хёнджун решалась позвать её к себе, но Сынмин юрко увиливала, смущала репликами вроде: «я и так поселилась в твоих снах, хочешь меня и на кухне видеть?». Хёнджун мучительно хотела ответить — «да». Но она молчала. Набивала тонкогубый рот осколками правды — и молчала. Сынмин была искусной артисткой, потому что не заметить влюблённые взгляды Хёнджун, изрезанные тайной, не представлялось возможным. Зачаровывая трепетом воздушных складок белого платья, Сынмин плясала на останках здравомыслия Хёнджун и увлекала её фантазии дальше и дальше от жестокой реальности. Лучшей колыбельной для неё был звенящий голос с нотками хитрости и ласки. Так вот, с той (недо)встречи прошла пара месяцев, а на пороге гробовщиковской лачуги появилась книга. Толстенная, тяжёлая, в кожаном коричневом переплёте с золочёными буквами на обложке: «Книга заклинаний и обрядов. Ведовское пособие для начинающих ведьм». Возвращаясь из школы унылой, Хёнджун сначала рассердилась из-за неожиданного подарка, но как только вчиталась в название — поняла, что Сынмин снова заходила. И оставила недвусмысленный намёк в виде засушенной ромашки, заложенной на странице с обрядом по обращению в ведьму. И сейчас — в это самое мгновение, когда мы впервые заглянули в пыльную кухню (коммуну для крыс и тараканов) домика на кладбищенском холме — Хёнджун как раз исполняла этот обряд. Покатую столешницу проминал котёл, напоенный водой из ближайшего колодца. Ингредиенты — странные и даже жутковатые — толкались по мешочкам. Переминаясь с ноги на ногу, Хёнджун всё вчитывалась в заученные строки и не решалась начать. Но по небу карабкалась полная луна. Нужно было успеть до того, как она войдёт в зенит. И вздохнув, Хёнджун всё же взяла в руки себя и корень орхидеи, кинула в тёмную от мрака кухни воду и вздрогнула от плеска. Следом, по рецепту, канули мышиные хвосты (разрезанные на три части!), пыльца (ну и намучилась она её собирать) и кошачьи клыки (пришлось раскапывать могилу небезызвестного кота королевской фрейлины). После этого Хёнджун поставила котёл на огонь, ожидая, когда дурно пахнущая жижа закипит, чтобы добавить финальный элемент. Собственную кровь. В болотистых пузырях искажённое, и так уродливое отражение Хёнджун устраивало макабрические пляски. Рассыпаясь на осколки, крючковатый нос и потёртый фарфор кожи трещали по швам и тонули в бездне варева. Когда шум кипения напомнил шквал урагана, в тонкозапястную руку врос нож. Лезвие — мутное, кривое, сточенное — неуверенно прижалось к левой ладони. Зажмурившись до искр, Хёнджун обожгла кожу порезом. Прямо — в мякоть. Грязно-багровые капли омертвело и густо стекали в жерло котла. С шипением расшибались о волдыри варева. Ладонь словно воспламенилась, и кровь шрамировала струями покойничью кожу. Боясь открыть глаза, Хёнджун терпела, вслушивалась в кипение и продолжала томить порезанную руку в чаду зелья. Минуты перетекали подобно мерзким и вязким каплям. Пухлобокая луна кралась к сердцевине молчаливого неба. Заставив себя двинуться и распахнуть веки, ослабшими руками Хёнджун сняла котёл с огня. Смрадная жижа шумно плескалась. Каждое мгновение ожидания вонзалось в загривок вольчими клыками оборотня-душегуба. Ночь мертвела. Наконец варево немного остыло, и Хёнджун смогла, содрогаясь от гнилого вкуса, выпить целый стакан. А после — сбивчивым шёпотом прочитать заклинание, вытатуированное на страницах обрядной книги. Слова путались в полупрозрачную шаль лунных отблесков, вмерзали в полурассохшиеся стены и драли горло вслед за отвратительным зельем. Дочитав — обессилела. Грохнулась на колени. Хёнджун казалось: она вот-вот совсем, бесповоротно, начисто умрёт. Какая Сынмин злая шутница — как и все ведьмы, впрочем. Эти её золотые волны волос, нежные руки, проницательные глаза — всё, всё от лукавого… а подарки нужны были, чтобы заманить глупую серую мышь в ловушку… да, точно… и розовые губы будут оглушительно над ней смеяться… а вот и эта мягкогубая улыбка… Пожалуй, Хёнджун бредила. Над ней склонился дьявольски красивый ангел — аккуратный нос, трогательные ресницы и чуткие касания. Сынмин. Игра отражений и лунных бликов обволакивала тяжёлое, смердящее тело Хёнджун, убаюкивала… — Всё хорошо, милая, так и должно быть, — утешал хрустальный голос сверху. Смешная игра отражений, да, и ничего более… — Пока тебе плохо, но скоро ты освоишься, — продолжал увещевать призрак Сынмин. Вдруг пламенеющий лоб Хёнджун, распятой бредом, ощутил мягкий поцелуй. Пьяная улыбка искривила уродливое лицо. — Какая же ты красивая, — Сынмин улыбнулась и уложила чугунную голову на свои колени. — Нет… — промямлила Хёнджун и протянула окровавленную ладонь к розовеющей щеке, — ты, ты, ты красивая. Кисть аккуратно перехватили. Одним ласковым прикосновением Сынмин очистила кожу от кровавого месива и залечила порез до едва видного шрама. — Вот так лучше, — довольно сощурилась она. — Пойдём со мной? Каждое движение, слово, обращение чудилось теперь беспрекословно реальным. Хёнджун канула в затейливую игру подсознания. Или Сынмин и вправду пришла за ней? — Куда угодно, — слабо кивнула Хёнджун, прижавшись губами к костяшкам утончённой руки. Через время она поднялась на ноги — легко, совсем невесомо, будто от неё осталась лишь безгрешная душа. Пальцы Сынмин плотно влились в её. Кособокая лачуга утонула в беспристрастном плаче луны, упавшей в зенит бездонного ночного неба. Остались только портреты красками и трепетные взгляды лисьих глаз.