Записки душегуба

Дождь хлестал по окнам, когда я ворвался в наш дом, пахнущий старым деревом и ее духами — горьковатыми, как полынь. Ума влетела в мои объятия, словно птица, сорвавшаяся с цепи. Ее пальцы впились в спину, ногти оставили красные полосы даже через ткань рваной рубахи. — "Джеймс…" — ее голос дрожал, смешиваясь с громом за стенами. Я прижал ее к себе, вдыхая запах ее кожи, соленый от слез. "Донорёныш…" — прошептал, целуя макушку. Она засмеялась, но смех сорвался в рыдание. — "То есть, ты сбежал?" — ее пальцы скользнули под мою одежду, обжигая холодными кончиками. Я не ответил сразу. Вместо этого приподнял ее, заставив обвить меня ногами, и прижал к стене. "Да." — просто сказал, пока ее губы искали мои. Полгода копания под стенами, полгода грязи, крови и страха — все это исчезло в одно мгновение. Ее тело прижалось ко мне, горячее и требовательное. — "Они будут искать тебя…" — прошептала она, но ее бедра уже двигались в такт моим. Я заглушил ее поцелуем. "Пусть ищут." Дождь бил в стекла, а мы — друг в друга, будто пытаясь стереть эти месяцы разлуки за одну ночь. Дождь не утихал, его стук сливался с нашими дыханиями, тяжелыми и прерывистыми. Ума прижалась ко мне так плотно, будто хотела стать частью моего тела. Ее руки скользили по моей спине, оставляя следы, которые я чувствовал даже сквозь адреналин. — "Ты знаешь, что это безумие?" — ее губы коснулись моего уха, горячий шепот смешивался с гулом грозы. Я не ответил. Какое право она имела говорить мне о безумии, когда сама обвивала меня ногами так, словно боялась, что я исчезну? Ее бедра прижались ко мне, и я почувствовал, как ее тело дрожит — не от страха, от чего-то другого. — "Все безумие ради тебя," — выдохнул я, сжимая ее в объятиях так, будто хотел раздавить. Она засмеялась, но смех перешел в стон, когда мои пальцы впились в ее кожу. Мы бились друг о друга, как стихия, которая обрушилась на этот дом. Ее ногти впились мне в плечи, и я почувствовал, как горячая кровь капнула на кожу. — "Ты знаешь, что они тебя убьют, если найдут," — прошептала она, но ее бедра двигались быстрее, требуя большего. — "Пусть попробуют," — прошипел я, кусая ее шею, оставляя след, который она не сможет скрыть. Она закричала, но крик заглушил гром, разорвавший небо. Мы падали в этот хаос, как будто больше не было ничего — ни стен, которые я копал, ни мира, который нас разделял. Ее пальцы вцепились в мои волосы, тянули меня к себе, и я подчинился. Мы были огнем и дождем, разрушающими все на своем пути. — "Не отпускай меня," — прошептала она, и я почувствовал, как ее слезы смешались с дождем на моем лице. Я не отпущу. Никогда. Гром грохотал, как пушечные залпы, а мы с Умой кружились в этом безумном танце, где границы между болью и наслаждением стирались. Ее тело извивалось под моими руками, словно пытаясь вырваться, но каждый ее жест лишь прижимал нас ближе. — "Ты же знаешь, что мы сгорим…" — ее голос дрожал, но не от страха, а от того, как мои пальцы скользили по ее ребрам, оставляя на влажной коже алые полосы. Я прикусил ее нижнюю губу, чувствуя, как она вздрагивает. — "Пусть горим." Ее смех превратился в стон, когда я впился зубами в ее плечо, а ее ногти в ответ вонзились мне в спину, будто когти разъяренной кошки. Дождь лился по нам, смывая кровь, пот и что-то еще — что-то, что делало этот момент запретным. — "Они уже идут…" — прошептала она, но ее бедра приподнялись, прижимаясь ко мне с новой силой. Я усмехнулся. — "Пусть видят." Ее пальцы вцепились в мои волосы, резко запрокидывая мою голову назад. В ее глазах горел огонь — не страх, не раскаяние, а дикая, ненасытная жажда. — "Ты чертов одержимый…" Я не стал спорить. Вместо этого схватил ее за бедра и перевернул, прижав к холодной стене. Дождь стекал по ее спине, а мои губы следовали за каплями, оставляя на ее коже горячие поцелуи. — "А ты — моя погибель." Она застонала, когда мои руки обхватили ее шею, не сдавливая, но напоминая, кто здесь главный. — "Значит, мы обречены?" Я прижался губами к ее уху. — "С самого начала." И тогда она рассмеялась — хрипло, безумно, будто и правда готовая сгореть. А я лишь притянул ее ближе, потому что в этом аду не было ничего слаще, чем ее погибель. Гром продолжал грохотать, но его звуки были лишь фоном для нашего танца, где каждая секунда была борьбой и подчинением. Ума выгнулась под моими руками, ее дыхание срывалось, смешиваясь с моим, а ее кожа, горячая и мокрая от дождя, словно звала к еще большему безумию. Мои губы скользнули по ее шее, оставляя следы, которые она тут же пыталась стереть, извиваясь, но не убегая. — "Ты знаешь, что это конец," — прошептала она, но ее голос был полон вызова. Я прижал ее к стене, чувствуя, как ее тело дрожит, но не от холода. — "Конец? Это только начало," — прошептал я, и мои пальцы скользнули вниз, к ее бедрам, сжимая их так, чтобы она почувствовала боль и наслаждение одновременно. Она застонала, но ее руки вцепились в меня с новой силой, словно пытаясь отобрать контроль. — "Ты действительно готов пойти до конца?" — ее голос был хриплым, но в нем звучала игра. Я не ответил. Вместо этого мои губы нашли ее губы, и наш поцелуй стал еще одной битвой, где каждый хотел доказать свое превосходство. Ее ногти впились в мою спину, а я прижал ее к себе так близко, что дыхание стало общим. — "Пускай они видят," — прошептал я, отрываясь от ее губ. Она рассмеялась, но это было не веселье, а что-то дикое, первобытное. — "Ты действительно думаешь, что они поймут?" — "Меня не волнует, что они думают." И в этот момент я почувствовал, как ее тело подчинилось, но не сдалось. Она была моей, но я был ее. И в этом аду, где не было ни света, ни спасения, это было все, что нам было нужно.