Только Мы

Скрежет камня по металлу затачиваемого им клинка наполнил воздух, окровавленная тряпка, которой он очистил его до того, лежала на булыжнике рядом. Куруфин закончил с собственной подготовкой многим раньше. Он сидел на валуне напротив неподвижно, его взгляд был прикован к суетам в лагере далеко ниже их. Собираются, чтобы снова двинуться. Тьфу. Келегорм поморщил нос при мысли. Нарготронд. Просто кошмарная идея. — Мы все еще можем двинуть на восток, под Дориатом, в Оссирианд или Таргелион. Куруфин рассмеялся. Звук был натужным от боли, перевязь стягивала нижнюю часть его шеи. Мерзкая рана от удачливого орка. — С такими припасами? С такой армией? Мы не можем себе позволить месяцы обхода югом… — Уж лучше, чем месяцы, нет, годы, которые придется провести с Арафинвионами, — усмехнулся он. Он все еще не мог примириться с принятым раньше, днем, решением, даже если он и был в меньшинстве со своим мнением. Были причины, по которым политикой занимался Куруфин, но это… это ощущалось топором, нависшим над их головами. Заверения Ородрета делали все только хуже. — Ты правда думаешь, что они позволят нам уйти из их драгоценного тайного городка, когда мы восстановим силы? — Они позволяли торговцам спокойно ходить туда и обратно. Все будет в порядке, — Куруфин махнул ему рукой, даже не глянув. Келегорм закатил глаза, его слова теперь звучали еще более раздраженно. Худшим состоянием Куруфина была полная уверенность. — Торговцы от других, не от нас. Финрод, может, и всепрощающ, но он не станет доверять нам настолько, чтобы позволять свободно приходить и уходить. — Ты предпочтешь кидаться на Врага до тех пор, пока нас всех не перережут? — Куруфин поднял взгляд на него всего на секунду, и выглядел он раздраженным, — пока мы, может, и отбиваемся, но мы не продержимся долго с такими потерями. Мы потеряли Перевал, у нас не вышло прикрыть Химринг, а теперь мы потеряли еще и барлоговы Долины. Отступление — единственный возможный вариант. — Но в нору в камнях, чтобы залезть туда и сидеть с ними? Прятаться, пока не сдохнем? — омерзение пропитало его тон и он тряхнул головой, прижимая лезвие клинка крепче, чем требовалось бы. — Увидишь, они развернут нас в последнюю минуту и будут смеяться, наблюдая, как мы гибнем. Куруфин полностью развернулся к нему. Он прижал колено к груди, наклоняясь вперед и изучая Келегорма своими слишком уж умными глазами. Оранжевые отсветы заката играли на его волосах. — Что на тебя нашло? Они все еще наша родня, несмотря на все разногласия. Они не будут настолько недоброжелательны. — А ты слишком хорошо о них думаешь. Все, что мы от них получали — пустые слова, обещания поддержки, перестающие иметь значение, стоит только опасности замаячить на горизонте, тогда они просто сбегают по своим спрятанным королевствам и под юбку к Тинголу. Они бросили нас держать оборону и страдать, пока сами богатели в своих городах. — По крайней мере, они пытались. Тол-Сирион- — …Ах, да, потому что Ородрет, — Тьелко махнул рукой, проводя ею над лагерем, наглядно показывая, через что они прошли, спасая Ородрета, — был так полезен. Всего один из нас смог бы удержать такой форпост, затратив вполовину меньше усилий, и даже так вышло бы лучше. Куруфин поморщился, однако признал его правоту в этом. Келегорм продолжил тираду, не ослабляя напора. — Нолофинвионы хотя бы пытались отстоять север вместе с нами. Они все еще держат часть обороны. Но Арафинвионы? Это все, на что они способны. И ты думаешь, приползти к Финроду правда поможет? — Я верю, что родство будет достаточным аргументом к предотвращению плохого поведения. Финрод всегда был чувствителен, когда дело касалось старых добрых дней, и он никогда не рискнет снова пролить эльфийскую кровь. Это разорвало бы его связи с Дориатом. Не рискнет снова пролить эльфийскую кровь. Слова эхом разносились в голове, воспоминания о Клятве и Алквалондэ внезапно встали перед глазами, и его сердце падало все ниже, пока неприятное подозрение созревало в его сознании. Нет, они бы не стали. Многие не стали бы. Но у его брата не было бы такой роскоши, встань любой эльфийский родственник у них на пути снова, и если Куруфин настолько яростно поддерживает их.. Келегорм со смертельной серьезностью глянул брату в глаза. — А ты? Куруфин моргнул. — Прошу прощения? — Ты бы рискнул пролить их кровь? Ты бы убил наших кузенов, если бы они удерживали нас от исполнения Клятвы? Куруфин рассмеялся, сместив вес и отведя взгляд в сторону. Он никогда не слышал чего-то настолько фальшивого от его настолько идеального братца-лжеца. — Они бы ни за что не стали. — Но ты убил бы? — Келегорм настаивал, подталкиваемый инстинктом, имени которому у него не было. Ему было нужно подтверждение, что Куруфин все еще с ним. Нужда знать это — как дергающаяся привязь на его фэа, он не мог думать ни о чем другом. — Если они запрут нас, когда раздастся зов Маэдроса, если мы получим преимущество над ними, которое им не понравится, если кто-то другой доберется до Сильмариллей первее и получит их защиту? Ты станешь противостоять им? Куруфин покачал головой. — Нам никогда не придется, Тьелко. Они же знают. Могут держать на нас обиду, но они знают, в чем мы поклялись и почему. Они не встанут у нас на пути. Отстранение. Отрицание. Он избегал вопроса. Келегорм ковырнул землю, сбросив мелкие камешки с валуна. Злость росла вместе с тем, как Куруфин отстранялся от него, как настаивал, что все будет в порядке, вместо того, чтобы прислушаться к тому, что он говорил. И говорил он теперь резко, раздражение и больное ощущение страха толкали его сделать что угодно, все, чтобы заставить Куруфина слушать. Это значило больше, чем его спокойствие. — А я бы убил. Куруфин взглянул на него расширившимися глазами, и Келегорм оскалился. Слова вырывались чуть быстрее. Жестче. Чем дольше он думал, тем сильнее закипала его кровь, тянула непреодолимая сила, требовавшая от него этого. Куруфин должен согласиться с ним. Куруфин всегда соглашался с ним во всем, что действительно имело значение. Он выступал за Клятву настолько же решительно. Это не могло стать тем, что разобьет их согласние. Только не Арафинвионы. Он просто не может быть неправ здесь. Он докажет это, даже если ему клещами придется вытаскивать признание в этом из Куруфина. — Я бы сделал это с огромной радостью, окрашивая их прелестные норки-укрытия в красный кровью тех, кто посмеет встать у нас на пути. Показал бы им, что произойдет, если они решат вмешаться. Кровь отлила от лица его брата, стоило ему начать говорить. Куруфину было плохо. Он знал, как он выглядел в таком состоянии. Куруфина рвало каждый раз, как он вспоминал Алквалондэ в течение года. Слишком мягкий. Быть может, даже достаточно мягкий, чтобы отступить, когда нужно сражаться, заставить их относиться к нему тоже как к врагу. Рука Келегорма сжалась в кулак. — Это не смешно, Тьелкормо. — А я и не шучу, — он отложил клинок в сторону и наклонился вперед, вторгаясь в пространство Куруфина. Слова вырывались из него со смертельной серьезностью. Было ощущение, словно над ним взял верх некий инстинкт, страх зарывался в его сердце и давал ему волю причинять, причинять и причинять боль, пока его кровь не запоет от восторга, и Куруфин был его единственной целью. И, о, он знал, как сделать Куруфину больно. Он знал все, что заставляло его брата вздрогнуть, приятно ли или нет, каждое его развратное желание, которое он когда-либо пытался спрятать. Куруфин снова покачал головой, теперь чуть быстрее. Менее контролируемо. Он выглядел колеблющимся. Он попытался отклониться назад, подальше от Келегорма, но Келегорм крепко ухватил его за запястье. Небеса горели кроваво-красным, когда солнце опустилось еще ниже.. Ладно. Хорошо. Кровь грохотала в ушах, его вело от силы гнева. От потребности выместить его, переложить стыд и ужас одиночества в этом на кого-то другого. — Я бы убил их всех. Их кровь бы лилась по полу уже при малейшей попытке преградить нам путь, я бы заставил их молить о пощаде, смеялся бы над тем, как у них не выходило бы защитить то, что они так берегут. Это было бы весело. Куруфин попытался вырвать запястье, но Келегорм дернул его к себе. Куруфин вскрикнул от боли — это движение задело его раненый бок, но он пропустил это мимо ушей, хватая другое его плечо, чтобы удержать рядом. Его дыхание видимыми клубами пара на холодном воздухе касалось лица брата, когда он говорил. — А потом я бы выебал тебя прямо там. Куруфин замер. Он медленно качнул головой, раскрывая рот для того, чтобы высказать бесчисленные красноречивые отрицания, но ему не дали возможности. Келегорм поцеловал его. Куруфин резко сжал челюсти, сильно укусив его нижнюю губу, и Келегорм застонал. Он мог ощущать, как Куруфин поморщился, но это не остановило его от того чтобы прижаться к нему всем телом, когда он разорвал поцелуй. — Ты мерзкий, — тут же огрызнулся Куруфин и поднял свободную руку, чтобы утереть кровь с губ, а Келегорм засмеялся. Он больше не думал, что говорит. — Ты не настолько скрытен, насколько думаешь, братец, лапаешь меня каждый раз, когда я возвращаюсь к тебе с битвы. Куруфин пялился на него так, словно впервые видел. — Есть разница. Как и для кого угодно, потому что убивать других эльдар, наших родичей — это совсем иное, чем убивать орков. Это было бы отвратительно и неправильно. Сказанное ударило его как коленом в живот. Смех Келегорма был острым, полный жестокости, которая редко была обращена на Куруфина. Отвратительно и неправильно, да? Хорошо. Он докажет, что Куруфин такой же и решит этим их маленькую арафинвионскую проблему. Куруфин ни за что не позволит себе путаться с ними, если ему будет мешать чувство вины. Он будет держаться тех, кто поймет его, таких, как Келегорм. — Тебе станет плевать, как только волнение охоты охватит тебя, — он отмахнулся, отпуская плечо Куруфина, чтобы провести пальцами по его прекрасным чёрным волосам, — в конце концов, в Алквалондэ же стало. Куруфин дернулся, словно его ударили. Келегорм не закончил. — Но этого же не произойдет теперь, да? Если ты так уверен, что им можно доверять и нам никогда не придется сражаться, что плохого в том, чтобы немного отпустить себя? — он крепко натянул волосы Куруфина, проводя языком по его уху к кончику. Курво вздрогнул, прижатый к нему, — никому же не нужно этого знать. — Я не хо… — Келегорм укусил его за кончик уха, и Куруфин вскрикнул, слова прерваны на полпути. Что бы онини говорил, но возбуждение ощутимо окрасило его слова. Келегорм провел языком кругом укуса, а после пососал его. Куруфин вздрогнул, высокие вздохи покидали его, пока он очень старался не дать Келегорму то, что он хотел. — Я…ммм…я скажу Нельо. Вот это действительно рассмешило Келегорма, заставляя оторваться от его братца, чтобы снова глянуть ему в лицо. — Нет, не скажешь, потому что тогда тебе придется упомянуть и то, что у тебя тоже встал. — Ни за что. Уверенность в голосе Куруфина была прервана вздохом , выпущенным им, когда Тьелко снова потянул его за волосы. Келегорм ухмыльнулся остро и самодовольно, тем образом, какого его друзья научились бояться настолько же сильно насколько и враги. Уверенно. Ему понравится это, и Курво тоже, признал бы от это, или нет, и все будет под контролем. — Спорим? Куруфин недоверчиво глянул на него. Келегорм и не ждал ответа, вместо того преодолев оставшееся небольшое расстояние между ними и разводя его ноги. Обезопасив так себя, он отпустил его запястье и потянулся к краю темно-красной туники. Огибая ранение, он провел ладонью по его талии, подразнивая прикосновением ногтей. — Если я заставлю тебя кончить, — он дотянулся до соска Курво и грубо сжал его, за что был награжден резким вдохом, — ты прислушаешься ко мне, когда мы прибудем в Нарготронд. Если же тебе правда это не понравится, ты можешь оставить при себе свою высокую мораль, а я буду милым и хорошим. Договорились? — Абсолютно точно нет. Келегорм пропустил это мимо ушей. — Просто представь, Курво. Разгар битвы, возбуждение от победы над стоящими соперниками, гордость превосходства. Ты будешь словно глина в моих руках. Келегорм прокрутил сосок Курво между пальцев, пока он не раскраснелся и не растерял свой пыл, а после забрал его рубаху и пососал его. Он вел языком кругами вокруг его напряженного сосца, потирал нежно, дразнил мокрым теплом, пока Курво не издал тихий вздох. Тогда он пососал. Курво покачнулся вперед, прижимаясь грудью ближе к его рту с приглушенным стоном. — Прижать тебя посреди пути к стене и поцеловать тебя, вытереть кровь с рук об твою рубаху, — он бормотал, не имея возможности остановить поток слов, покидающих его рот. Фантазии смешивались со злостью, страхом и отвращением к себе до тех пор, пока он не перестал понимать, приятно ли вообще то, что он говорит, или он полностью потерялся в погоне за контролем. Но он чувствовал, как твердеет его естество, так что, должно быть, это все же как-то влияло, — привести тебя в такой беспорядок, что ты не сможешь отвертеться от реальности того, что мы сделали. Куруфин толкнул его обеими руками, и Тьелко прижал их к его бокам, нажимая на перевязи, пока он не оскалился, заругавшись. Но он прекратил попытки вырваться. Келегорм отпустил его и потянулся рукой ниже, положив ее поверх бугорка члена Курво. — Может, даже остановиться для того, чтобы трахнуть тебя на глазах у тех, кого потом мы убьем. Покажем им напоследок представление. Тебе бы это понравилось, маленькая шлюха. — Ублюдок, — усмехнулся Куруфин, — я не ты. Позабавленный, Тьелко сжал его член и наблюдал, как он морщится от попыток молчать. Он щелкнул языком, издеваясь. — Кажется, тебе это нравится настолько же сильно, насколько и мне. — Мне не… Его голос прервался приглушенным стоном, когда рука Келегорма исчезла из поля зрения и обхватила его член. Он был, к его большом удовольствию, уже наполовину твердым. Не потребуется слишком много усилий. Тьелко склонился ближе и понизил голос до мурчания, позволяя дыханию щекотать нежную кожу уха Курво. — Знаешь, это же будет вина Финдарато. Он постоянно давит не на то. Ты был бы так прекрасно зол на это. Он практически видел это. Капающую с меча Курво кровь, лицо омрачено гневом, когда он кричал бы на их кузена за его преступления. Он бы умолял его передумать поначалу, а после бы прекратил, сурово и жестоко вонзил бы лезвие в сердце златовласки. Он выглядел бы мстительным божеством, майа, не искаженным их Врагом или запутанным Валар. Чем-то идеальным, обреченным, неприкасаемым, и все же таким его. Только его, ибо Курво не пускал никого другого в свою постель со времен рождения его сына. А после он повернул бы голову и уперся тем острым взглядом в Тьелко, и Тьелко бы дал ему то, в чем он так отчаянно нуждался. Настоящий же Куруфин быстро качал головой. Его глаза были широко раскрыты, на мокром месте, его так ощутимо разрывало между смятением и вожделением. Мило. Келегорм царапнул зубами по его уху и выдохнул завершающим выстрелом. — Я бы выебал тебя прямо напротив его трупа, дал бы тебе выпустить все накопленное напряжение. Выражение лица Куруфина странно изменилось. Самоненависть ли? Страх? Ярость? Вожделение? Он быстро моргнул несколько раз, его дыхание тоже ускорилось, и Тьелко провел ногтями по нижней части его члена. Его дыхание превратилось в высокий скулеж вынужденного возбуждения, он полностью был тверд, несмотря на то, что изображал ужас. Он свободно толкнулвся в руку Тьелко, но все еще сохранял проклятый самоконтроль, все еще слишклм собранный, чтобы говорить то, что действительно чувствовал. Курво придется признать это, чтобы вина в нем укрепилась. Ладно. Он вынужден. Слова были выпущены подобно стрелам, направленным в мягкие места вожделения, которые он знал столь хорошо. Фантазии, которые так услаждали его брата, извращенные в этот мрачный ужас желания. Что угодно ради реакции. — Я бы взял тебя посреди коридора, думаю. Может напротив балкона, я слышал, что в дурацких пещерах Финдарато есть нелепые пропасти и внутренние мосты. Приподниму над таким и трахну прямо там. Он сдёрнул штаны Курво до колен и потянулся назад, нащупывая масло, которое использовал для клинка, одновременно с тем расшнуровывая собственные штаны, чтобы высвободить собственный член. Келегорм столкнулся взглядами с Курво, смазывая два пальца, он тонул в надменном возбуждении в глазах брата. Куруфин действительно был прекраснее всего в моменты, когда хочет убить тебя. — Наверное, я зачеркнул бы немного крови из лужи на полу для этого, использовал бы ее, чтобы ты был мокрый и готовый ко мне. Она им точно уже не была бы нужна. Куруфин поморщился, отвращение отразилось на его лице, он все еще упрямо молчал. Но его член предавал его, дернувшись в ответ на слова. Келегорм посмеялся. Он просунул пальцы в зад Курво один за другим, грубо развел их. Курво всегда был таким узким. Он мог бы иметь его каждый день в течение месяца, и все равно в нем не стал бы чувствовать себя свободнее. Он полагал, это потому что у него палка постоянно в заднице. Другой рукой он обхватил член Курво. Твёрдые движения не позволяли ему ослабнуть, несмотря на грубое обращение, дразнящие на конце и размазывающие масло и смазку до самого основания. Куруфин вздрогнул под ним, толкаясь в его руку в одно мгновение , и к его пальцам — в другое. Его лицо вспыхнуло ярким румянцем, он прикусывал губу до тех пор, пока она не закровоточила от силы, с какой он пытался молчать. Келегорм наклонился к нему и втянул прокушенную губу в рот, пососал ее, лаская языком. Он протолкнул третий палец и потер место, до которого не дотягивался раньше, и наконец, наконец-то Курво громко застонал ему в рот. Он согнул пальцы, и Курво ахнул. Вздохи заполнили воздух, когда он сместился к его шее, посасывая и покусывая чувствительное место пол его ухом, пока не стало бы очевидно всем, что они трахались. Курво двинулся вниз, к его пальцам, и Келегорм наградил его еще несколькими поглаживаниями по члену. — Или я мог бы, — он остановился, чтобы вдохнуть, вжимаясь лицом в волосы Курво, — разложить тебя на полу. Вымочить твои волосы их кровью настолько, что тебе потребовалась бы вечность, чтобы смыть ее. Оставить большое чистое пятно на полу, чтобы все, абсолютно все знали, что мы бы сделали. Окрасить твою кожу алым. Курво зажмурился, когда он вытащил пальцы, и двинулся за ними, его ужасно прекрасная смесь злости и отвращения теперь сменилась распутной потребностью. Келегорм упивался им так, словно изнемогал от жажды, видение этого заполняло ту часть его, которая хотела утащить кого-нибудь с собой на дно. Заставит Курво почувствовать себя таким же испорченным, потерянным и запутанным. Он оказался в Курво одним плавным движением. Они оба застонали, масло смягчило трение, а растяжка была достаточной, чтобы быть на грани с болезненной. — Так хорошо, — он простонал, вынимая наполовину и толкаясь снова внутрь. Это, видимо, задело простату Курво, судя по тому, как он заскулил, двинувшись ему навстречу. Курво притянул его ближе, обхватив крепко руками плечи Тьелко, и Тьелко бездыханно засмеялся. — Будет еще— будет еще лучше в пылу и грязи битвы, ощущением того, как они клянут нас из Чертогов, но мы были бы слишком отчаянный, чтобы остановиться. Взял бы тебя как течную суку. Курво всхлипнул, застонал, его самоконтроль наконец рушился на этих словах. Он двигался на члене Тьелко, его собственный истекал смазкой между ними. Он крепко сжался, и Тьелко наградил его еще одним покусыванием на ухе. — Я— будь ты проклят. Тьелко ухмыльнулся, теперь его черед наполниться кислым ядом самоненависти. — Мы уже, можно и насладиться этим. Куруфин приник к его груди. Тьелко не дал ему спрятать лицо. Он подцепил его подбородок и задрал его голову, целуя так, как не целовал веками. Он выливал весь свой гнев, страх, самоненавись в него, втягивая брата за собой. Как всегда тянул его за собой. Они разорвали поцелуй и он прижал их лбы другие другу, глубоко вбиваясь, пока его яйца не начали шлепать по заду брата и стало невозможно просунуть и пальца между их тазами. Этого было недостаточно. Этого никогда не было достаточно, чтобы заполнить зияющую в его груди дыру, но становилось лучше, когда он видел, что Курво тоже ломается. Боль в руке лучше, чем отстраненность. — Тьел— Тьелко, пожалуйста, — простонал Курво. Наконец, наконец, Тьелко улыбнулся. Победа позволила ему быть мягче. — Вот так, — пробормотал он, — спасибо. Он обводил большим пальцем головку члена Курво, поглаживая, поворачивая запястье в мгновения, когда толкался в него. Курво прикусил ткань на его плече. Его брат кончил с цепочкой приглушенных ругательств, несомненно, невероятно лицемерными, и Тьелко погладил его по боку, отвлекая, успокаивая. Тьелко застонал от внезапной плотности и кончил следом несколькими секундами позже, вталкиваясь короткими неустойчивыми движениями. Семя пролилось на его штаны, когда он вытащил, но его это не волновало, когда он сел на камень, утягивая Курво с собой. Курво глядел вверх, на потемневшее небо несколько минут. А потом посмеялся. В этом не было и толики забавы. — Каждый раз, когда я думаю, что мы дошли до грани, ты откапываешь новые, еще развращеннее. Тьелко коротко вздрогнул, пробирающий до костей холод оседал в нем теперь, когда отступило удовольствие. Он понял, что сделал бы это снова. Он бы давил, спорил бы со всем, что скажет Курво, только бы сохранить их такими, какие они есть, подальше от ссоры серьезнее, чем небольшие пререкания. Отделенность от влияния других поглотила их. Может быть, Нарготронд бы был и неплохой идеей.