Любовь с привкусом табака

У этих двоих сразу как-то не заладилась коммуникация. Пришли на первый курс универа, столкнулись в курилке в самом буквальном смысле этого слова, да так, что Антон лишился своей самой любимой зажигалки, а Арсений — своих драгоценных очков. Только вот вместо того, чтобы поговорить, извиниться и разойтись полюбовно, эти два петуха начали орать друг на друга и говном поливать. Так и началась великая эра «чмо лопоухое» и «пидорас очкастый». Ну не сошлись они. Ни темпераментами, ни музыкальным вкусом, ни мозгами. Один слишком долбоеб, по меркам первого, а другой, сука, слишком умный, по мнению второго. Фильм «тупой и еще тупее» был бы явно не про них. Годы шли, а не менялось ровным счетом ничего. И ведь даром, что на разных направлениях учились, один хрен, находились эти самые точки пересечения, по типу облюбованной курилки, и всё. Пизда. Финита ля комедия. Тушите свет, может они хоть так друг друга не заметят и не доебутся. Хотя, у обоих все же были телефоны со встроенными фонариками, так что и темнота не помогала. Она то друг молодежи, а у этих двоих от слова «друг» только буква «у», и та в слове «уебан». В остальном жизнь как-то спокойна шла. Линейно. Курсовые писались, практика проходилась, сессия сдавалась. Почти песня. Но иногда с крепким словцом. Универ закончился внезапно. Так же внезапно, как заканчивается туалетка в квартире или пена для бритья на полочке в ванной. Антон покинул его с легким сердцем, ни на грамм, не стыдясь троек в дипломе, написанного чатом GPT. Век современных технологий для айтишника вообще сказка. Работа стала для него очередным испытанием. — Извините, но нам нужны сотрудники со стажем работы. — А как этот стаж получить? — На работе, конечно. Молодой человек, вы с луны свалились? «Я нет, а вы, видимо, да», — думается Шастуну, после очередного неудачного собеседования. Вся эта канитель с трудоустройством была ебаным блеватроном, талончик на который давала тебе жизнь и хрен ты с него слезешь самостоятельно. Скорее уж вылетишь пулей к чертям собачим. А вот куда именно вылетишь: на помойку или сразу на дно морское к утопленникам, вопрос был конечно любопытный. И до сих пор открытый. Идти в общепит не хотелось. Создавать курсы по продвижению аккаунтов в интернете тоже. А вот денег хотелось. И сильно. Особенно когда у тебя коммуналка не оплачена, а из холодильника даже мышь сбежала. Не сахар, короче. Начинаются поиски по знакомым: мало ли у кого найдется местечко для старого друга. — Братан, сорян, — Макар допивает свою банку пива, сминает ее своими ручищами и пуляет в близстоящий мусорный бак, — я к бате на завод пошёл, а у него там и своих раздолбаев хватает, включая меня. Идея встретиться в парке и пообщаться как в старые добрые пришла в голову именно Илье, поэтому жаловаться на заебывающих комаров и орущих в округе детей, Антон не торопился. Друзья, как-никак. Шастун невесело хмыкает и делает очередную затяжку. Макар был последним его добрым приятелем с универа, а значит ему не оставалось ничего другого, кроме как напялить зеленую кепку и встать за прилавок «вкусно и точка». Вот тебе и востребованный специалист в сфере IT. Вот тебе и миллионы. — Да ладно, Илюх, норм всё. Разберусь как-нибудь. Макаров недовольно хмурит густые брови, чешет свою, когда-то успевшую отрасти бороду и тяжело вздыхает. — Вообще, есть у меня один вариантик… но он тебе не понравится. — Что за вариантик? Если это не мак, то я точно за. — улыбается, но чует недоброе, когда Илья мрачнеет еще больше. Макар вытаскивает телефон, быстро что-то в нем смотрит, а потом осторожно говорит: — Ты Арсюху нашего помнишь? С филфака? Антон отхлебывает свою медовуху, недолго шерстит в памяти всех знакомых «Арсюх» и тянет неприязненно: — Ты про того пидораса очкастого, который мне жить спокойно не давал? — Да ты, между прочим, тоже хорош был. Но да, про него. Шастун жмет плечами и утвердительно кивает. Помнит, конечно. Всего год прошел с момента выпуска. Но вот русло разговора его резко начинает напрягать. А Илья продолжает: — У него своя конторка какая-то появилась около года назад. То ли статьи там пишет, то ли журнал печатает. Я хуй знаю: в подробности не вдавался. — Так? — Антон пока не сильно улавливает к чему ведет друг. — Ему, короче, верстальщик сайта нужен. Типа, налаживать его, на баги проверять и прочая муть. Я не сильно въехал что там и как работает. У Шастуна глаза округляются. — Илюх, а ты откуда вообще знаешь это всё? Макар тушуется слегка, но говорит четко и уверено. — Да мы общались с ним. Не такой уж он и гандон, каким ты его считаешь. — Ну ахуеть теперь. Шастун тушит бычок о камень рядом с лавкой и встает с насиженного места. — А с чего ты вообще, блять, решил, что он меня возьмет к себе, с учетом наших взаимоотношений? Он скорее в лицо мне рассмеется и скажет идти в пешее эротическое, чем даст работу. Да еще и пахать на него. Вообще пиздец. Макар тоже встает, хлопает друга по плечу и улыбается по-доброму. — Я же сказал, что тебе не понравится. Но ты подумай. — он разворачивается на пятках и на прощание бросает: — Люди меняются, Антох. Тебе ли не знать. Шастун провожает друга потерянным взглядом. То, что он изменился, было фактом. Не шибко приятным, но все же. Тут уж простите, но, когда начинаешь осознавать себя иным образом, не каждая психика останется целостной. Когда вдруг находишь себя не в туалете с девчонкой, прижатой к кафельной стенке, а с парнем в своей кровати на мягком пуховом одеяле, мир явно начинает кренить в другую сторону. Антон давно уже не тот разгильдяй и оторва. Он действительно стал серьезнее и осторожнее. Полюбил тишину, одиночество и парней. Отрастил кудряшки и перешел с «ld» на «Парламент». Стал совсем другим человеком. Вот только все ли способны так меняться за год — одному Богу известно. Поэтому Антон пробует. Собирает яйца в кулак, свое портфолио в одну папку и отправляет это все на почту отдела кадров, которую ему любезно скидывает Макар вечером того же дня, когда состоялся диалог. Скидывает только портфолио. Не яйца.

***

Ответ приходит спустя неделю. Шастун тупит в экран пару минут, прежде чем понимает, что ему пришло приглашение на собеседование. А ведь это при том, что он сразу указал, что не имеет опыта работы. У него потеют ладошки, пиджак кажется невыносимо тесным, а обувь натирает пятки, когда в кабинете для собеседований его встречает далеко не Олеся, с которой он обсуждал детали встречи, а сам Арсений. Тот располагается в кожаном кресле, закинув одну ногу на другую, и пристально наблюдает. Держит руки в замке, а спину ровно. Сидит, но возвышается над Антоном, который не может и шага лишнего сделать, чтобы приблизиться. Потому что стремно, что пиздец. — Чего в дверях застыли? Проходите, садитесь. У Антона вырывается истеричный смешок. — Ты это всё подстроил? — он растягивает губы в кривой усмешке и слегка наклоняет голову, напрочь игнорируя субординацию. — Конечно, как такой сноб как ты решился бы работать с людьми без опыта? Тебя ж выворачивает от некомпетентных долбоебов, которые не могут гарантировать качество работы. — Шаст качает головой, но все же проходит внутрь и падает на стул напротив. — Злорадствуешь, сука? На лице Арсения не дергается ни единый мускул. — А ты все такой же ебобо, как я погляжу. — тоже больше не церемонится тот. — Скажешь, я не прав? Арсений снимает свои очки, держа их в одной руке за душку, и устало трет переносицу другой. — Скажу, что я был крайне удивлен, когда понял, кто именно подает резюме в мое издание. — он сверкает недовольным холодным взглядом. — Неужели не знал, к кому идешь? Этот Арсений другой. Не вспыльчивый и громкий. Он говорит тихо, но при этом его недовольство буквально можно пощупать руками. Антона это сбивает с толку, поэтому он теряет весь запал еще задолго до начала полномасштабного конфликта. — Знал. — Только не говори, что думал, будто мы не пересечемся. Шастун флегматично жмет плечами. — Это утопия, а мы живем далеко не в ней, так что конечно не думал. Арс наконец опускает очки на стол и смотрит теперь точно в глаза собеседника. — Зачем ты пришел, Антон? Желания ёрничать и подъебывать нет. Это действительно его последний шанс, как ты тут глобус не крути, а заруинить вообще все на этапе захода в кабинет начальства будет пиком его, так и не начавшейся карьеры. — Мне нужна работа. — Почему здесь? — Потому что у меня не осталось выбора. Антон до сих пор не знает почему после этих слов Арсений начал обычное собеседование. Почему не сказал проваливать на все четыре стороны, а лишь уточнил места, в которые он пытался устроиться, и зарплату, на которую тот претендовал. Почему после этого встал, протянул руку для рукопожатия и сказал с прохладной вежливостью: — Надеюсь, хоть тут сработаемся. Антону тоже искренне хотелось на это надеяться. У Попова действительно было небольшое издательство. Они с командой создавали собственный журнал буквально с нуля, небольшой командой разработчиков. Журнал — что-то наподобие GQ, но полностью российского производства. И все это Антон узнал, пока та самая Олеся, которая должна была проводить собеседование, вела его к его столу. Пространство обозначалось как open space, поэтому никаких тебе кабинетов и личных кулеров. Только тоненькие перегородки, обозначающие разделение отделов да наушники для изоляции от внешнего мира. Антон в своем отделе был не одинок. Ему предстояло на пару работать с Александром, который сразу же после представления обозначил, что никакой он не Александр. — Саша Ваш. Давай без официоза, коллеги по несчастью все же. Антону дважды повторять не надо. Вливаться в хороший коллектив оказывается приятно. Все работящие, ответственно подходящие к своим обязательствам ребята, которые на обеденном перерыве могут отрываться как на корпоративе. И все это без единой капли алкоголя и выхода за рамки дозволенного. Сразу видно творческих людей, которые лишь прячутся под официальными костюмами принятого в издательстве дресс-кода. Сашка Ваш оказывается с Антоном на единой волне миндальной связи. Он скидывает ему варианты дизайнов разворота, а сам, вместо фоток моделей, вставляет мемы с котами и Смешариками. Антон сыпется с этих приколов нещадно, но упрямо пытается сохранить лицо, когда вспоминает, что окна Поповского кабинета располагаются не так далеко от его рабочего места. А они, так-то, должны сейчас работать над созданием главной страницы их издания на сайте. Олеся Иванченко - девушка с дуринкой, в самом замечательном значении этого слова. Она исполняет все свои дела, параллельно с этим, успевая перекидываться с девчонками из финотдела своими прогнозами на их очередных бойфрендов. Антон от этой темы настолько далек, что вызвал у Олеси едва ли не инфаркт, когда уточнил, что там за верховная Наталья, которая всем им карты составляет. С другой стороны и начинать интересоваться не нужно было: он теперь под строгим присмотром Иванченко каждый вторник вынужден проводить во всем красном. Никто не смеется. Все только головами участливо кивают, ведь и по их души эта астрологическая дама уже сходила и навязала свои сумасбродные идеи. Димка Журавлев из рекламного отдела только подхихикивает на весь это перфоманс и не упускает возможности дернуть за Олеськины принципы-косички своим скепсисом. Но Иванченко не обижается и все пытается выпытать у того его время рождения. Короче дружат они точно, Антон в этом уверен более чем. Титул самого душного персонажа их пространства по праву занимает даже не сам Попов, а его зам Стас Шеминов. Антон уже через неделю работы с этим человеком был готов выть и скрестись в дверь кабинета Арсения, лишь бы не слушать в очередной раз «захватывающие» истории из лагеря, который тот когда-то организовывал. Тем не менее, Попов оставался темной лошадкой на фоне такого открытого и приветливого коллектива. Некоторыми Антон не интересовался вовсе, а потому и не лез к ним и не знал толком ничего кроме имени и должности, но Арсений его интриговал. Не то чтобы он был прямо нелюдим и суров, но на обед он к ним выходил нечасто, здоровался сухим кивком головы, а уходил уже тогда, когда не оставалось никого. Никто из команды не знал ничего конкретного о руководителе. На вопросы о нем они тушевались, но всегда как под копирку выдавали: «он строгий, но справедливый человек». И это Антону нихуя не объясняло. Нет, ну вы представьте: учитесь с человеком четыре года, сретесь напропалую, в выражениях не стесняетесь, а тут встречаетесь через год, а там от шибанутости и эмоций одно название не до конца стертым карандашом осталось. И как он понял, никто из подчиненных его раньше другим то и не видел. Всегда он был таким. С самого начала создания редакции. Но не всегда-всегда, и это было единственным, что Антон о начальнике своем знал. Отсюда же возникал и вопрос: не поэтому ли он Антона принял, когда тот пришел к нему поджав хвост от безысходности? Строгий, но справедливый и здесь проявилось во всей красе? Но почему? Антон никогда не подавал надежд, в глазах Попова явно выглядел как мусор все годы обучения, а тут вдруг нате. Акция невиданной щедрости. Зарплата хорошая, премия есть, до работы не доебываются, выискивая косяки в мелочах. Нет. Просто начальник и подчиненный. Без общего прошлого и смутного настоящего. Видимо Илья прав был. Меняются люди. Только вот изменения Арсения Антону отчего-то совсем не нравятся.

***

— Антох, можешь глянуть, где у нас на сайте каталог лучше впихнуть? У Шастуна уже в глазах мухи световые долбятся в жопу, так он затрахивается с этими кодами и их проверками. Ему бы сейчас кружечку чая с малиной, доставку из вкусвила и сон, а не вот это всё. Третья неделя работы, а из него уже можно папироску скрутить и выкурить его на очередном перерыве: он дает свое согласие на это. Где ему надо поставить подпись? Все, кажется, идет из рук вон плохо. Отдел дизайна не может договориться с коммерческим отделом; у Журавля свистит кипятильник от ублюдских слоганов; у Славы Чепурченко, из бухгалтерии, дебет с кредитом не сходится; у Шаста с Вашем скоро будет сгорание на работе. Именно сгорание, прямо полноценное, а не легкая стадия выгорания. Одна Олеська в ус не дует — у нее в кадровом отделе тишь да благодать. — Саш, да я не ебу, где его впихнуть. Хоть на член мне его налепи, но я больше на этот сайт сраный смотреть не могу. Ваш смотрит на коллегу сочувственно и хлопает по плечу. — Сгоняй в курилку, выдохни. Я пойду пока до Мягковой доколебусь. Может она чего дельного скажет. Вспоминая, как недавно Ира на чистом матерном указывала, куда именно Чепурченко может пойти со своими цифрами и графиками, Антона передергивает. Сашке удачи, земля ему пуховиком, но это его выбор и Шаст против него не пойдет. Он хватает пачку из верхней полки стола вместе с зажигалкой, салютует не менее уставшему товарищу и покидает офис. Свежий воздух приятно наполняет легкие и Антон еще пару минут просто дышит запахом мокрого асфальта и прибитой к земле пыли. Осень подкрадывается незаметно, но следы она за собой все равно оставляет, так что хочешь ты или нет, но конец августа чувствуешь очень явно. «Курилка» представляет из себя небольшой ухоженный дворик, находящийся в закутке между их офисом и прилегающими зданиями, отделенный от главной улицы небольшой аркой. Тут тихо, спокойно, лавочки стоят по периметру, а еще практически всегда безлюдно. За исключением таких редких дней, как этот. Любимое место всего офиса уже облюбовал Арсений. Антон и не заметил, как фигура начальника исчезла из своего кабинета, за что поплатился сейчас небольшим инфарктом и ощущением, что весь его холеный перерыв пойдет коту под хвост. — Арсений Сергеевич. — он кивает в знак приветствия, получая безмолвный кивок в ответ, и прислоняется к стене неподалеку от лавочки, где сейчас восседает директор. Странная это конечно штука — время. Вот ты человека пидорасом очкастым называл много лет подряд, а теперь обращаешься к нему исключительно по имени отчеству. Антону от этих жизненных круговертей и смешно, и жутко. Руки слегка подрагивают от напряжения, когда он пытается высечь искру из зажигалки, зато, когда удается сделать первую затяжку и откинуться на стену с прикрытыми глазами, он наконец ощущает хоть какое-то подобие облегчения и расслабления. — Как дела в офисе идут? — ровный тон начальника разбивает всю эфемерную прелесть момента. Тем не менее, Антон не собирается строить из себя чинопочитание и всю эту хуйню. Все также не открывая глаз, он со вкусом делает очередную тягу. — У нас идут канцелярские войны. Ира швыряется наточенными карандашами в каждого встречного поперечного, мы с Вашем обороняемся клавами, отдел планирования молится, а отдел мольбы планирует, когда это должно прекратиться. По их неутешительным прогнозам, мы в жопе до конца недели. А это мы еще не слышали, что говорят звезды, потому что Олеся на перерыв ушла. Антон приоткрывает один глаз и наблюдает за лицом Арсения. А тот перекатывает в пальцах сигарету и даже тихо усмехается, поджигая, кажется, уже не первый фильтр. Облака давно разошлись, оставив после себя светлое вечернее небо, и больше в этом мире ничего не напоминает о том, что ждёт их за периметром этого маленького дворика. Отдельный островок тишины, в бесконечном хаосе мегаполиса. — Арсений Сергеевич? — М? — Почему вы меня взяли? Взгляд синих глаз горит, а может это просто отсвет от тлеющей сигареты так завораживающе блестит в чужих зрачках. Антон не знает. Он вообще мало что знает в сложившихся обстоятельствах, и этот вопрос - всего лишь попытка добраться хоть до каких-то ответов. На вопрос: «что с тобой случилось, что ты стал таким?» он планировал узнать ответ примерно никогда, поэтому хотелось понять уже наконец хоть что-то. — Ты дурак, Антон. — вот и всё, что он получает от руководителя, прежде чем тот поднимается со своего места, кидает бычок в мусорку и направляется в сторону арки. Силуэт Арсения останавливается уже в тени прохода, так что и лица его толком не разглядишь, и с какой-то совершенно необъяснимой эмоцией добавляет: — Дурак, но толковый. На языке у Шастуна оседает горечь, а за фигурой Арсения смыкается темнота.

***

Антон своих чувств к Арсению не понимает. Он смотрит на его хмурый профиль, пачку «Ротманса» в кармане, строгие очки и такие же строгие костюмы, и все никак не может взять в толк: что же произошло? А главное, почему его самого так волнует этот вопрос? Арсений-студент гордо заявлял о себе миру. Он носил яркие вещи, порой совершенно не сочетающиеся друг с другом, курил «Бонд» с арбузной кнопкой, писал заумные хештеги в своих соцсетях и много смеялся. Он был везде, как бы ты от него ни прятался: играл в студтеатре, участвовал в деятельности студактива, занимался спортом, помогал сирым и убогим, да еще и учился замечательно. Арсений словно бы в те годы по-настоящему жил. И как бы Антон ни чморил его тогда, подсознательно он все же ловил себя на мысли о том, что Попов достоин восхищения. Всех своих регалий, всеобщего одобрения и похвалы он добился сам. Пока кто-то пил пиво с пацанами и рубился в фифу на съемной хате, Арсений развивался, с каждым днем становясь все более совершенной версией самого себя. И он получал от этого кайф — это было заметно. По улыбкам, по гордо расправленным плечам, по вздернутому к небу носу-кнопке. Все это кричало о том, как он доволен собой. Арсений-взрослый — бледная копия того самого Арсения-студента. Этот Арсений ходит с ровной спиной по привычке. Улыбается по шаблону. Носит однотонные темные вещи, которые сочетаются и придают ему солидности. Сидит в своем кабинете и почти не покидает его. Антону за того подростка, который похоронен под этими слоями вычурной повседневности, искренне больно. Он крутит эти мысли в голове уже четыре месяца, с момента своего устройства в редакцию. Выворачивает их под разными углами, пытаясь вычленить что-то новое, но понимает, что это бесполезно. Он Арсения не знал никогда толком. Для него он всегда был придурком, до которого нужно доебаться, просто потому что он сигарету держит как девчонка. Почему сейчас это вообще стало иметь какое-то значение? Нынешний Попов для старого Антона был бы прекрасной заменой старого очкарика: не отсвечивает, не бесит, не существует. Нечестно получается. И всё-таки. Почему? У Антона сил нет уже эту кашу варить в голове в одиночку, поэтому он прибегает к старому проверенному методу: набирает номер друга, который поможет эту хтонь в башке утихомирить. Илья трубку берет почти моментально. — Шаст, здорова. Че ты там с работой? Как дела? От доброго баса в груди приятное тепло разливается и взгляд перестает плавать по комнате. — Привет, Макар. Да норм всё с работой, у Арсения в редакции по итогу осел. Вкалываю как проклятый, зато деньги есть и жизнь налаживается. — Рад за тебя, братан. А звонишь то чего? — Я просто так позвонить тебе не могу? — Антон щелкает пультом каналы, в попытке разгрузить мозг и не вывалить на друга сразу все мысли. — Э не, ты это, завязывай с этим. Мы не в том возрасте, чтобы просто так по вечерам обсуждать, как у кого день прошел. — раскатистый смех раздается из динамиков, а затем слышится звук закрывшейся двери. — Что у тебя случилось? Антон бросает гиблое дело с выбором передачи на вечер, останавливаясь на СТС, и долго пытается сформулировать предложение. На календаре суббота. На часах девять вечера. На телеке «Уральские пельмени: физкульт кювет», а на душе у Антона — неразбериха. — Помнишь, когда мы летом встречались, ты говорил о том, что люди меняются? Ты и про Арсения тогда тоже самое сказал. — Ну было дело. — Ты знаешь, что с ним случилось? — он выпаливает это раньше, чем успевает сообразить. На той стороне сопение, звук зажигающейся конфорки и распахиваемого окна. Антон молча ждёт. — Бля, Тох, сорян, но я в этой теме вообще по нулям. Я о том, что Арсэн другим каким-то стал, от Сереги узнал. Ну, помнишь того, который с кичкой ходил и вечно с Поповым ошивался? Вот он мне как-то и ляпнул, курсе на четвертом, что у Арсюхи че-то там случилось и он пиздец каким закрытым стал. Я хуй знает, может в семье че произошло. — Ладно, я понял. Спасибо, братан. — Да вообще без вопросов, Тох. Давай там, ебашь. Может сгоняем куда в следующий раз. — в голос Ильи возвращаются смешливые нотки, и Шасту от этого парадоксально становится легче. Ну не мог он Илью воспринимать, когда тот слишком серьезным становился. — Обязательно. Ладно, давай. — Бывай. Узнал ли Антон хоть что-то? Нет, абсолютное ничего. Зато с Макаром пообщался, уже хорошо. И правда встретиться надо, а то, что ж они, не друзья что ли? Он думает об этом еще пару минут, пока его обухом по мозгам не ударяет одна фраза, кинутая Макаром, как бы между делом. «Вот он мне как-то и ляпнул, курсе на четвертом». На четвертом курсе? Антон выключает звук на телевизоре и судорожно прокручивает эту мысль. А ведь все верно. Он прекрасно помнит все стычки с Арсением до начала четвертого курса, а потом — белый шум. Они не мирились, не уходили в игнор, но в один момент Попов просто исчез с радаров. Поэтому для Антона универ закончился внезапно. Потому что все его время в нем было наполнено яркими потасовками, криками и бранью в курилке. А на последнем курсе этого точно не было. Но Арсений не отчислялся. Шаст точно помнил, как тот получал диплом на выпускном. Как улыбался на камеру. Как после получения своей красной корки… ушел. Сразу же. А ведь именно он на третьем курсе до хрипоты в горле клялся, что подсыпет Антону слабительное в газировку, чтобы тот до конца жизни Попова помнил, как человека, что загубил ему праздник. А сам на него даже не явился. И Антон выпускной не запомнил. Потому что Арсений своего слова тогда так и не сдержал. Очередная плеяда мыслей накрывает его с головой и Шастун уставшим тюленем падает на диван. Твою мать, да за что ему это?

***

В декабре суматоха все нарастает. Запуск сайта и самого журнала планируется на начало следующего года, а это значит, что для того, чтобы все довести до приличного состояния, у них остается чуть меньше месяца. Вот только это не мешает некоторым задуряться и пытаться привнести в коллектив хоть какую-то праздничную атмосферу. Они все уходят на обеденный перерыв, когда Иванченко появляется в дверях с необычным для себя атрибутом. — Значит так, — Олеся стоит с какой-то дурацкой шляпой времён Боярского и легко потряхивает ею, — дела делами, а про тайного Санту не забываем. Антон, признаться честно, традиции такие не очень любит. Подарок всегда обходится в копеечку, так еще и черт знает, угадаешь с презентом или бесполезную хрень подаришь, потому что спросить у человека напрямую, чего он хочет, нельзя. Но Олеся уже подходит к нему и сует под нос эту проклятую шляпу. Антон отставляет свой недопитый чай, вытирает руки после еды и тянется в пучину хрустящих бумажек. Выбирает долго, хотя, один хрен, ничего не видно, но надеется на манну небесную, что ему достанется хоть кто-то, с кем он чаще всего пересекается. Ну давай же. Когда бумажка вытянута, а буквы сливаются в имя и фамилию, Антону стоит титанических усилий грязно не выругаться. Подлый огрызок с лаконичным «Стас Шем.» хочется выкинуть и сказать, что он в этой параше не участвует. Нет, Стаса можно вытерпеть. У них не на столько дерьмовые отношения. Но бля. Лучше бы кого угодно другого вытащил, честное слово. Под весь этот шум, гам и загадочные переглядки в кафетерий заходит Арсений. Он явно идет взять себе очередную кружку кофе, но останавливается и с удивлением смотрит на все происходящее. Антон цепляется взглядом за его покрасневшие глаза и на секунду думает, что лучше бы в этой чертовой бумажке было его имя. — Что это у вас тут? Олеся быстро оборачивается на начальника и светит улыбкой самого счастливого человека. — Как что, Арсений Сергеевич? На дворе декабрь, время для тайного Санты. Только вы без человека и остались. Тот пожимает плечами, и Антон с удивлением осознает, что Арсений за этим движением прячет дернувшиеся в улыбке губы. Кто бы мог подумать, что строгий босс получает кайф от таких мероприятий. Хотя, если вспомнить слова Сережи, старого приятеля не только Макара, но и, вообще-то, самого Антона когда-то, Арсений в вузе на первом курсе любил с одногруппниками устраивать всякие игры на сплочение и разного рода приколюхи. В тайного Санту они, кстати, тоже играли каждый год. Тот вытягивает свою бумажку, никак эмоциями или взглядом, не показывая свое отношение к человеку на ней, и убирает ее в свой нагрудный карман. — Я подумал насчет даты корпоратива в этом году. — все тут же превращаются в слух, а Антон замечает, как некоторые девчонки скрестили пальцы на руках — Может проведем его двадцать девятого? А потом спокойно уйдете на новогодние. Кафетерий взрывается бурными аплодисментами и кто-то даже начинает скандировать имя начальника. Ваш подсаживается ближе к невдупляющему от происходящего Антону и коротко поясняет: — В том году, из-за горящих дедлайнов, у нас корпоратив происходил тридцатого числа под ночь. Час посидели и разбрелись, потому что заебались жестко, а в этот раз даже отдохнуть нормально сможем. Арсений в этом гаме выглядит органично. Пока все пребывают в радостном возбуждении и благодарят его за новогодний подарок заранее, у него даже будто морщинки исчезают и взгляд загорается. Арсению все также нужно к людям. Заряжаться от них, как телефону от зарядки. Получать от них то, что стены безжизненного кабинета ему дать не могут: эмоции. Антон смотрит на него и чувствует. Что-то слабое, но очень плавное, что обволакивает собой внутренности. Этому нельзя еще дать конкретное название, но оно есть, и непонятно, что с этим нечто делать. И Арсений его взгляд видит и, кажется, что что-то из этой самой заварушки в чужих глазах не остается для него незамеченным. Он спешно забирает свою чашку, просит ребят не отлынивать, потому что до двадцать девятого им еще много чего нужно успеть, а потом покидает обеденную зону. Все возвращаются к обсуждению тайного Санты. Но имя Попова в разговоре фигурировать не перестает. — Все так хотят, чтобы они достались Арсению? На его вопрос отвечает подсевший Журавль. — Ему в том году Мягкова попалась, так он ей собаку подарил, о которой та мечтала со студенческих лет, но не могла себе позволить. Она нам об этом на каком-то мероприятии рассказала, а он вот запомнил. Толик был любовью всей жизни для Иры, и Антон проникся огромным уважением к начальству, которое так внимательно относится к своим сотрудникам. Строгий, но справедливый. А еще внимательный. Как долго Антон будет этот список пополнять?

***

Конец декабря, а вместе с ним и корпоратив, приходят в их офис с елкой, новогодними украшениями и ощущением завершенности. Было решено отметить по-семейному, никуда не уходя, а просто посидеть в офисном коворкинге, заказать напитки, еду и прочую мелочевку в самокате. За алкоголем благоразумно сходили еще днем. Компьютеры переведены в сонный режим и только ноутбук Ваша стоит в углу, подключенный к колонкам, из которых сейчас раздается всем знакомый новогодний мотив. Девчонки режут продукты, раскладывают их по пластиковым тарелочкам, украшают стол, поправляют платья и подпевают. Пацаны сидят неподалеку, потому что помогать со столом им не разрешили, а все что нужно было принести, по типу стульев, подарков, и прочих тяжеловесных штук, они давно уже расставили. Дело оставалось за малым. Для Антона все это было в новинку. Он привык сдавать сессию в такое время или маме дома с уборкой перед праздниками помогать. Но рабочий корпоратив у него был впервые, так что он планировал сполна вкусить это чувство общего празднования. За окном падали мягкие хлопья снега, люди шли в новогодних колпачках, придерживая всем чем можно большие подарочные пакеты. Ощущение праздника, что витало в воздухе, казалось, стало практически осязаемым. Новый год люди всегда ждали с затаённой надеждой: может следующий год будет лучше? Может дочь замуж выйдет, может сына повысят, может наконец-то в семье появятся внуки. Людям всегда свойственно мечтать и надеяться, но под Новый год эта вера всегда достигает своего пика. Потому что всем хочется верить в чудо, а в новогоднее чудо верится как-то проще. — Так, мальчишки, а ну-ка руки мыть и за стол. Все оправдываются оттертыми влажными салфетками ладошками и сразу садятся за стол. Вот еще, время тратить. У них в этом офисе все бактерии уже общие, не даром ведь open space. Комната оживает. Наполняется разговорами, смехом, стуком вилок по пластиковым тарелкам и звоном бокалов. Антону здесь хорошо. Он в редакции всего ничего, полгода с копейками, если так подумать, но люди, которые сидят за столом, вызывают в нем чувство чего-то семейного и давно знакомого. Ощущения причастности и нужности. Не то, когда тебя позвали на отвали, лишь бы толпу собрать, а то, где ты часть всего этого и без тебя было бы по-другому. Тоже неплохо, но уже не прекрасно. Антону не хотелось бы кидаться в чувственную полемику, что в таком коллективе готов работать до конца жизни, но на данном ее этапе он доволен всем. Процентов так на девяносто пять. Он переводит взгляд на шушукающегося с Мягковой Арсения и думает, что для оставшихся пяти процентов ему, на самом то деле, нужно не так уж и много. — Подарки то когда?! Ну не делайте вид, что мы не ради этого собрались? Все подхватывают этот гомон и через пару минут около ели выстраивается очередь, чтобы получить свой подарок от доброго дедушки мороза. Ну ладно, от Олеси, так как она все это затеяла, но тем не менее. Антон следит за реакциями каждого, прежде чем залезть в свой подарок. Журавль вертит в руках новенький цветочный халат и принадлежности для бани, после чего сжимает Олесю в крепких благодарственных объятиях. Он и без тайного Санты в курсе, кто мог купить ему это пестрое нечто. Ира заинтересованно рассматривает различные игрушки и уходовые штуки для Толика и шутит, что его на празднике нет, но она обязательно все это добро ему передаст. Стас щеголяет в новой кепке, держит в руке словарь жестов и ходит в футболке «владелец острова Рок», — на большее креатива Антона попросту не хватило, но Шеминов доволен, так что все получилось, как надо. Чепурченко восторженно разглядывает новый противень, набор ножей и антипригарную сковородку. Кто бы был рад такому подарку? Только Слава со своей вечной любовью вкусно покушать и заморочиться над блюдом. Олеся рассматривает подвеску со звездами, громко восклицая, что оно в форме ее правящего созвездия, и свою новую «подвижную карту звездного неба». И опять же, никому ни о чем это не говорит, но Иванченко едва не пускает слезу от переполняющих ее чувств. Антон переводит взгляд на Арсения и видит, как тот аккуратно извлекает из пакета какой-то сертификат и… маленькую фигурку Грута. Он смотрит на эту мелочь такими растроганными и благодарными глазами, будто ему целый самолет подарили, не иначе. Казалось бы, не самый дорогой подарок, но, очевидно, что Попову он откликается куда больше дорогущих безделушек. — Ебать! Все переводят взгляд на Сашку, который едва ли не кричит от счастья, когда достает из массивного пакета самую настоящую драм-машину. Его взгляд тут же находит довольного Арсения и, наплевав на всю структуру обращений и иерархии, он подлетает к начальнику и заключает его в крепкие объятия. — Бля, Арсений Сергеевич, это потрясно. Вы откуда вообще об этом узнали?! Арсений мягко хлопает его по плечу и сдавлено смеется. — Позвонил твоим знакомым, поспрашивал через знакомых знакомых и всё в таком духе. Ваш отрывается от начальника и надсадно выдыхает: — Вы лучший! И снова ныряет в объятия под всеобщий гул из поздравлений и радости. На фоне всей этой шумихи Антон быстро заглядывает в свой пакет. Там обнаруживается приятное фиолетовое худи с его собственными инициалами и забавной формы очки, которые он тут же водружает на глаза. Подарок небольшой, но очки настолько кайфовые, а худи настолько теплое, что Антон даже не сразу замечает внизу пакета еще и новую электронку с его любимым вкусом. Это ж капец какие тут все внимательные друг к другу. От этого действительно пробирает до мурашек. — Я хочу знать кто мой тайный Санта! — вскакивает Олеся и ловит, конечно же, смешливый и довольный взгляд Журавля. Вот так совпадение. Или нет. Новогоднее чудо. Потихоньку все подключаются к этой теме. Вот Стас благодарно пожимает руку Шаста. Мягкова подмигивает Арсению и поднимает с ним бокал за «алаверды». Ваш подходит к Славе и объясняет, как лучше всего точить такие ножи. Ира кидает в Стаса мячик из набора и с наигранной обидой спрашивает, почему ее сыну столько всего, а ей один сертификат на поход в спа. Чепурченко подходит к нему чуть погодя и уточняет, все ли Антону понравилось. А ему понравилось. Он снимает очки, подмигивает коллеге, а потом заключает в объятия, бубня благодарности. Вечер сегодня такой. Тактильный очень. Когда все заканчивается и ребята начинают постепенно собираться по домам, Антон отлучается на перекур, со словами, что он, и так, весь вечер терпел, но обязательно вернется, чтобы помочь разобрать их общий бардак. Снег хрустит под ногами, белые хлопья оседают на капюшоне, но зато Антон наконец в тишине и один. Такие праздники, как сегодня, ему определенно нравятся, но вот восстановление ресурса займет у него все новогодние каникулы, потому что общения и эмоций было слишком много. А еще нервов ушло ни к черту. Основной подарок то он подарил, но вот как вручить другой, выжидающий в красивом картонном пакете на запястье, совершенно другому человеку, оставалось для него загадкой за семью печатями. Он вообще не помнит, когда купил его. Помнил, как выбирал подарок Стасу, а потом взгляд сам наткнулся на эту плюшевость и вот Шастун уже на кассе, держа под мышкой это чудо. Глупость. Дурость. Начальству такое не дарят. Но это Антон. В нем бутылка шампанского и выкрученная на максимум решимость. — Не против, если я тут тебя потесню немного? Смешно. Даже повод искать не пришлось. Все за них сделала закономерность. И Антон не станет называть это новогодним чудом, увольте. — Раньше вы меня не спрашивали, потесню ли я вас в курилке или нет. А еще в нем, возможно, чуть больше, чем одна бутылка шампанского. Чиркает зажигалка и слышится тихий смешок. — Раньше ты и на «вы» меня не звал. — он стреляет озорным взглядом и Шаст ни на секунду не сомневается, что подарок он подобрал как раз. — Звал ты меня только нахуй сходить. — Субординация меняет людей. Они посмеиваются с этого глупейшего диалога и курят в тишине. Не поселяется чувство тягостного молчания или банального смущения. Просто люди, что повстречались в одной подворотне и остались неравнодушны к сигаретному дыму. — Я поблагодарить вас хотел, — на приподнятую в вопросе бровь он отвечает улыбкой, — за то, что взяли меня. Даже несмотря на то, как я раньше к вам относился, вы протянули мне руку помощи, и я искренне за это благодарен. — Антон, — Арсений смотрит с напускной серьезностью и стряхивает пепел, — мы сейчас не на работе. Можно и на ты. Шасту грань эту переступать нельзя, но Арсений своим лакированным ботинком стирает ее сам, не давая даже опомниться. Так делать нельзя. Это небезопасно. Для кого конкретно — пока точно не ясно. — Сначала я перейду с тобой на ты, а потом не замечу, как снова назову тебя очкастым пидорасом. — Борзеешь, чмо лопоухое. И это так не похоже на их старые перепалки. Это скорее что-то с оттенком ностальгии и шутливым подколом. Но больше никакой агрессии. Антон выкидывает истлевший фильтр и переходит к самому главному. — Так вот про благодарность. Он тянет Арсению еще один небольшой пакет и тот отбрасывает бычок, чтобы иметь возможность поудобнее взяться за ручки и вытащить на свет плюшевую лису. — Это… — Ты, когда долго сидишь за компьютером. Вечно щуришься от божьего света, зато, когда улыбаешься с этим прищуром… — он запинается, ловя на себе непонимающий взгляд, и быстро съезжает с опасной темы, — похож, короче. Арсений смотрит в зеленые глаза своей новой рыжей подружки и прижимает ее к себе. По его скулам расползается румянец, хотя это может быть и от мороза, и от алкоголя, а после поднимает взгляд на своего дарителя. — Спасибо, Антон И от благодарности в чужих глазах шкала из недостающих пяти процентов внутри Шастуна наконец-то достигает отметки «сто».

***

Это. Просто. Пиздец. У Антона уходят все новогодние праздники просто на то, чтобы понять: все летит в непроглядную темень очка. Настроение поднимается от чужих искр в глазах? Бестолковые подарки? Улыбка, которую хочется… Твою мать. Ему дурно. Хочется биться головой о стол, орать матом и отмотать время назад. Чтобы не доводить до того, что сейчас диким котом сидит в его грудной клетке и царапает кости когтями. Что впервые заурчало ласковым зверьком после корпоратива от чужой благодарности, сказанной мягким голосом. Самый отвратительный, клишированный троп, на который он всегда закатывал глаза в фильмах, вдруг, какого-то черта, стал его действительностью. Ну какого ж хуя? А еще Антону страшно. Это же блин Арсений. Человек из прошлого. Пидорас очкастый. Идиот зубрилка, от которого раньше выворачивало наизнанку и хотелось только плюнуть ему под ноги, когда тот припирался в новых понтовых кедах и давил лыбу на восхищенные вздохи однокурсниц. Человек, улыбка которого теперь и в Антоне пробуждает что-то абсолютно светлое и запретное. И от осознания последнего хочется просто убиться. Господа товарищи, мы в жопе! И не в той, в которой Шастун хотел бы оказаться. И ведь главное не ясно, с чего вдруг вообще это началось. С благородства? С разговора на равных? С шуток в курилке? С обращения на «ты»? Откуда растут ноги у этой… симпатии? Точно симпатии. О влюбленности даже речи идти не может. Да и с чего бы? Он об Арсении знает разве что фамилию имя отчество и то, каким тот был пару лет назад. Сейчас он его привлекает разве что внешне и ни о каком богатстве внутреннего мира Антон судить не может. Значит, это еще можно придушить на начальных этапах. Все еще не настолько запущено. Примерно с такими думами Шастун возвращается в офис десятого января. И знатно обалдевает, когда встречает в столовке смеющегося с Ирой Попова. Арсения, на котором нет очков, привычного костюма и смурного настроения. Арсения, у которого на голове беспорядок, с чуть вьющимися прядками, черный свободный свитер с кислотно-розовыми рукавами и джинсы с драными коленями. Арсения, который при виде него ярко улыбается и подзывает ближе. Картинка мира в очередной раз дает сбой и у Антона опять съезжает кукуха. Где, черт его дери, грань между Арсением-взрослым и Арсением-студентом? — Доброе утро, Антон. — Доброе? Антон в конкретном таком замешательстве, пока в диалог не вступает Ира. — А ты чего в костюм вырядился? — она замолкает и удивленно округляет глаза. — Погоди, тебе не сказали, что на неделю после новогодних мы отменяем дресс-код? Ну, типа, в ресурс входим, и чтобы не сразу с места в работу нырять? И только после этого Антон замечает, что и сама Мягкова, по ощущениям, пришла из дома в том же, в чем и спала. На ней плюшевый спортивный костюм, небрежный пучок на голове и минимум макияжа. — Нет, видимо такую важную деталь как-то упустили. Антон недовольно зыркает на пристыженную девушку и с удовольствием снимает пиджак, развязывает галстук и расстегивает пару верхних пуговиц на рубашке. Не полный релакс, конечно, но куда лучше. — Ты решил тут стриптиз устроить? Начальник смотрит неотрывно на оголившийся участок шеи и Шастун, грешным делом, думает о том, чтобы расстегнуть еще пару пуговок. Или предложить это сделать самому Арсению. Да блять! — Решил отменить дресс-код на столько, на сколько это возможно. Они встречаются взглядами и несколько секунд просто молча разглядывают друг друга, пока у Антона хлопушки в голове взрываются, от вида чужого дернувшегося кадыка. Может его не одного тут клинит как-то неправильно. А может он просто выдумывает и это уже серьезная проблема. — Всем салют! Ебать, Антох, а че ты вырядился? В свободное время в порнухе снимаешься? Журавль влетает в столовку, видимо, чтобы позавтракать, но так и замирает около предмета своего ахуя. Арсений и Ира даже не скрывают улыбок от последнего комментария Димы, за что награждаются возмущенным: «эй!» от Шастуна. — Может и так. А ты что, со мной поучаствовать хочешь? — тем не менее отвечает тот. И куда его только несет? Журавль ошалело вытаращивает глаза и истерично отмахивается от такого предложения, со словами: «Антох, ты не подумай, но я больше грудь люблю» и под смех этого небольшого кружка вылетает из столовой, напрочь забыв про свой завтрак. У Антона явно какие-то беды с башкой. Сильные. Но смех Арсения и его взгляд, во время предложения Антона про порнуху, в голове застревают до самого конца рабочего дня.

***

Белая рубашка призывно расстегнута. Мягкий матрас с присущей ему нежностью принимает упавшее на него тело. Кулон на груди забавно подпрыгивает в такт вибрациям тела. А голубые глаза издевательски смотрят снизу вверх. Антон чувствует себя изголодавшимся зверем, готовым вот-вот сорваться с цепи, чтобы вцепится в жертву и растерзать ее. Растерзать эту блядскую рубашку и пояс, что держит эти чертовы брюки на таком манящем теле. Арсений усмехается и запрокидывает голову. Позволяет наслаждаться своей красотой и пьянеть от одного вида на светлую кожу. А ведь Антону нужно только попросить и ему в ту же секунду ответят согласием. Он знает это на каком-то абсолютно иррациональном, подсознательном уровне. — Арс… — Хочешь? Антон хочет. До ломоты в пальцах, до помутнения сознания желает этого человека, что подобно Ангелу лежит средь белого постельного белья и точно Дьявол манит к себе одним лишь взором. — Если хочешь - можешь взять. Стон. Капитуляция. Антон с пугающей скоростью преодолевает метры между ними, падает на кровать и накрывает чужое тело своим. Ластится, вылизывая кожу, хрипит, оставляя на ней бутоны кровоподтеков, улыбается, поднимаясь к губам и впиваясь в них сладостным поцелуем. Ему касаться — мало. Ему надо больше, ярче. Надо под кожу залезть, всего себя отдать, чтобы в Арса впитаться, как солнечному свету. Он шарится руками по чужой груди, уделяет внимание каждой родинке и впалости, отзывается на каждый судорожный вздох. Залюбливает касаниями, обожествляет, скользящим по испещренной поцелуями солнца коже, дыханием. Арсений выгибается и стонет, когда зубы Шастуна прикусывают сосок и играют с ним в лишь ему одному понятные игры. А Антону игры не нужны. Ему необходимо чужое удовольствие. Нужно разглядеть его в самых мельчайших деталях, разложить на составляющие, выявить формулу абсолютного экстаза. Он вылизывает ключицы, проходится языком по каждому кубику пресса, дует на разгоряченную кожу и задыхается от чужой отдачи. Видит Бог, еще пара стонов из этого рта, и он кончит в то же мгновение без помощи рук. Но Арсений не позволяет. Он меняет их местами, в конце концов занимая позицию сверху, прямо на бедрах Шаста, но не торопится лишать их каких-либо предметов одежды. Вместо этого, он лишь ближе прижимается к телу Антона и целует, параллельно с этим начиная покачиваться. Неторопливые, мягкие фрикции вызывают в груди бурю яростнее, чем секс с проникновением. Антон хватается за жилистые бёдра, усиливая трение, и заходится стоном, когда Арс, точно кот, начинает мять его грудь. Вот такой вот неожиданный фетиш. Ему не хватает. То ли воздуха в легких, то ли зрелища перед взором. Ему хочется, чтобы картинка распаленного на нем Арсения осталась выжженой на его сетчатке, чтобы даже с закрытыми глазами иметь возможность рассматривать каждую капельку пота, стекающую по зарумянившемуся лицу. Чувства. Их так много, что они грозят своей волной затопить весь остальной мир, бушующий за окнами их квартиры. Нежность. Восхищение. Преданность. Антон в них захлебывается и наотрез отказывается дотянуться до соломинки самоконтроля, чтобы она помогла ему вынырнуть из этого беснующегося омута. Ему эти эмоции и безграничная ломота под ребрами дороже любой секунды, проведенной без них. Толчки усиливаются, темп становится быстрее, член неприятно трется о грубую ткань брюк, но ни один из участников процесса не обращает на это никакого внимания. Самое важное — человек напротив и его ощущения. На последних секундах перед окончательной потерей времени и пространства Арсений наклоняется совсем близко к лицу Антона, едва ли не сталкиваясь с ним носами, и в предоргазменной неге шепчет лишь одно: — Люблю. Антон подрывается на постели посреди ночи совершенно ошарашенный, с мокрыми трусами и колотящимся сердцем. Эротические сны вышли на новый уровень. Персонаж его влажных мечтаний впервые за долгое время перестал быть смазанной во тьме фигурой и приобрел лицо. И это было не просто поражением на поле боя. Это была безоговорочная капитуляция в войне.

***

Смотреть на Арсения неловко. Видеть сосредоточенный взгляд, слышать тихие, но все же стоны удовольствия, от размятой шеи, ощущать запах его парфюма, когда он оказывается рядом, оказывается чем-то за гранью адекватности. Антон теряется между своими яркими снами и серой реальностью, где все то, что происходит ночью, остается ночью, и то, только в памяти одного. Ему хочется дать самому себе пощечину, когда взгляд слишком на долго приковывается к чужому силуэту и отказывается выпускать того дольше, чем на несколько минут из своего поля зрения. Шаст плывет безбожно, и никакие сигареты, никакие нервные смешки не спасают его из бедственного положения. Антон по-прежнему ни черта не знает про Арсения, чтобы говорить о своей влюбленности. Он не может влюбиться в сгорбившуюся спину, которая, несомненно, болит от перенапряжения, после того как ее обладатель берет на себя часть Шеминовской работы, потому что тот уходит на больничный. Стас божиться работать дистанционно, но Арсений, какого-то хрена, говорит ему чтобы тот отлежался как следует и дал офису от него отдохнуть. Шастун не дурак, чтобы воспылать чувствами к мягким ямочкам на щеках, которые появляются всякий раз, когда сотрудники приходят утром в офис и здороваются с ним и маленькой фигуркой Грута, сидящей на столе Попова. Арсений не сдерживает смешков, а Антон, глядя него в эти моменты, не может сдержать собственных. Не дурак, но клинический идиот, потому что, в общем-то, да. Он втрескался в обычные мелочи, которые можно заметить, если уделять слишком много внимания обладателю этих самых мелочей. У Антона сердце подскакивает куда-то к горлу, когда он встречается с Арсением в курилке, а тот с нежной улыбкой беседует по телефону. Из него свет так и льет, когда он мягким голосом говорит человеку по ту сторону связи: — Да-да, мам, я тоже сильно соскучился. Разберу основной завал и обязательно приеду. Я тоже люблю тебя. До встречи. И от этого его «люблю», сказанного немного дрожащим от светлой тоски голосом, у Шаста внутри что-то окончательно надламывается. Это «что-то» теплым потоком заливает все его внутренности, обволакивает каждую частичку души, что так остервенело боролась с этим нечто, но так и не смогла избежать участи сердца. Не как во сне. Лучше. Потому что настоящее. Сказанное вживую. Пусть не ему, но облаченное в слова. Арсений замечает притихшего коллегу и убирает телефон. Тень от недавней улыбки остается на его губах, и Антон чувствует себя по меньшей мере героем, потому что сдерживается и не срывается в тот же миг, чтобы сцеловать этот теплый след. Об этом, конечно же, не может быть и речи, но хотя бы в мыслях, он может себе позволить дать волю своим глупым желаниям. Шаст хватается за сигареты, пока их безмолвные преглядки не стали совсем уж неловкими, и протягивает Арсу открытую пачку. Тот удивлено вскидывает бровь, но предложение принимает, а после и поданную зажигалку. И все же молчать не получается. — В отпуск уйдешь? Арсений тяжко вздыхает и прячет мрачный взгляд за струйкой сизого дыма. — Да куда мне? Стас как свалил на больничный, так я к креслу приклеен. Кое-как успеваю все делать, но, блять, — он чертыхается, когда мелкая дождевая капля падает ему на нос, а Антон едва успевает спрятать смешок за глухим покашливанием, — я даже поспать толком не успеваю. Мне до отпуска, как до Китая пешком. — А как насчет делегирования обязанностей? У Арса взгляд настолько несчастный, что Шаст в целом согласен снять с него вообще все его заботы и заниматься ими в одиночку, только бы человек, у которого в мешках под глазами уже можно самому устроиться на ночлег, мог со спокойной душой посвятить время себе и своей семье. Арсений головой мотает, затягивается сильнее и снимает испещренные дождевыми каплями очки. Не может. Из принципов, нежелания, ответственности или еще чего, но не может. Антон криво усмехается. Тут Попов себе не изменяет. Староста группы, золотой мальчик, который даже заму своему не давал перенапрягаться – все на себе тащил. И зачетки в деканат отнесет, когда у самого в день зачета дел невпроворот, и всю группу вытянет, когда на пару кроме него никто не придет – все или при смерти лежат или работают. Шаст знает, ему об этом Матвиеныч рассказывал. Тогда он отплевывался от этого, ему до Сенькиной замечательности было лесом полем. А сейчас в груди бьется сплошное восхищение и капля сочувствия, что тот так и не научился доверять кому-то кроме себя. У них перерыв не резиновый. Закончиться должен с минуты на минуту. Но Антон уходить не хочет. Ему бы задержаться здесь на подольше, вызнать все, что накопилось за прошедшие годы. Узнать наконец, от чего Арсений-взрослый так сильно топит в себе Арсения-студента и окончательно принять эти перемены. Антон так сильно не хочет оставлять его одного. — Эх ты, Арсений. Вроде толковый, а как был очкастым пидорасом, так им и остаешься. Он не смотрит на ошарашенное лицо начальника. Только кофту на него свою накидывает, чтобы совсем не продрог на ветру в мокрой рубашке, и уходит в офис. А после этого диалога, Антон филигранно игнорирует все косые взгляды Попова, когда в редакции начинает происходить хаос. От чего-то у всех резко заканчиваются дела, и они бегут к Арсению Сергеевичу, чтобы попросить дополнительные задания, а заодно поинтересоваться, не нужна ли ему их помощь. Шаст в делах других отделов плохо разбирается, но замечает, что Журавль, несмотря на свои прямые обязанности, остервенело что-то строчит в экселевской таблице и на хую вертит все эти формулы. Ваш, который с сайтом возился последние часа три, настраивает один эску, тихо скуля под нос, что это программу создали по меньшей мере сатанисты, но никак не нормальные люди. Даже Олеська, которая обычно просто чиллит в своем кадровом отделе, вдруг начинает носиться по офису на своих десятисантиметровых каблуках с папками в руках и материть все, на чем свет стоит. В чате без руководителя происходит самый настоящий апокалипсис, но Антону ни на секунду не стыдно, когда спустя неделю замечает, что Арсений покидает офис вместе со всеми, перекидываясь с Чепурченко забавными комментариями. Он своей шалостью непомерно доволен, а короткое сообщение «Чуваки, по-моему Сергеевичу помощь наша нужна» и положительные реакции на него греют его ярче мартовского солнца. Уход начальника в отпуск всего спустя месяц, после того самого сообщения, укореняет в голове Шастуна мысль, что он, впервые за долгое время, все сделал правильно.

***

Антон обожает пиво, фифу и валяться на диване больше жизни. Вот особенно когда за окном солнышко светит, на календаре значится суббота, а из планов на день только редкие подъемы с налёжанного места, чтобы дойти до холодильника за новой порцией светлого нефильтрованного. Этот выходной обещает быть именно таким, поэтому, когда в тишине квартиры раздается звонок, Антон мысленно, очень не по-атеистски, перекрещивается. Последнее, что он хочет, так это выполнять какие-то поручения от кого-либо или встречать незваных гостей. Имя Ильи на дисплее смартфона ответов на дальнейшие дневные перспективы не дает никаких. — У аппарата. — Здарова, брат. Не отвлекаю? Антон осматривает замершую на паузе игру и по этой тишине в диалоге Макар самостоятельно все понимает и делает необходимые ему выводы. — Нет, Шаст, очередная катка в фифу не считается. — недовольное бурчание друга абсолютно не сбивает позитивный настрой Ильи. — Отрывайся от своего дивана и приезжай. У меня тоже есть твое любимое пиво, а еще приятная компания. — Что еще за компания? — ему не то, чтобы прям интересно, но по чужому воодушевлению становится понятно, что выбора у него все равно нет, так что, задавая этот вопрос, он уже роется в шкафу в поисках чего-то отдалено приличного для посиделок с другом и его «приятной компанией». — Да мы тут решили мужской братией нашей собраться: я, Поз, Матвиеныч, Андреев, Захарьин. Ну и Арс с нами тоже. — Арсений? — отдаленно приличные вещи в ту же секунду отправляются обратно в недра гардероба. — Погоди, а он то откуда? Арсений. После окончания его отпуска они практически не пересекались, что уж говорить про короткие разговоры в их излюбленной курилке. Попов возвращается из отпуска значительно свежее и расслабленнее, чем был до него, но продолжает сверлить фигуру Шастуна странным, задумчивым взглядом, которого сам Антон старательно избегает. Начальник явно понимает, что повышенная трудоспособность команды – его рук дела, но кидаться с обвинениями, предположениями или благодарностями не спешит. Он вообще пересекаться с Антоном без лишней надобности не торопится. И это не хило так разочаровывает. От одного дурацкого сухого «спасибо» в телеграмме еще никто не умирал. Да даже от простого стикера с поднятой шляпой, если так сильно не хотелось растрачиваться на буквы. Короче Антон обижается ни за что, и сам на себя за это злится. Влюбленный клинический идиот, вот он, да-да. — Да он с Серегой и Захарьиным приедет, но вообще, мужик, открою тебе страшную правду, у нас все к нему норм относились. Ты уж не серчай. — Да куда уж теперь. Ему уж, откровенно говоря, глубоко по барабану, как там все к Попову относились и относятся. Главное, что между ними топор войны зарыт, а остальное дело житейское. Хотя, неприятный осадочек ощущается, что все за его спиной с его недругом корешились, но за это Антон предъявит Макару когда-нибудь потом. Возможно. Не факт. — Ну так че, приедешь? — Да приеду. Адрес кидай. На том и прощаются, а через минуту в телегу приходит сообщение с координатами, где должна состояться попойка. По-другому назвать это сборище весёлых и находчивых язык не поворачивается. Чтож, дружеские посиделки, так дружеские посиделки. С этой мыслью он идет приводить себя в порядок: сбривает дневную щетину, моет голову, достает подаренную Славкой толстовку с инициалами, снимает с сушилки чистые огромные штаны и застывает перед зеркалом с одеколоном в руках. Нет, ну это уже точно перебор. Он же не на свидание собирается, честное слово. Хотя, пунктик о том, что на этой тусовке будет Арс, пробуждает внутренне желание предстать перед ним во всей своей красе. Но помимо объекта интереса в помещении же будут и их пацаны, а у них явно возникнет вопрос, почему на подобное камерное мероприятие Шастун пришел в таком виде, словно собирался после отправиться в клуб, чтобы кого-то там подцепить. Цеплять в клубе никого не хотелось, а вот одного конкретного человека из их компании – очень даже, но знать об этом конечно же никому не обязательно. В итоге одеколон остается стоять неиспользованным на тумбочке, а такси уже ожидает его под дверями подъезда. Когда Антон приезжает в дом Макара, все уже явно находятся под градусом и далеко не ячменного изделия. На столе расставлены бутылки из-под настоек, коньяков, вина и водки, а общее настроение собравшихся колеблется от «я трезвый как стеклышко» до «выйду ночью в поле с конем». Макар душит гостя в своих медвежьих объятиях сразу, как только тот переступает порог гостиной, за ним подтягивается Поз с рукопожатием и братским похлопыванием по плечу. Остальные нестройно приветствуют и салютуют, после чего поднимают за вновь прибывшего стаканы с пойлом. Арсений ему только улыбается и тут же возвращается к диалогу с Зоханым. Вот тебе и здрасте, блять. Вот тебе и нормальные диалоги, после затишья. — Что будешь, малой? — Матвиенко подходит к другу с пустым стаканом и окидывает стол рукой. — Бери все, что видишь. Пиво, если что, в холодосе. С одной стороны, надраться в щи звучит как отличная перспектива на вечер. С другой стороны, проваляться все оставшееся воскресенье с похмельем представляется очень уж сомнительным удовольствием, к тому же черт его знает, что его пьяное сознание отчебучит, будучи в непосредственной близости к предмету своего воздыхания. Прикинув оба эти варианта, Антон не без доли сожаления в голосе отвечает: — Спасибо, Барбарисыч, я до кухни метнусь. Тот не без тени сарказма в голосе усмехается: — О завтрашнем дне думаешь? Похвально. Эй, Арс, — тот поднимет слегка захмелевший взгляд на зовущего, и Антона сметает волной лености и легкой игривости в чужом взгляде, — хороший у тебя сотрудник. В понедельник бодрее тебя будет. Арсений вновь смотрит на Шастуна и губы у него растягиваются в небрежной, обаятельной улыбке. — Ага, хороший. — тянет тот, не сводя взгляда с «сотрудника». — Даром что чмо лопоухое. — и опрокидывает в себя очередной стакан. Кажется с вином. Все застывают, не понимая, как реагировать на подобное высказывание, а Арсений лишь пристально наблюдает за чужой реакцией. Антону становится смешно. Господи, серьезно? Этот жук так долго ждал возможности, чтобы вернуть ему шпильку из их прошлого диалога? Он награждает Попова одобрительной ухмылкой и поднимает большой палец вверх. — Вы забыли добавить, что я толковый, Арсений Сергеич, но засчитано. Антон гордой походкой удаляется за своим пивом, спиной ощущая довольный взгляд синих глаз, провожающий его в глубь квартиры.

***

Застолье проходит отнюдь недурно. Пацаны вспоминают лучшие годы, травят байки, жалуются на проблемы взрослой жизни и чувствуют себя пьяными и до безобразия счастливыми. У всех находятся совместные истории, которые перетекают в чужие не менее увлекательные рассказы и, кажется, что в эти минуты, они возвращаются в лихие годы, когда море было по колено, а горы можно было обогнуть одним прыжком. — Нет, а я вот до сих пор не сращиваю, какого хуя вы так цапались все годы? — неожиданно спрашивает Андреев, а парни охотно кивают, соглашаясь с ним. — Нормальные же мужики, а срались как две истерички. Виновники обсуждения обмениваются короткими взглядами, а собравшихся вдруг прорывает на чистосердечные признания. А может и вопль души, тут как посмотреть. — Вот ты, Шаст, все ходил и бубнил себе под нос «Попов это, Попов то». Жития он тебе прям не давал. Ну разъебал он твою зажигалку, ну и что? Ты все равно на следующем перерыве в киоске новую купил, а ходил потом годами с такой рожей, будто он не жигу сломал, а мать твою похоронил. — Про мать было лишнее. — только и буркает в ответ Антон, делая новый глоток. Не нравится ему эта тема. Смысл ворошить прошлое, если оно там и осталось. — Это еще что, — влезает в диалог Зохан, напрочь игнорируя недовольный вздох Арсения, — вон этот: ходил чуть ли не с пустырником в обнимку, когда мимо тебя проходил, а когда ты в курилку неделями не заходил, причитал как старая бабка, что ты с такой посещаемостью вообще до диплома не доживешь. Я уж и понять не мог, то ли он злорадствует, то ли всерьез переживает, что тебя отчислят. Компания разражается хохотом, а Антон в этот момент с отчаянным неистовством пытается встретиться глазами с Поповым и понять, действительно ли тот щеголь волновался за него. Арсений его взгляд игнорирует с завидным упрямством, не отрывая своего от пустого стакана. — Да Шастун не лучше. Ты, Арс, когда на выпускной не пришел, этот придурок ходил и дергался весь вечер, что ты, говнюк такой, обещал ему праздник испортить, а сам даже не явился на него. А он такой грандиозный план обдумывал, как твой красный диплом выкрасть и с помощью баллончика с синей краской ему цвет обновить. Что-то в позе Арсения меняется, и он наконец смотрит на Антона в ответ. Неизвестно откуда взявшаяся надежда в чужих глазах, заставляет Шастуна подскочить с места, схватиться за пачку сигарет и кинуть друзьям спешное «я на балкон». Они же, сука, правы. В стенах универа не было ни дня, когда бы эти двое не сталкивались и не материли существование друг друга. Антон отказывается признаваться даже себе, что даже тогда, когда Арсения не было рядом, он все равно думал о нем. Да, о том, как испоганить ему жизнь, но он же, блять, правда думал. И если это заметили даже сторонние наблюдатели их конфликта… Прохладный ветер заставляет поежиться, когда дверца балкона захлопывается за ним с тихим скрипом. В пепельнице уже лежит целый ворох окурков, и все равно этот ворох оказывается меньше, чем тот, что поселяется в его голове. На чистом небе горят первые слабые звезды, а большой месяц луны освещает город не хуже горящих фонарных столбов. Тепло. Чувствуется, что весна полноправно вступает в свои владения. Арсений сегодня без очков. Интересно, у него глаза еще не устали от линз, или он предпочел сегодня прийти в бюджетном костюме крота? Может поэтому его взгляды были такими острыми и внимательными? Пытался рассмотреть окружающих при отсутствии обыденной резкости? Антону думать о своих мыслях и поступках в прошлом страшно. Страшно подвергать анализу собственные действия и рассуждения. Все, что касалось Арсения тогдашнего. Он же их сравнивал. Он же откуда-то точно знал, каким был Арсений-студент и примерно понимал каков сейчас Арсений-взрослый. Знал все его активности, всех его друзей, все его успехи и невзгоды. Помнил его застарелые злобные обещания и, черт его раздери, обижался спустя годы, что он их не выполнил. Дурацкий диплом. Гребанный четвертый курс, в котором ехидного, но такого привычного Арсения вдруг безжалостно вырвали из страниц его, Антона, биографии. Куда он делся? И почему Антон не задался этим вопросом раньше? И как спросить его об этом теперь? — Ты бы хоть прикурил, а то стоишь тут, словно просто нашел предлог сбежать. От приятного, хриплого голоса по коже бегут мурашки. Он не оборачивается, когда знакомая тень просачивается между ним и балконной дверью, а только подает новую сигарету, чтобы гость смог ее прикурить. Арсений закладывает предложенную сигарету за ухо, вынимает изо рта соседа его собственную, подпаливает ее кончик огнем и прикуривает, выдыхая струйку дыма. Не цыганочка, но косвенный поцелуй. От понимания этого сердце у Антона в груди болезненно вздрагивает. Арс делает полноценную затяжку и возвращает сигарету ее обладателю. Кончики его пальцев на долю мгновений касаются чужих потрескавшихся губ. — Значит ты помнил? Не вынимая сигарету из зубов, Шаст делает глубокий вдох. — Про твое обещание подсыпать мне слабительного на выпускном? Обижаешь. Конечно помнил. — после новой затяжки, он вновь тянет сигарету собеседнику. Тот не отказывается. — И жутко кстати разозлился, что золотой мальчик не сдержал своего слова. Сбоку слышится сдавленный смешок. — Золотой мальчик? Антон поворачивается и вглядывается в чужое лицо: в смешливые лучики, исходящие от уголков глаз; в слегка наморщенный лоб; в трогательный излом бровей и мягкий надлом губ, которые обхватывают никотиновую дрянь, которой здесь не место. Это же не холеный «Ротманс», который тот обычно курит. Даже не тот дурацкий «Бонд» с арбузной кнопкой, из-за которого от Арса всегда воняло химозным, сладковато-горьким запахом, но который удивительно подходил ему. Всего лишь дешёвый «Парламент», которым Антон провонял уже от кончика волос и до кончиков пальцев. И который теперь пропитывает запах Арсения. Близко и так далеко. Невозможно красиво, как не передать ни в одном сне. Дьявольски притягательные черточки, каждая из которых – строжайшее табу, к которым нельзя не то, что прикоснуться. Возможно даже смотреть так, как он смотрит в этот самый момент. — Где ты был? На выпускном. Весь тот последний год. Сразу после выпуска. Куда же ты исчез? Арсений задумчиво рассматривает окрестности и хмурые морщинки очерчивают его лоб. Он вновь протягивает Антону почти докуренный фитилек и тот подхватывает его своими губами, едва ощутимо касаясь ими мягких подушечек чужих пальцев. Ворует касания, которые ему при других обстоятельствах были бы недоступны. Отворачиваться больше не хочется. Картина перед ним куда красивее раскинувшегося за окном пейзажа. И Арс поворачивается к нему в ответ. А около радужки его глаз проступает едва заметная полоска. Значит все-таки в линзах. — Это долгая, неприятная история, которой я не в настроении делиться. Скажем так, произошла некоторая смена ориентиров, неудачные отношения и на перепалки с тобой у меня не осталось времени, уж прости. — Отношения? Но я не замечал, чтобы ты ходил с кем-то и обжимался по углам. Арс недовольно цокает языком и вынимает из его губ тлеющий окурок, опустив его в пепельницу. — Я умел хорошо скрывать партнера. «Партнера». Он не сказал девушку. Разве при упоминании бывшей, ты не обозначишь ее как-то иначе, чем просто бесполое «партнер». Вопрос только в том, была ли этим человеком – девушка. Возможно, это алкоголь настолько затуманил его разум, а возможно Антону просто хочется, чтобы его нелепые выдумки оказались близки к истине. Потому что, если это правда, то это означало, что у него есть хоть и крохотный, но все-таки шанс. — Ради чего? У тебя отбоя от поклонниц не было. Показал бы им, что вакантное место занято, они бы отстали. Или тебе нравилось такое повышенное внимание к своей персоне? — он поигрывает бровям, а Арсений недовольно сощуривает глаза. — Ты за кого меня принимаешь? Не нравилось мне, но и использовать своего… — опять эта заминка и ощущение недосказанности напополам с израненной уязвимостью, — любимого человека в качестве щита от обожательниц было как-то так себе, не думаешь? — Думаю. А еще я думаю, что это не единственная причина, по которой никто не был в курсе с кем именно ты в отношениях. Раздражённый стон, сорвавшийся с чужих губ, пронимает Антона до костей. В другой бы плоскости и с другими эмоциями это стало бы лучшим звуком, который он слышал за последнее время. Сколько они тут стоят? Минут десять? Двадцать? Час? Время утекает с пугающей скоростью и скоро их обязательно хватятся, но Антон готов забаррикадировать балконную дверь, если это гарантирует то, что никто не потревожит их во время столь необходимых откровений. — Ты всегда, блять, такой сообразительный, когда тебя это не касается? — Нет. Думаю, я достаточно сообразителен только тогда, когда это касается тебя. Смело. Откровенно. Как лобовое столкновение с мчащейся по встречке фурой. И все-таки шанс на увиливание остается. Мизерный, но он еще есть. Арсений вздрагивает. То ли от завывающего ветра, то ли от искренности, сочившейся из этих слов. А после отворачивается к окну. — Пиздеж. Ты как был дураком, так им и остаешься. — А может ты просто и не пытаешься посмотреть на меня иначе? Он тянет руку и касается чужого уха, обводя мочку, ласково огибая хрящики и наконец вытаскивая убранную за него сигарету. Осторожно и неспешно проходится ладонью по линии от скулы до подбородка, растягивая момент касания на столько, на сколько это физически возможно. Задавая вопросы и получая ответы на свои собственные. Касание расстоянием от одного удара сердца до расширившихся зрачков. Вдох длинной в одну крохотную вселенную и чиркающую в ней зажигалку. Дым, сквозь который можно не увидеть, почувствовать, как дергается кадык, а алые брызги затапливают кожу прикрытых курткой плеч. Выдох. А они до сих пор не играют в любимых. — Слушай, Арс, я… — Спасибо. Секунду назад он был у окна, а уже сейчас он находится так преступно близко, что в поле зрения остается только кусочек алой щеки и прикрытое веко. Ладонь с подожжённой сигаретой падает вниз. Арсений целует его. Невесомо. В самый уголок губ, больше даря свое тепло щеке, нежели потрескавшимся губам. Прикосновение, что способно остановить время и разогнать до бешенной скорости пульс одновременно. Антон и сам прикрывает глаза и отдается воле момента, боясь спугнуть столь желанное видение-реальность своим рвением. Практически не дышит, лишь размыкает немного губы, но не настаивает, когда не чувствует отдачи с противоположной стороны. Ему этой минуты, вырванной у самой жизни, хватит с лихвой, даже если такая минута последняя в его жизни и Арс больше никогда не рискнет повторить ее. Он вытерпит. Должен. Это его расплата, за прежнюю недальновидность. Когда Арсений отстраняется и практически скрывается за дверью, Шастун запоздало окликает его. — За что ты благодарил меня? — За встречу с мамой. На балконе много дыма, за окнами слепящая луна и небо широкое, а у Антона на лице улыбка, что способна своим светом озарить планету еще на несколько темных часов, и урчащий под ребрами некогда хищный зверь.

***

Если раньше было трудно, то теперь становится практически невыносимо. Потому что тот вечер был. Разговор на балконе, сигарета одна на двоих и луна были. И поцелуй тот тоже был. Никто из них не возьмётся отрицать наличие хоть чего-то из этого списка, потому что перечеркнуть одно, значит перечеркнуть и все остальное. А они оба не готовы к этому. Вот только и говорить о том, что произошло на том самом балконе, они тоже оказываются не готовы. Как минимум Арсений. С вечеринки он уходит не дождавшись возвращения Антона, а после, в стенах офиса, избегает его как чуму: в курилку уходит тогда, когда у Шаста физически нет возможности слинять с рабочего места; за кофе забегает в промежутках, когда в кафетерии стоит такой шум и гам, что подойти к нему и не привлечь излишнее внимание – задачка со звездочкой; а с работы уходит тогда, когда в офисе уже никого нет. Антону бы волноваться, что тот опять себя в работе хоронит, но слышит смешливое замечание от Ирки, что босс параллельно с делами на ВБ сидит и корзину забивает, и успокаивается. Не совсем, но все же лучше пусть так, чем опять эти его мешки под глазами рассматривать. Арсений за ним исподтишка наблюдает, когда думает, что Антон не замечает. Смотрит пристально, словно рассчитывает что-то, но подойти не решается и в глаза напрямую не смотрит, избегая. Точно боится обжечься о пламя обиды, непонимания или осуждения в чужих глазах. Антон не испытывает ни первого, ни второго, ни третьего. Ему бы в себе окончательно разобраться и решить – готов он дальше идти или пьяным недо поцелуем можно ограничиться. Внутри себя сразу понимает – хочется большего. И разговоров таких, от которых душу наизнанку. И тихих вечеров, когда вместо слов одни лишь касания. Стабильности хочется и родного человека под боком. Слишком долго он хотел подобного, чтобы теперь пасовать и облачать тот бесценный момент бесчувственным «оплошность». Он об этом Арсу и говорит. Не прямо, нет. Пойди еще вылови этого мастера спорта по прядкам в открытом офисе. Лишь заносит ему необходимые документы по последним техническим характеристикам сайта и рядом оставляет записку с лаконичным: «Я ни о чем не жалею. Поговорим?» и ждет. Ждет, на самом то деле хоть чего-то: отказа или даже сухого приговора «ошибка». Он просто занимает позицию наблюдателя и больше никак не давит. Первый шаг он сделал, посмотрим, сделают ли шаг ему навстречу. Когда под конец рабочего дня в личку в телеграмме приходит сообщение, Антон едва сдерживается от победного возгласа. Буквы складываются в заманчивое предложение «задержишься?», и Шаст выпроваживает коллег с видом самого несчастного человека, у которого еще столько дел, что он спать ночью спокойно не сможет, если все не доделает сегодня. Ваш крутит у виска, как бы оценивая психическое состояние товарища, пока Журавль с Олесей хитро улыбаются и утягивают его поскорее за дверь и все же оставляют его одного. Более Антон не медлит. Офис начальства встречает его светом настольной лампы и приглушенным светом от ноутбука. Рядом стоит кружка из-под кофе, около него валяется плитка шоколада, а сам Арсений сидит за ноутбуком и бессмысленно водит взглядом по монитору. Это становится очевидно сразу, потому что как только стеклянная дверка тихо захлопывается за вновь пришедшим, он тут же поднимает глаза. Антон замирает в проходе, и отчего-то вся эта ситуация безумно сильно напоминает ему день, когда он пришел сюда впервые на собеседование. Он, ни в чем не уверенный, встречает Арсения и понимает, что совершенно не представляет, чего может от него ожидать. Вот видимо колесо и замкнулось. Может быть Арсений – его личный кармический урок на эту жизнь, как сказала бы Олеся и, возможно, оказалась бы права. Но Арсений ломает шаблон их первой встречи и встаёт со своего места. — Антон. — Арсений Сергеевич. Тот морщится от такого обращения и снимает очки. У него вид абсолютно сокрушенного человека, который нуждается в месте, где не будет штормов, цунами и других катаклизмов. Прямо сейчас он выглядел как тот, кому до потери пульса нужен отдых. Привал. Тихое место, где никто не полезет к ошмёткам его души и не разорвет их на еще более мелкие лоскуты. Антон соврет, если скажет, что не хочет стать для Арсения таким местом. — Присядешь? Антон кивает, но садиться не стул за столом переговоров, а на рабочий стол начальника, в метре от него самого. Терять ему уже нечего. Горит сарай, гори и хата, как говориться. Вероятно, если его сейчас отошьют, он просто подпишет увольнительный по собственному желанию и больше ни одна жизненная перипетия его с Арсением не сведет. На вздернутую в удивлении бровь Шастун пожимает плечами. — Я не на собеседовании, мы уже пятнадцать минут как не на работе, следовательно, я не твой подчиненный, а просто айтишник с дворовыми нравами, а ты мужчина, который мне нравится, так что уж извиняй, вести себя буду соответствующе. Ничего себе. А что, можно было вот так прямо с места в карьер выпалить вообще все, что на душе лежит? Кажется, у Арсения в голове бьется ровно та же самая мысль. Он открывает рот и тут же его закрывает, клацнув зубами. Видно, пытается придумать достойный ответ на подобную провокацию. Достойные ответы тут никому были нахуй не нужны, если уж быть до конца честным. — Арс, не выдумывай. — темно-синие глаза впервые за долгое время так открыто смотрят в ответ, что во рту мгновенно все пересыхает. — Я сказал то, что думаю. Так и ты скажи, что думаешь. Ошибка? Ок, я приму это и больше не буду тебе досаждать. — про увольнение говорить пока не решается, да и не о нем сейчас. — Еще не разобрался? Хорошо, торопить не стану, время дам, но не жди, что буду тихо сидеть в сторонке и ждать. Заебался пассивно воздыхать и накручиваться, честно. Кофе носить буду, с делами помогать на столько, на сколько мозгов хватит, не знаю, как там еще сейчас ухаживать принято. — говорит, а у самого голос слегка подрагивает и бахвальство в щепки разлетается, когда на чужих губах поселяется тень неловкой улыбки. — Готов попробовать? Ну и супер, тогда все то же, что и в предыдущем пункте, только еще и за пределами работы, с разговорами, совместными планами и хорошим сексом. — он делает глубокий вдох, словно перед длительным заплывом, и кривит губы робкой усмешке. — Ну так что? Арсений смотрит. Жадно разглядывает каждую деталь на лице напротив. Ищет насмешку, подтверждение тому, что Шастун все это говорит не всерьёз. Пытается разглядеть двойной смысл сказанных предложений и рассмотреть за всем этим не более чем затянувшийся розыгрыш. И не находит. Потому что этот Антон сейчас – нараспашку. Не запертые вовремя окна, которые раскрываются и сносят тебя порывом теплого летнего ветра, с примесью белоснежного пуха с мостовых и слабыми освежающими брызгами с близ протекающей речки. В его словах лишь болезненная искренность с отблесками старых сожалений и сломленных щитов выдержки. Весь он, от ярко-зеленых глаз до сигаретного шлейфа – выстраданная, но более не сокрытая откровенность. И Арсений это видит. Он не подходит ближе, но и не отходит. Сохраняет между ними дистанцию в этот несчастный метр, но наконец перестает молчать. — Хочешь честно? — он поднимает бровь и что-то в его тоне заставляет Антона напрячься и несмело кивнуть. — Я любил тебя все те три чертовых года в универе. Если у Шастуна когда-то спросят, как ощущается микроинсульт, он, вероятно, назовет именно этот момент. Ощущение, что кислород полностью исчез на всей планете и так сильно хочется сделать вдох, но это не представляется возможным буквально на физическом уровне. Легкое удушье, с обостренной тахикардией и дрожью во всем теле. Простые слова. Одно предложение, которое вполне может стать причиной его смерти. Но он ни единым звуком не позволяет себе прервать чужие слова. — Грызся с тобой по любой мелочи только потому, что это был единственный способ хоть как-то заполучить твое внимание. Выносил мозги окружающим, как меня корежит от одного твоего вида только для того, чтобы ненавидеть себя каждую ночь за то, что ты приходишь в мои сны и делаешь то, чего бы никогда не сделал вживую. — от злобы в его голосе хочется съежится до состояния молекулы, но Антон терпит, яростнее сжимая руку на уголке стола, и молчит. — Клянусь, самым отвратительным было то, что я знал – в мире за стенами университета меня для тебя не существовало, в то время как ты преследовал меня всюду. А потом появился Саша. — голос Арса делается практически бесцветным в сравнении с прошлой яростью, что жгла его легкие, и Антон полностью обращается в слух. Он уже представляет, что это за Саша. — Хороший, отзывчивый, со своими тараканами в голове, но который готов был принять моих собственных. Я к тому моменту так чертовски устал от этой беготни за собственным хвостом, что мне показалось, что я заслужил того, кто полюбит меня. И я сдался. Оставил наши с тобой игры и погрузился в нового человека. Даже влюбился в него. А потом случилось вот это. — он обводит рукой стены ночного офиса и оседает на стул, прижимая напряженные пальцы к вискам. — Отец хотел, чтобы я взялся за его дочернее издательство и возглавил его не хуже, чем он. Дал мне свободу творчества, начисто проигнорировав то, что я никогда не хотел работать в чем-то подобном. — Ты ведь журналистом хотел стать. Антон и сам не знает, откуда всплыло это воспоминание. Арсений учился на факультете пиара и связей с общественностью, но его многочисленные статьи публиковались в медиацентре их вуза, и он какое-то время даже был ведущим некоторых программ. Арсений кивает. — Хотел. А отцу было некому передавать бразды правления, так что мое мнение его мало заботило. А дальше по накатанной: учился, параллельно стажировался под его началом и в дополнении к этому пытался строить отношения. Времени ни на что не оставалось, но зато отец был доволен, отметки не ухудшались, а Саша… он все понимал. Говорил, что так правильно, что вот сейчас, еще немного, и все обязательно наладится. Арс поднимается из-за стола, подходит к кулеру и наливает два стакана воды. Один выпивает залпом сразу же, а второй протягивает Антону. Тот напиток принимает, но осушать содержимое не торопиться. Бережет для лучшего случая. А Арсения опять садится на стул. Едва различимый свет от настольной лампы подсвечивает его воспалённые глаза и напряжение в каждом мускуле и Антону неиронично сильно хочется сделать хоть что-то, чтобы натянутая струна в чужом теле хоть немного ослабла. — Мне не хотелось ждать. Я утрахивался вусмерть, Шаст. Приходил домой, писал эти гребанные лекции и заваливался спать, потому что иначе, я бы просто часами стоял на балконе и орал от бессилия и злобы. Мне некуда было девать все эти эмоции, потому что, ну, а когда? Да и кому? Отцу, которому срать с высокой колокольни? Матери, у которой своих забот невпроворот, но которая продолжала делать вид, что все в порядке, лишь бы я не волновался? Саше, с этим его вечным «ну потерпи»? Заебался я терпеть. И сорвался. После получения диплома увидел, как ты с какой-то девкой в обнимку тащишься к туалету, не замечая никого вокруг, и вспыхнул. Антон ту девчонку помнит плохо. Он, естественно, перед мероприятием выпил с пацанами полторашку пива, а та брюнетка затесалась к ним в компанию, потому что была чьей-то одногруппницей, и сразу подсела к нему. Ему было пофигу: он был пьян, ему вот-вот вручат диплом, а вечером ему скорее всего перепадет неплохой одноразовый секс, если он потерпит ее всего ничего. По прошествии пары лет он даже с дулом у виска не вспомнит, как ее звали или на каком направлении, она училась. — Арс… — Мы расстались. По моей инициативе, потому что я понимал – ни хрена у нас выйдет. И не потому, что он плохой, а потому что у меня с ним эмоций ноль. Потому что то, чего ты добивался одной тупой фразочкой, он не мог вызвать и тонной комплиментов. Мне не нужны были сладенькие увещевания о том, что я молодец и со всем справлюсь. Мне было необходимо, чтобы меня распаляли и заставляли биться и добиваться нового, потому что это то, что делал ты и это каким-то образом всегда работало. Но университет кончился, а вместе с ним исчез и ты. Антон не знает об Арсении-студенте ровным счетом ничего. Ни о его битвах, ни о его стремлениях, ни о нем самом. Он жил в своем воображаемом пузыре из маниакальной неприязни и думал, что тому мальчику-зайчику все достается пусть и за упорство, но с такой легкостью, с какой он сам мог только бамбук курить. Ему того Арсения обнять хочется нестерпимо. Показать мир без давления семьи, без разбитых ожиданий и надтреснутого сердца. Арсения не студента, мальчишку, хочется взять за руку и провести через все то дерьмо, что он вынес, с крепкой опорой в виде своего плеча и остаться на его стороне. Арсений-взрослый показывает ему израненное от обид рваное сердце и в эту секунду Антон готов отдать этому мужчине свое целиком и без остатка. Забрать его собственное, чтобы укрыть в тепле и заботе под собственным ребрами, и дать время восстановиться, залатать старые шрамы и вернуть практически невредимым. А если позволит – оставить себе насовсем. — И тут ты вдруг опять появляешься. Улыбаешься направо и налево, разговариваешь на равных, даришь подарки, помогаешь там, где тебя не просят, говоришь о том, что втюрился и ждешь, что я смогу так быстро в этом разобраться и дать тебе ответ? Антон ответа не ждет. Он его видит прямо перед собой. Замечает в лихорадочном дыхании, искусанных губах и бегающих глазах. Он ставит стакан с водой на стол, сползает с лакированной столешницы и садится на колени у чужих ног. Человек перед ним замирает, обращаясь неподвижной статуей, и только шумные вдохи и выдохи остаются источником звука в темноте помещения. — Прости меня. — Дурак? За что ты извиняешься? — За то, что раньше не понял, что люблю тебя. Он обхватывает чужие подрагивающие руки и оставляет на них дорожку теплых поцелуев. От аккуратных ногтей скользит к запястьям, изнеживая каждый дюйм настолько необходимого сейчас тела. Проводит кончиком носа по ладони, трется, точно дворовый кот, что нашел самые приятные руки, от которых так и веет заботой и уютом. Это ведь правда была она. Спрятанная в жесткий панцирь из страхов, предрассудков, традиционных ценностей и кризиса ориентации. Нельзя быть настолько поехавшим на ком-то, не имея к нему и огарка привязанности. Невозможно всю жизнь бегать за юбками, чтобы потом ни с того ни с сего оказаться любителем колючей щетины и крепкой груди. Это все Арсений. Всегда был только Арсений. В ядовитых словах, глупых, ярких шмотках, сумасбродных идеях и с целой энциклопедией в голове. То, что сам Антон так отчаянно пытался найти во всех своих последующих любовниках и что никогда больше не мог собрать воедино в одном человеке. Потому что такой человек только один. И именно у него в ногах он сейчас просил прощение. — Шаст, прекращай, встань. — Арсений старается выдернуть ладони, но Антон лишь сыто склабиться и хватку не ослабляет. Кончиками пальцев выводит плавные круги на запястьях и никак не меняет силу, с которой держит чужие руки в своих. Потому что, если Арс и правда хочет, чтобы его отпустили, ему нужно приложить всего-то каплю усилий. Антон не станет насильно его держать, но если ему позволят – никогда больше не отпустит. — Я не прошу тебя сказать, что ты готов встречаться со мной. Я лишь прошу сказать, что возможно однажды ты сможешь простить меня за наше прошлое. Он не заставляет его давать обещание, которое тот не сможет выполнить. Он просто просит дать ему надежду. Но, конечно же, когда речь идет об Арсении, все не может быть просто. — Какой же ты долбоеб. С этими словами Арсений окончательно вырывает руки из чужого захвата, но вместо того, чтобы встать со своего кресла и уйти, он вдруг оказывается на полу перед лицом пораженного Шастуна, хватается за полы его пиджак и целует. Жалящий, лишающий мыслей, воздуха и каких-либо эмоций кроме всеобъемлющего удовольствия поцелуй, в корне отличается от того, которым они обменялись на балконе в квартире Ильи. Касание губ на балконе имело привкус мятного дыма, хрустальной надежды и полусладкого вина. Поцелуй в тени офиса отдает горячей нуждой, горьковатым кофе и безграничной свободой. В этом сплетении языков нет ничего даже отдаленно похожего на трепет или робость первого раза. В нем сквозит сила, страсть, бешенный напор и почти крик: «а дальше что?». Маленький взрыв, что оседает пеплом и гарью на губах, жжет легкие и дарит освобождение. Стирает старое, давая новому возможность однажды расцвести в полной мере, погребая под собой остатки из старых упущений. Антон хватается за чужую рубашку, сжимает широкие плечи, кусает распухшие губы и плавится под жаром чужого тела. Запах Арсения въедается в его легкие, и он пораженно вздыхает, когда ощущает, как в привычные нотки знакомого парфюма вплетается аромат его дешёвых, но таких родных сигарет. Арсений ведь ненавидит этот запах. Он не благородный, не оставляет тонкий горьковатый шлейф позади себя. Он пахнет потерянной юностью и первой ссорой с родителями, но чувство ностальгии, которое тот дарит, с лихвой перекрывает эти незначительные неудобства. Арсений, на самом-то деле, безумно этот запах любит. Оттого и принимает коробочку «Парламента», когда предлагают подожжённый фитиль на промозглом ветру в курилке. Оттого и целует сейчас так неистово, словно в этом заключается вся суть мироздания. Потому что любит. Язык Антона скользит ниже, вылизывает шею, прикусывает шелковую кожу, впитывая внутривенно их смешавшийся запах и сердце опаляет жаром, когда сверху доносится задушенный стон. Во сне это было и в половину не так возбуждающе, как наяву. — Ты дурак, Шаст. Абсолютно беспросветный идиот. — любые слова из этого рта, сказанные с таким придыханием и вожделением, в голове Антона автоматически откладываются в подсознании на полочки лучших музыкальных композиций, которые только могли видеть свет. Он поднимается любовными росчерками обратно к лицу, прихватывает опухшие губы своими в еще одном головокружительном поцелуе, а после, с чувством абсолютного детского восторга ласково прикусывает кончик носа-кнопки зубами. — А ты пиздун. И золотой мальчик. И пидорас очкастый. — он сопровождает каждое оскорбление аккуратным чмоком в каждую досягаемую часть, а после задерживается напротив глаз, прижимаясь своим лбом к другому. — И все равно я хочу быть с тобой. Он чувствует, как прохладные пальцы вплетаются в его волосы и больше чувствует ответ на своих губах, нежели слышит его. — И я. Я тоже хочу быть с тобой. Если у Антона когда-нибудь спросят, чем пахнет любовь, он без раздумий ответит, что она имеет горьковатый оттенок табака и запоздалой, но сбывшейся мечты.